Где-то во времени. Часть третья

Тут я готов был с ней поспорить. Заблудиться можно, когда есть кто-то, кто тебя ждёт. Или какая-то точка, из которой ты вышел и хотел бы вернуться. Но лес казался абсолютно самодостаточным, будто и не нуждался ни в ком, кроме себя. И я готов был поспорить, что не было в нём ни людей, ни городов, ни деревень, ни машин. Мы даже ни одного животного не встретили или следов их присутствия. Только деревья, трава и насекомые.

Оставшаяся карта вояк теперь точно была бесполезной. Загруженная в голову информация больше не обращала внимания ни на один из отмеченных миров. Нат ещё раз напомнила, что подобные карты составляются только для конкретных кластеров и тех, кто понимает, что в нём к чему. Мы же, скорее всего, опять оказались чёрт знает где.

С одной стороны, появилось время на разговор. С другой — мы, словно сговорившись, делали всё, чтобы его избежать. Просто поочерёдно сидели за рулём, продираясь между деревьями. Теперь же ехали ещё медленнее, и впереди, прокладывая маршрут, шёл пеший дозорный.

Произошло это после того как буханка пару раз ухнула в огромную рытвину, невидимую из кабины из-за сливающейся в сплошной фон массы травы и веточек.

Первые две ночи спали в машине, опасаясь появления хоть чего-нибудь. Дежурные разводили большой костёр в отдалении, чтобы пламя не слепило часового. А тот, в свою очередь, мог видеть всё, что происходило на границе света. Все эти премудрости объясняла Нат, действительно взявшаяся за нашу подготовку. И это было хорошо. Без дурацких шуток и комментариев, конечно, не обходилось, но делалось это скорее по привычке и без задора.

На третий день мы упёрлись в широкий ручей, звонко журчащий холодной водой в промытом грунте. Вишняков тут же устроил день чистоты, поручив мне заняться стиркой и систематизацией всей имеющейся одежды. Пожалуй, это был первый день, когда на наших измученных физиономиях наконец-то мелькнули подобия улыбок.

Мы даже обсудили вариант, что если двигаться по течению ручья, то есть шанс выйти на место, где он впадает в какую-нибудь речушку. Во всяком случае, я не исключал такой вариант. И если продолжить двигаться уже вдоль течения реки, то вполне можно выйти на обжитой участок. Нам такая логика казалась очевидной. Но медальоны всё равно указывали другое направление, а впустую жечь горючку, рискуя остаться без верного Боливара, никто не хотел.

В этот же день Нат подняла тему, которая давно напрашивалась сама собой. Тему запахов. В очередной раз объяснив, что больше всего её сводят с ума запахи крови, она всё же попросила следить за собой. Особых проблем в обозримом будущем не наблюдалось. В мире гитар мы загрузили несколько больших пластиковых канистр для воды и целую коробку шампуней, мыла, зубной пасты и прочих принадлежностей. Но её скептический взгляд дал понять: этого мало. И тут Бабах проявил недюжинную смекалку, вспомнив тот день, когда девушка зашивала ему рану.

Изрезав ненужное покрывало, он замочил тряпки в «Белизне», которую мы прихватили ещё в первом мире. Отбежав за ближайшее скопление деревьев, он быстро обтёрся и вопросительно уставился на девушку. Та довольно кивнула, сделав поправку на то, что когда есть морковка с сахаром, в этом нет необходимости, так как вкус этого «изысканного» блюда действительно притуплял чувствительность рецепторов. Но запасы моркови кончились, и Нат, вздохнув, добавила:

— Так, давайте сейчас без глупого смеха и непонимающих взглядов, хорошо? — она выставила перед собой руки, медленно пошевелив ладонями, словно пыталась прижать воздух к земле.

— Хорошо, — тут же отозвался я.

Курящий Гарик прищурился.

— В смысле, странных реакций? — без напора насторожился Вишняков. — Ты о чём?

— Я о том, что вам двадцать, девятнадцать и восемнадцать лет… — максимально спокойно начала девушка, поочерёдно указав пальцем на меня, Гарика и Вована. — Я отлично различаю запах крови, и он… Скажем так, особенно волнует… Я же объясняла, на что переработка заводит чувство выполненной миссии у кровохлёбов. Чёрт, мне самой от этого не по себе, но ничего не поделаешь. Так вот, органические запахи для меня очень сильны…

Мы внимательно смотрели на девушку. Лично я — на то, как мерцают её глаза.

— Органические… — многозначительно повторила Нат и, обхватив пальцами руки воображаемый стержень, легонько потрясла получившейся курожочек в воздухе.

Гарик тут же прыснул, чуть не подавившись облачком дыма.

— Фу ты, ну ты! — воскликнул Вишняков, всплеснув руками.

Я невольно кашлянул в кулак и переступил с ноги на ногу.

«Да, неловко получилось, — протянул внутренний голос. — Что ж, надо отдать должное тому, с какой корректностью Нат об этом говорит. Если бы она ещё и пинала нас на тренировке со столь же трепетным отношением, было бы ещё лучше. Впрочем нет. Тогда мы ничему не научимся.»

— Так, я всё понимаю, — выдохнула брюнетка, снова похлопав воздух. — Это естественно, а способов как-то это всё приглушить у нас нет.

— А это обязательно надо приглушать? — похихикивая, уточнил Мезенцев.

Нат метнула в него укоризненный взгляд, но без агрессии.

— Просто отходите подальше и… И не возвращайтесь потом минут тридцать. Хорошо? Водичка, мыльце… В целом, для общей гигиены лишним тоже не будет.

— Хорошо, всё понятно, — внезапно максимально серьёзно и собранно закивал Гарик. — И ещё, когда идёте, берите с собой оружие. В силу того, что его у нас мало, дежурным стволом… Чёрт, неоднозначно прозвучало, будет Бабахская «Сайга».

Вишняков открыл было рот, чтобы возмутиться, и посмотрел на Мезенцева, но тот прервал его, подняв вверх палец.

— Это хорошо, что все мы здесь взрослые люди, — продолжил он. — Для понимания ситуации предлагаю ввести код на это дело…

— Чего? — всё же перебил Вишняков.

Я искоса посмотрел на Нат, стараясь из последних сил не подавать виду, насколько мне сейчас неловко. Хотя я физически чувствовал, как щёки наливаются краской. Брюнетка же явно из последних сил сдерживала улыбку. Но всё же эмоции оказались сильнее, и она прикрыла рот ладонью, давая волю мимике.

— А того, — максимально серьёзно продолжил Игорь. — Вот ты, Вован, готовишь скажем. «Сайгу» к дереву прислонил. Подходит Палыч, молча хватает её и уходит. Твои действия?

— Почему сразу Палыч? — стараясь говорить рассудительно, уточнил я, но теперь прерывающий возмущения палец ткнул в меня.

— Так что ты сделаешь?

Вован на секунду задумался.

— Спрошу, куда потащил.

— Вот, — кивнул Винчестер. — И возникнет неловкость. Поэтому, когда берём, говорим кодовое число, сорок восемь, и всё. Никаких вопросов. Ясно?

— Сорок восемь — половинку просим, — думая о чём-то своём, автоматически ответил Бабах.

— Хорошо, сорок два, — поправил Гарик.

Я лишь кивнул, глядя куда-то в сторону, лишь бы не встречаться ни с чьим взглядом.

— Сорок два, — с недовольством повторил Вовка. — Руки потом мойте как следует, прежде чем пушку мою хватать…

— Вот, — кивнула Нат, убирая ладонь. — Добро пожаловать в мой мир, Вовка-Бабах.

— Хорошо, хорошо. Понятно всё… — я поспешил закончить неудобный разговор.

Вишняков фыркнул себе под нос, но спорить не стал. Его своеобразную «коллекцию для вдохновения» все уже давно оценили. Оказывается, он всё же посетил тот самый туалет с разворотами журнала «Красный конь» и бережно срезал особо понравившиеся постеры.

Теперь они хранились под лежанкой, радуя взгляд страждущего в минуты отчаянья… Но лично мне не хотелось больше думать о всех этих Красных конях. Слишком отчётливо всплывала в памяти картина головы Пасида Песта, размозжённой ударом шестопёра. И все смерти и убийства, сопровождающие тот мир.

Мы это не обсуждали, но наверняка каждый задавался вопросом: а что стало с остальными людьми клана, которых мы бросили на произвол судьбы? С теми же кобылицами… Если победили костоломы или другие кланы, их судьба незавидна. Поэтому я не хотел больше видеть логотип антропоморфного жеребца с оттопыренной повязкой. Слишком мерзко было чувствовать естественное возбуждение, на которое тут же наслаивались картины смерти. Как-то нездорово это выглядело.

Так мы и завершили тот разговор и больше к нему не возвращались. На стоянку у ручья потратили полтора дня. Перестирали одежду, вычистили салон буханки и переложили вещи заново.

Покидая мир гитар Мартинеса, мы установили на крышу уазика внешний багажник и загрузили туда топливо с водой. Канистры оказались слишком громоздкими, а внутреннее пространство салона уже занимали ударная установка и несколько гитар. Полный набор барабанов мы не взяли, ограничившись минимальным комплектом: рабочий, бочка, том, пара альтов и хай-хэт с крэшем.

— Сойдёт, — кинула тогда Нат.

Теперь хотя бы можно было отвлечь мысли, взяв в руки шестиструнку и сыграв что-нибудь. Но какой бы аккорд я ни брал, получалась заунывная минорная последовательность… Впрочем, я всё равно записывал на бумагу особо понравившиеся моменты, надеясь когда-нибудь свести их во внятные композиции. Или песни.

Пока мы решили придерживаться версии, что сбор информации в новом мире можно проводить под предлогом бестолковых странствующих музыкантов. Хоть это и было слишком громким словом для наших скромных умений.

Я даже предложил начинать не с песен, а с незамысловатых инструментальных композиций, прислушиваясь к тому, как люди будут реагировать на жанр. А то споём в каком-нибудь мире «Звезду по имени Солнце», а она окажется запрещённой или её просто не поймут.

Гарик докурил. Взяв у уазика воду и пропитанную раствором тряпку, мы быстро стёрли пот. Облачились в кадетские рубашки и набросили поверх куртки. Только Мезенцев так и остался в футболке со скелетами, демонстрирующими средний палец и посылающими всех куда подальше.

Передряги прошлого мира оставили следы: на футболке появились дырочки, а воротник оказался надорванным. Но было очевидно, что Игорь теперь ни за что на свете не променяет её на кадетскую рубашку.

Я так и не понял, какое сейчас время года в лесу. По ощущениям — конец лета, но листья ещё не начали желтеть. Хотя в воздухе уже пахло чем-то незримым, предвещавшим скорый конец лета. Пока активно двигались было тепло. Но стоило остановиться, как лесная сырость тут же напоминала о себе.

Медленно опускались сумерки, но между верхушками деревьев ещё можно было увидеть светлеющие клочки неба.

Разговор не клеился. Мы обсуждали только то, что происходило здесь и сейчас. Вован с усердием взялся за ужин, сварив на костре две пачки макарон, найденных в мире гитар.

Ничего мясного у нас давно не осталось, поэтому в ход пошли запасы специй в пакетиках. Впрочем, Бабах смешал соль и приправу в нужной пропорции, так что получилось вкусно и сытно.

В лесу вообще любая еда казалась невероятной. В первый день мы уничтожили почти все запасы лапши быстрого приготовления, подметив, что никогда раньше она не была такой вкусной. Хотя Нат всё же фыркнула, отнесясь с большим сомнением к исходящему от неё запаху.

Поужинав, все разбрелись, готовясь ко сну. Мезенцев заготовил дров на ночь. Потом вместе с Нат обошёл периметр и выслушал указания: где лучше всего расположиться, чтобы всё видеть и самому не маячить.

Я не видел в этом смысла. Медальоны и так предупреждали об опасности. Но промолчал. Возможно, этот лес не таил угроз, но где гарантии, что в следующем мире будет так же? Так что Гарик, конечно, прав, организовывая дежурства. И голова занята, и дисциплинирует. К тому же мы действительно узнали от Нат много полезного.

Вован великодушно уступил девушке лежанку, а сам соорудил себе ложе на траве. Натаскал веток и накрыл их парой одеял. Немного поругавшись и несколько раз поднимая подстилку, чтобы поправить упирающиеся палки, он всё же устроился. Натянув на голову вязаную шапочку и укрывшись покрывалом, вскоре заснул.

Я давно приноровился спать на пассажирском сидении буханки, перекинув ноги через моторный отсек на водительское. Сказать, что это было неудобно, означало ничего не сказать. Спасали лишь усталость и свежий воздух.

Впрочем, сегодня не спалось. Я лежал с закрытыми глазами, небрежно накинув поверх покрывало и скрестив руки на груди, прислушиваясь к ночным звукам. С наступлением темноты насекомые и не думали снижать активность. О ветровое стекло постоянно ударялись какие-то крупные ночные жуки, стрекотали местные сверчки, или кто-то очень на них похожий. Тихо шуршали верхушки деревьев, продуваемые редкими порывами ветра. Потрескивали языки пламени. Пахло дымом с едкой нотой машинного масла.

Было слышно, как иногда Гарик подходил костру, чтобы подкинуть пару толстых веток. Тогда огонь разгорался сильнее, и в кабине начинали мерцать желтоватые отблески.

Из салона доносилось размеренное сопение брюнетки, а я вновь и вновь пытался понять странное чувство юмора судьбы. Или Окружности.

Мне нравилась Нат. Меня тянуло к ней подобно тому, как чёртовы побрякушки продолжали тянуть куда-то в неизведанное. Мне казалось, что она единственная, кто помогает мне пережить потерю родных. Я почувствовал это ещё в момент нашей первой встречи на мокрой осенней дороге, пролегающей сквозь незнакомый, пожелтевший лес. Мы должны были встретиться и должны были вместе пройти этот путь.

«Вот только что это за путь? — задумался я. — Что делать дальше? Ну, найдём мы местную Цитадель, или что там. Ну, вытащат они из головы то, что я в неё загрузил, а дальше что? Был Тохан-мнемоник, стал просто Тохан. Просто Палыч. Просто парнишка из шестидесятых. Для чего это всё?»

Я открыл глаза и уставился в потолок буханки. На лес давно опустилась непроглядная тьма, в которой чёрная кадетская униформа была лучшим камуфляжем. На изодранной обивке, рядом с дыркой от пули, мерцали робкие жёлтые отблески костра. Грязной тряпки больше не было. Вместо неё виднелась аккуратная заглушка из грубой резины. Похоже, обрезком утеплителя или технической прокладки. Механики Пасида всё же успели немного подлатать Боливара, хоть и не капитально.

Понаблюдав за окружающей тьмой, я невольно подумал о том, как здорово было бы сейчас сидеть у костра с Нат. Как в той будке «Камаза». Просто смотреть на неё. На то, как мерцают глаза. Слушать низковатый голос и скользить взглядом по прекрасным формам.

Я знал, как Нат выглядит практически без одежды. Все видели её почти обнажённой, когда девушку чуть не разорвали грузовиками. В тот момент я, конечно же, не думал ни о чём таком. Тогда важно было только её спасение. Но увиденное невозможно забыть. И будь на то её воля, я бы поцеловал каждый её шрам, каждый рубец…

«Интересно, а Серг так делал? — внезапно с ехидством поинтересовался внутренний голос, и я тут же мысленно обложил его матом, вступив в бесполезный спор сам с собой. — Ну какого чёрта?! Могу я хотя бы в мыслях допустить право на счастье? Простое счастье без каких-то сверх условий, а?! При чём тут Серг? Он же давно погиб… Да, но она любила его, а он явно был круче тебя. С чего ты взял, что вообще можешь рассчитывать на взаимность? Ты хоть попытался с ней поговорить об этом?»

— Нат, очевидно, не любит беспредметные разговоры, — еле слышно выдохнул я в темноту и, осторожно подтянув ноги, устроился поудобнее на сиденье.

Сон окончательно отступил.

Я сунул руку во внутренний карман обдергайки, подклад которой теперь пропах «Белизной», и, нащупав несколько сложенных листов, тяжело вздохнул. Пошарив рукой по приборной доске, подхватил дешёвый пластиковый фонарик, один из тех, что мы прихватили в городе вырванных сердец. Они оказались как нельзя кстати, выручая в тёмное время суток. Благо запас батареек тоже имелся. В мире гитар Мартинеса ничего подобного на глаза не попалось. Или мы попросту проглядели, не уделив этому должного внимания. Искали ведь по большей части еду, медикаменты, воду, оружие, одежду. И сигареты.

Щелчок дверной ручки растворился в серенаде насекомых и потрескивании костра. Я отложил покрывало, накинул куртку на плечи и, сунув ноги в ботинки, выскользнул на улицу. Жёлтое пятно фонарика запрыгало по траве и стволам, бессильно теряясь в непроглядной черноте.

Гарика не было видно, но мне всё равно предстояло его скоро сменить. Вован на правах победителя в сегодняшнем тренировочном бою, если этот позор можно было назвать столь громким словом, выбрал самую позднюю смену, чтобы как следует выспаться. Я знал, что Мезенцев наблюдает из своего укрытия, но разглядеть его было невозможно. Я словно вышагнул из черноты безвременья в крошечный круг света. Своеобразный островок привычной жизни, отбрасываемый дрожащими языками пламени.

Накатила тоска, холодной тяжестью осев в груди. Пришлось поспешить поближе к огню и подбросить в него свежих дров.

Сложив поверх прогорающих веточек небольшой колодец, я опустился на ствол упавшего дерева, выполнявшего роль местной скамейки. Огонь принялся потрескивать свежей растопкой, понемногу расширяя границы освещаемого пятачка. Ветер успокоился, и дым с мелкими искорками устремился прямиком вверх. Я удовлетворённо кивнул и, пользуясь тем, что Мезенцева пока нет, вытянул из кармана сложенные листы.

Это были письма. Сотни бессмысленных слов и строчек, нагромождённых максимально близко друг к другу мелким почерком. Чтобы никто не мог разобрать, что именно я пишу, бросив быстрый взгляд со стороны. Письма к родителям, в которых я десятки раз повторял одно и то же… Я просил прощения. Извинялся перед мамой за своё эгоистическое поведение. Обещал отцу, обещал отцу, что больше никогда не буду называть его «бодрым батей», прощал ту ерунду с обучением игре в футбол. Я признавался в том, что действительно был маленькой бездушной скотиной, не умевшей ценить то, что имел.

Каждый справлялся как мог. Гарик травил себя сигаретой за сигаретой, словно вместе с дымом мог выдохнуть хоть часть этой боли. Вован сходил с ума от действий: чистил, мыл, проверял, снова чистил… Будто если сделает остановку, то просто переломится под весом потери. Он заботился обо всём: Боливаре, приготовлении еды, уборке, чистке оружия, проверке натяжения верёвок, фиксирующих канистры на крыше буханки, — и так по кругу. Мы пытались поддерживать друг друга, но пустота внутри от этого не уменьшалась.

Однажды я сидел на привычном месте у окна за столиком буханки. Парни и Нат как раз перекладывали вещи на полянке. Они наполняли один из пластиковых ящиков спальными принадлежностями, которые должны быть сверху стопки, в нижние складывалось то, что явно не потребуется в ближайшее время. Куртка Безумного Кибера и набедренная кобура курковки, отправились как раз в них. Вовка не стал её выкидывать. Должно быть не терял надежду разжиться аналогом Бабахи в каком-нибудь из миров.

Наблюдая за ними, рука потянулась к стопке бумаги, вытащенной из бардачка на время ревизии. Я схватил лежащую рядом ручку, и мысли хлынули сами по себе, будто только и ждали этого момента. Я начал чувствовать робкое облегчение, словно вот так, слово за словом, грамм за граммом, с души снимали тяжёлый груз. Так, за несколько дней в кармане обдергайки скопилась небольшая пачка писем.

Я провёл пальцами по строчкам, выхватывая взглядом обрывки предложений. Везде прослеживалась простая мысль, не дающая покоя изнасилованным нервам: я так и не сказал отцу с матерью, как же я их люблю. Это было очевидно.

«Слишком много я думал, — пронеслись в голове мрачные мысли. — Не надо думать, надо действовать. Хочешь сказать — скажи. Хочешь сделать — сделай. Бери пример с Вована и Гарика. Да, согласно этой логике, надо и Нат сказать всё как есть, и не думать, что будет дальше. А то дотянешь до подобной ситуации…»

От столь дурацкой мысли, я невольно фыркнул и даже взмахнул руками в воздухе, отгоняя мрачные образы, как докучливых мух.

«Пошёл ты на хрен, — мысленно огрызнулся я на внутренний голос. — Тоже мне, Каркуша, чтоб тебя. Ничего с Нат не случится. Не случилось до этого, не случится и теперь…»

Я развернул стопку и, вытянув один листок, положил его поверх разгорающегося колодца. Бумага тут же расцвела ярким огненным цветком.

«Может, хоть так письма дойдут до адресатов? — подумал я. — Вдруг они смогут меня простить? Чёрт, Вован был прав… Какому миру принадлежат души? Сможет ли дым в этом чужеродном лесу доставить мои бесполезные извинения туда, где сейчас папа с мамой? И с каких это пор я вообще уверовал в небеса и души?»

Второй листок вспыхнул ярким пламенем и через мгновение превратился в пепел, оседающий между ветками. Не знаю почему, но от этого становилось легче. Своеобразные поминки после похорон, на которых я никогда не побываю.

В темноте что-то хрустнуло, и послышалось характерное позвякивание карабинов оружейного ремня. По траве заскользило такое же слабое пятнышко китайского фонарика, не идущего ни в какое сравнение с подствольным источником света. Впрочем, в том всё равно не было необходимости, так стрельба по мечущимся бесам пока не предвиделась. А ходить по лесу можно было и с этой китайщиной. Отблески костра постепенно выхватили очертания Мезенцева, покинувшего пост. Спустя несколько секунд он осторожно подошёл и присел рядом, прислонив рядом калаш.

Ничего не говоря, Винчестер выключил фонарик, поправил бандану, которую носил вместо «Кэнгола», и полез в карман за сигаретами. Я невольно сложил пару последних листов и зажал в ладонях так, чтобы нельзя было разобрать текст. Впрочем, вряд ли Мезенцев собирался напрягать зрение и вглядываться в каракули.

Зашуршала пачка, и Гарик, наклонившись, вытащил из костра тлеющую ветку.

— Сидя у костра прикуривать от зажигалки… — шёпотом начал он.

— Это извращение, — закончил я.

— Именно…

Игорь глубоко затянулся. Затрещал уголёк сигареты. Я продолжил смотреть на огонь, ощущая приятное тепло. Это было странно. Внутри всё ещё сжимал холодный ком отчаяния, а снаружи, от костра, исходило тепло. Почти как прощение, которого не было. Хотя я прекрасно понимал, что никакого реального прощения теперь нет. И никогда не будет. Просто отчаянно хотел верить, что это возможно.

— Что там у тебя, если не секрет? — спокойно поинтересовался Винчестер, кивнув на зажатые в руках листочки.

Я задумчиво хмыкнул, раздумывая, стоит ли говорить. Но тут же сообразил: будь иначе, я бы сейчас спал в мащиге, а не сидел у огня.

— Письма…

— Понятно. Как тогда, с Машкой?

Я не сразу понял, что именно Игорь имеет в виду, но потом сообразил. Я уже применял подобный «психологический трюк», если так можно было выразиться, и даже не обратил на это внимание. Точно так же когда-то в грязном весеннем снегу, в ямке от сапога, сгинули все любовные записки от Маши. И те дневники, что я вёл в разлуке. Их мне вернули, когда в её сердце прочно обосновался тот самый Лёхер. Как же тупо и бесполезно это теперь выглядело. Как и всё моё существование, наверное.

— Да, типа того, — кивнул я. — А ты чего куришь на дежурстве? Нат же рассказывала, за сколько километров в темноте виден уголёк сигареты.

Гарик хмыкнул и ткнул пальцем в грудь, где висел медальон.

— Нету здесь никого. Эти штуки никаких признаков опасности не передают…

Я согласно кивнул, прекрасно понимая, что вся эта возня с караулами — лишь попытка переключить мысли на что-то конструктивное. Польза, бесспорно, была, но настоящая необходимость наступит позже.

— Ты как сам, Гарик?

— Нормально, — коротко буркнул он, закусив сигарету в углу рта и снова потянувшись за пачкой.

Светлая щетина, местами уже перерастающая в бандитскую растрёпанную бородку, отливала в отблесках костра рыжеватым цветом. Светлые патлы торчали из-под банданы, довершая образ лесного разбойника с автоматом.

— Побриться не хочешь?

Гарик засмеялся сиплым шёпотом.

— Мы, Палыч, тут совсем недавно так побрились, что на всю жизнь хватит…

Он перестал шуршать курткой и извлёк пачку сигарет. Сжав пачку в кулаке, он подался вперёд, зеркально повторив мою позу.