- -
- 100%
- +
Несколько коней из отрады даже пустили слезу, но постарались сохраняться по-мужски. И итак братья ушли.
В этот раз им пришлось пойти обратно к своей семье. Дорога предстояла не близкая: им нужно пройти было в сторону востока 32 мили, чтобы затем смочь увидеть прибежище начавшегося их территориального пространства. Неведомост был настроен решительно, и вот, когда братья пришли казалось в свой табун и сейчас всё должно пойти именно так, как подумали все, то есть два молодых здоровых и сильных жеребца, без запинаний и лишнего прагматизма должны сунуться в битышь, неожиданно для себя, немного посовещавшись, они приняли здравое и необычное решение. А именно молодые жеребцы отказались участвовать в бессмысленной войне с теми, кто собственно и не является потенциальным врагом. Безусловно, они конкуренты, а кто в нашей жизни не конкуренты? Вот лошади поняли, что если тратить на каждую сволочь столько ресурсов и времени, то перед реальным врагом уже не останется ничего, чтобы противостоять ему. Умный воин всегда обойдёт ту войну, в которой нету победителя.
Вот жеребцы и дошли наконец до матушки и отца, чтобы сказать им всё, как они думают.
— Вы сейчас будете убивать своих стрелковых тем, что захотите видеть их участие в бессмыслии - сказал Ирабина и не уверено посмотрел на свою мать, как бы вообще с немыслием, избегая отцовского взгляда на себя.
— Сынок, что же вы такое делаете-то, никогда не угадаешь, какой враг действительно страшен. Предосторожности только и всего, - возразила мать.
— Ну нет, я конечно был часто забыт жизнью, но вот так, чтобы мне попались такие сыновья, которые из трусости своей готовы на всё, лишь бы не вступиться. А каково вам осознавать, что мы можем погибнуть всей оравой, встав на путь, и теперь по нему шагая до конца! Дороги назад не будет: они нас убьют, если не убьём их.
«— Отец, я уверен, если ты отменишь это, они не станут больше сражаться», - сказал Неведомост.
— Они не станут, а потом нас врасплох застанут и убьют или решат, что мы проиграли и сдались, поэтому точно нас убьют. Что вы, если не разбираетесь ни в политике, ни в устройстве сущности дела, ни в регулировании партии, ни в самой жизни, то дорожка вам отсюда за границей видимости, - ответил Джерард, вскипая от злобы.
— Нет, мы просим, отец, не стоит.
— Пожалуйста, отец, это очень важно для нас, ведь мы переживаем из-за тебя.
— Оставьте свои сопли! Да лучше бы вы меня ненавидели и камнями до смерти так закидали! Лучше бы я снился для вас чёртом во сне, и вы бы меня ненавидели, в жизни потеряли бы меня и с грязью бы смешали, и смерти моей захотели... Всё лучше, чем ваша безучастность, - выкрикивал разъярённый конь.
— Позволь, папаша, сказать тебе, что не знаем мы, даже если бы вы воевали, как тут все устроено и как нам выживать на этой войне.
— Так вешни тёмные пропадали, а мы трудились, распланировали тут все. Я поражён на вашу независимость. Было бы уместно, если вы бы применили её к делу. - намекая на ответ сказал Джерард.
Неведомост спросил отца, по какой причине он стал воевать, узнав о том, что конь возможно находится в этом табуне.
— Я никогда бы не стал воевать против сына, но ждать мы больше не могли, и ты должен был включить свою голову, перестать надеяться на: "мол, пронесёт", и как настоящий мужчина покинуть опасную зону. Как ты мог породниться с ними, сын! Но это уж не важно. Не хотите - не участвуйте и толку с вас всё равно не сыщи, - ответил конь.
Глава 5
Тогда казалось было решено, что лошади уж должны были придумать что-то более оригинальное и точное, то есть они должны иметь чёткий видимый план своих боевых действий. Никто из табуна не знал до конца причину, по которой произошла рознь, все склонялись к распределению между конкурентами ресурсов, которых было критически мало. Оснований было несколько - и в связи с ухудшением плодородности почв, и по причине засухи, и по сплочению разных групп этого населения, которые занимаются обустройством собственных домов. В результате, чтобы не подставить свой народ и своё передовое начало, жеребец Джерард научился понимать: когда угроза стоит боевой подготовки, а когда без неё можно обойтись. Но всё идёт своим чередом, лошади сражаются. И события начинают принимать крутой поворот. Когда солнечная фривольность окунула в свои лучи всё видимое окружение, озолотив и ослепив всё до горизонта, лошади приняли колоссальный удар по своей батарее. Табуны чуть не переубивали друг друга, хитрая тактика "выжженной земли" пришла в голову коню, который боялся потерять сильных бойцов. В эти неспокойные времена табун не должен терять силы. Немного об исторической хитрости: Валахия — одно из трех княжеств, образующих современную Румынию. Эта буферная зона между Османской империей и Венгерским королевством. Валахия постоянно платила своим соседям. Влад Цепеш отказывается выплачивать и обозлённый Мехмед собрал внушительную смертельную армию против него. Тот ничего не оставил своему врагу и ушёл вглубь страны. Подданные Цепеша не только уничтожали все деревни, прячась вместе со скотом в горах, но и отравляли воду в колодцах. Изнеможённые войска Мехмеда подошли к Тырговиште, столице Валахии. Посаженные на кол их встретили, когда они захотели взять город. Мехмед, увидев турецких пленных, не решился ничего предпринимать: он разбил лагерь. Враг, зная язык и обычаи, проник в лагерь. Несмотря на попытки захвата, ему не удалось победить армию Мехмеда, но нанести урон османской армии получилось. Только поменяем Мехмеда на табун "Лоуриантов за резерватом в штат уэльс" и Цепеда на "Восточный табун за заповедной зоной ". Также все события происходят в Австралии, дикая долина в центральной части. Лоурианты объединились с соседними табунами в попытках общей силой выжить территорию, где ещё солнца лучи попадали на зелень. Джерард в начале стал сдавать позиции, ушёл вглубь и начал узнавать врагов, выславших шпионов из табуна. На зубы гиеновых насадили убитых лошадей. Враги растерялись и восточный табун нападал каждую ночь, унося несколько жизней сильнейших. Следили за перешейками врагов и предугадывали, где будет разбит их лагерь и там вешали трупы уже из их табуна, которые превращали в трупы ночью. Лоурианты нашли и поймали наших, но они уже были сильнее даже числом и потому врагам пришлось признать поражение. Такое торжество в округе вспыхнуло - праздновали десять дней и ночей событие и Джерард гордо давал интервью животным о своём плане, много принимал из соседней равнины кочевников. Какие только балы и вечера не заводили, и всё с лилией джимеа, каллистемоном и эвкалиптом. Дарили кобылам благовония и разнотравья, они имели такой одухотворённый и душистый аромат, что тёлочки в пляс и мужичкам давали отдых, от счастья они сами с собой на веселье. С недель двух прошло, уж только всё угомонилось. Жизнь приняла формальный и настороженный быт - быт животного жертвы. Быт, в котором ты боишься, прислушиваешься и ждёшь вот от какого-нибудь куста-то подвоха. Степенно сходят дни в вечера, сменяется обед на романтичный ужин и как это бывает проходят белые полосы жизни. Птицы звонят друг другу по воздуху и впадают в пляс. Журчат ручьи, теплом веет ото всюду. Мерцает всюду жизнь. Слышен выстрел. В разгар тихого часа - расслабления для достойных вожаков. Ужас, сразу в панику рвутся. - Не стоит, слушать всем! Отряд вожатых: отвести кобыл в зону JPO3, лакейсы! Вам отцепить территорию слюнными железами, следует счесть, где по отношению к нам происходят стрелки. Быстро, в дело! - говорил своим басом Джерард. Кобыла Орсунах испугалась за сбежавшего сына, который благополучно миновал все обороты прошедших дней. Но пока лакейсы обегали земли, к отцу мест примчались двое запыхавшихся брата, что с голодухи сразу бросились на траву. Пока они переводили дух, мать в суматохе мелькала вокруг них. И тут взахлёб понеслись с обеих сторон от жеребцов вести: - Нам-нам виделось страшное! - начал перепуганный Неведомост, как его затормозил Ирабина, какой до своей неузнаваемости быстро нервно кричал:
- Они! Они - люди, злые ненавидящие, жестокие! Они, в общем...посеклись, папаша на земли наши! Беде быть! - на это все лошади в надежде и страхе взглянули на вожака, который в эту минуту должен был отдать чёткий ровный приказ с уже продуманной наперёд ситуацией, но вместо того, конь посмотрел внимательно на свою жену Орсунах и, признаться честно, со слов потом кобылы: "Я всегда знала и видела его героем, бесстрашным, каменным, умным. Но сейчас я видела в его глазах, кажется, глубоко спрятанную усталость. А ещё, ещё, кажется страх". - Джерарда застала эта новость врасплох, но, чтобы не потерять своё уверенное лицо, он сказал табуну, что всё обдумает позже. Эти двое жалких для него сыновей никуда не годились. Он больше всего испытывал дикое раздражение к ним, и чем дальше эта совокупность обстоятельств принимала недоброкачественные обороты, тем больше конь боялся, тем он начинал более сильно катастрофизировать и это его состояние он срывал на потомство. К вечеру конь до того обезумел, что подозвал к себе Неведомоста, чтобы тот собрал батарею из воинов, как его сын, совершенно растерявшись, не вспомнил о главных правилах сборки (лошади в строе должны быть разного ранга), на что Джерард прописал ему копытом по морде и выбил правый боковой зуб. Жеребец в страхе отшарахнулся от отца и пугано заговорил быстро:
- За что, отец, за что ты нас так ненавидишь! Кто тебе что-нибудь сказал плохое? Всю, всю жизнь ты конфузился при важных персонах нами! Всю жизнь ты держал нас в узде, как плохих мальчиков, ты крепишь философию, а-ля "Зачем они мне, когда я владею лучшими землями, солдатами и кобылами. А-ля мухоморы, бестолочи, неблагодарные" - с упрёком возразил Неведомост. - Неблагодарные...вы такие и есть, какие из вас защитники, какие из вас солдаты, что за родину жизнь погубят. Какие из вас мужчины! Вы никогда не будете как я, и только тявкаете из-за угла о жизни, мол, тяжёлой! А сами, что вы есть? Я вожак, правитель Восточной долины, а вы, вы...сыновья правителя восточной долины. Тьфу, как нехорошо! - Да, ты прав, папа, конечно - прав. Но мы всё ещё твоя семья нравится тебе это или нет. Или тебе так нравится ненавидеть, плеваться нами будешь после рассвета событий, а не наступающей гряде испытаний! - ответил Неведомост. Такая ненависть к сыновьям у Джерарда не являлась ненавистью: это усталость от бесконечных правил, расписания, ссор, интриг, ответственности, усталость от того, что любая в жизни ситуация - совесть и долг её исполнить, разрешить. Он был стар и годен лишь для пенсии. Его нервная система не справлялась с потоками тьмы. А сыновей своих он-то любил, но проявить мог свою эту любовь лишь через ненависть, мол мужчины должны закалёнными расти и знать лишь боль и страх. Ночью табун собрался на северной части долины и Джерард без лишних слов и объяснений выдаёт речь:
- Сегодня, тринадцатого августа я по части решаюсь отклониться от своих обязанностей по законодательству наших земель отслужив три четверти своей жизни. В дело войдут новые лица нашего табуна, поприветствуйте – Ирабина и Неведомост. С этого дня я отхожу от дел, но остаюсь здесь, рядом с вами, как наставник. Если понадобится мой совет — я рядом. - с этими словами, равнодушно и безжизненно закончил конь, вышел из центра и направился куда-то в пустоту. На мордах всех лошадей было недоумение, коли от чего так вышло.
- Почему…почему отец спятил так? Он же с детства ненавидел мысль о том, что Ирабина станет править! – возразил Неведомост.
- Я так ничего и не понял…я же –
- Можешь не продолжать, я сам прекрасно знаю, каков ты… ты же ещё не вырос, что отец собирается делать? Через день братья уже готовы были отправиться решать отцовские вопросы, а кобылы тяжело переживали уход коня в заслуженный отдых на гряду с событиями. Даже Холланда, привлекательная кобыла в расстройстве и обе кобылы со слезами на глазах проваживали своих солдат в опасный путь. Подошёл последний вечер сборов. Жеребцы с миром и надеждой отправляли братьев, никто, кроме этой, спортивной такой молодёжи, с внутренними неразрешёнными психологическими конфликтами, никто другой не сможет противостоять человеческому безумию. Ночью двадцать третьего августа кобыла Холланда борется с невыносимой гибельной болезнью – она заболела горячкой на стрессе и уже три недели, пока происходят резкие изменения в табунной жизни, сносит плохое состояние здоровья. Неведомост жалел брата по отцу, его мать не справлялась со стрессом.
- Сыночек мой, Квагга… - закашлявшись начала разговор кобыла.
- Лежи, матушка, я пока же принесу тебе кушанье: отруби, травянистые растеньица, побеги дикой свёклы, всё, чтоб ты жила! – успокаивающе, но расстроено говорил сын.
- Нет-нет, говорю, что осталось мне мало. Поди, взбодри отца, пусть возьмёт безумие обратно в свой вентиль.
- Мать, я сказал, ты поправишься, не будет у отца возможности ничего изменить.
- Довольно! Почём тебе знать? У него хватило сил устроить революцию и на пол пути сдаться, оставив ни в чём неповинных детей утрясать сделанное. – вскричала Холланда.
- Я не подставлю отца, я хочу, чтобы ты была в безопасности. Никогда ещё сильно я так этого не желал. Моя жизнь основана на улучшении твоей жизни. – с досадой и потерей уверенности сказал гнедой жеребчик.
Но, вдруг, конь обратился взглядом на её тело. Тело матери как-то резко задрожало, оно начало дрягаться и подпрыгивать. У кобылы резко выпала и вытянулась нижняя челюсть так, что успела напугать его сильно. Глаза кобылы вылупились. В её поглядке он понял, что кобыла хотела ему что-то сказать, но вместо этого она выла.
- Мама! Нет, нет! Отец, скорее! – на крики жеребца прибежал столь равнодушный Джерард и увидав жену в таком пребывании так вскочил, обхватил широкий лоб её, по бокам зажал задними ногами бёдра, чтобы она перестала трястись и начал её в чувства приводить. На шум тотчас явились сыновья с Орсунах, какие-то лакейчики, другие жёны с молодняком и некоторые рабочие.
- Боже, родимая умирает! – вскрикнула Орсунах.
- Как так, господин, от чего! – пристал было соловой лакей к Ирабине. Уже все знали, как хорошо он разбирался в химии.
- Не знаю! Внезапно…
- Давайте её в воду, нужно снять высокую температуру! – продолжали перепуганные кобылки сзади.
- Нет, нужно поскорее её госпитализировать! - не выдержав закричал Неведомост.
- Где госпиталь? Какие портативные петрушки человечьи! Нету у нас ничего, нет-нет-нет! Мы – животные, давайте вспомним это, кто забыл! По неволе чувствую нашу беспомощность пред природой жестокой! – заголосил Джерард.
- Да нет же, нет! Она умрёт от взрыва, вся кровь вскипает, чего мы тут стоим все! – закричали лакеи.
- Вот дура, собака её подрала! На какой чёрт Холланда вчера объявила всем кобылам, что у Джерарда деменция началась, и он, мол, уж как два месяца не в здравии! А все поверили и потому не восприняли всерьёз его слова, когда он сказал, что через один месяц твари доберутся досюда! – отрезала сестра племянницы Орсунах.
- Слушать всем! Это бесстыдство, когда кто-то умирает, а вы покоящуюся будете пристыжать за вчерашнюю дурь! – громко сказал Джерард.
- Всем разойтись! Всем-всем-всем! – закричали лошади.
С минуты прошло, тело кобылы остановило движения, ноги только дрожали, из глаз шли слёзы, изо рта неприятный запах.
- Отец, что с ней будет! – испугавшись спросил рыжий. – ничего не ответивший Джерард мёртво и панически смотрел на неё.
- Отец! Что с мамой! – Отец! Да не молчи же, не смей молчать, не смей! – Отец, ответь! – не выдержал гнедой и впал в истерику.
Конь задрожал от злобы и безысходности, стиснул зубы, а потом вдруг резко над ней склонился и начал молитвенный ритуал бормотать.
- От чего ты так ужасен! Ты страшен, когда показываешь мне её смерть! – продолжал паниковать Квагга.
Слова Джерарда были такие: Жена. Золотая. Женщина. Родная. Холланда. Сестра. – после окончания слов конь отвернулся и табун услышал пугающие звуки, похожие на вой волков, но они поняли, что это были не волки.
Глава 6
Ужасное молчание окатило долину после инцидента. Где проводить последние почести, когда кругом царит обстановка грядущей войны. На земле бездушной, где непременно скоро будет разлагаться её холодное тело, столь отвращающая была картина табуна, вышедшего в устав по указанию вожака для проведения порядковых индустриальных разговоров и выносов главного решения, которое будет либо одобрено, либо опровергнуто главным лицом. За несколько ближайших лет жизни вожак не проронил ни одной слезы, даже когда была угроза инфляции (трава теряла полезные витаминные соединения из-за меняющихся климатических условий, почему лошади и стали есть больше травы, чтобы пополнить минимальным количеством компонентов сил и роста свой организм, при этом лошади затрачивали в разы больше времени на поиски большего количества, уходили далеко и провоцировали у себя в желудках закупорку внутренних органов и умерло в этот год большинство). Когда был период коммунистической дисциплины между табунами у реки Маррамбиджи, по сторонам которой располагались территории с подходами к воде для лошадей, несколько из главных лиц в паре табунов решили, что «образный» коммунизм их не устраивает и только личные силы, которыми лошади наработали на свои земли, являются показателем главным образом того сырья в территориальном масштабе, который они заслуживают. Возник конфликт, утверждающий возможность существования монополистов и не отвращающий их. Джерард отдал приказания воевать против тех, кто не за братьев и сестёр, кто хочет лишь собственный пятак пригреть и за его команду были почти все. В этом ключе остались победителями лошади восточные. И снова – конь проявлял себя героем, не пытался сдаться. А кто знает: могли и за монополию сказать большинство, ведь это довольно заманчивое предложение. Он не только выступил перед всеми против, но ещё и подтвердил своё намерение конфисковать земли, подверженные под отдельные кланы противников. Также он объявил, что не позволит забирать по табунам и по владениям кобылам своих жеребят, неважно к какой политике они относятся. Пусть цветы жизни, новое поколение будет расти с собственной головой, собственным мироощущением и опираясь только на собственные ценности будет выбирать себе партию. Это зверство и регресс в отношении к детям, от которых ни черта не зависит, и которые будут сломаны первыми перед безрассудством общества. И его, представляете, послушали. Всё-таки большой стресс испытали лошади, но сумели пройти все испытания. Джерард хоть формально не являлся вожаком, он давал указания. Утро, разговор двух братьев после случившегося.
- Я без понятия, как могло вот так закончиться – плохо…но ты, вероятно, страдаешь? – спрашивает Неведомост гнедого.
- Почём мне страдать…только как-то пусто на душе.
- А ты впервые в жизни понимаешь, что потерялся или бывало?
- Я считаю, что всё относительно. Не знаю с чем сравнить. Но знаю слишком хорошо, что этот самый момент продолжение того худшего пережитого события, и что сейчас он, как бы я не жил, будет идти вперёд вместе со мной, позарез меня уничтожая, и, чтобы я не сдох, хоть пытаюсь найти радости в мелочах. – ответил, почти умирая конь.
- Ясен твой говор. Понимаю тебя. То есть не понимаю, отчего понимать, если сам, сплюну, не переживал подобное. Но я понимаю о чём ты говоришь. Или просто твоё состояние слишком очевидное.
- Нет, брат. Это другое. Это страх. Не грусть – а страх. Страх не о смерти матери и не о том, что я её потерял. Страх от того, что был кто-то или что-то в твоей жизни и невольно наполнял её своим присутствием, что-то в неё своё вносил, с тобой делился какими-то советом, опытом, мировоззрением. Страх от того, что этот кто-то, кто так много значил для тебя, являлся отдушиной, другом, являлся отражением квантовых зеркал, собранным в таком виде, что ты видел и думал о его начале, детстве, ставил себя на его место и его на своё место, больше не существует. Ты невольно ощущал, что являешься частью. Частью этого образа и ты привык. Ты привык к голосу, запаху, мимике, и нет – резко одёрнул фразу конь -, это всё не то и не так. Не так глубоко, это что-то совсем иное. Это, когда ты привык не к лицу или виду, а к какой-то ауре вокруг этого кого-то и теперь ты потерял. Потерял это. Потерял то, что являлось частицей твоего опыта, что наполняло твоё и делилось своим мироощущением. Что это ушло и забрало с собой всё, что было в твоей жизни касательно этого каждый день, месяц, год. Эту ауру, этот голос, эту внешность. Смерть забрала личность. Она забрала вкусы: любимый цвет, запах, любимые цветы, музыку, остроумие, харизму, этикет, образование, нравственность, мысли, любовь к семье, к сыну, к отцу. Она оставила тело. Ничто. Никого. Тело, которое уже никогда не будет тем, кто исчез в никуда…и никогда. Никогда не вернётся. – сказал Квагга.
И он был прав, потому, как самые большие эмоции можно испытать, лишь осознав самую большую истину. Не только в плане смерти: вероятно, Господь знает, когда и кого унести с собой. И слово «в никуда» означает в «неизвестность».
- Я ничего не понял, брат, извини. Как же, неужели тебе не жалко мать!
- Жалко. Но в каком именно смысле мне её жалко. Если убрать всё мною сказанное выше, то…что станется? Где моя мать, её нет.
- Выходит, ты говоришь, как тот, кто подробно описал состояние осознание смерти.
- Выходит. Но от того ещё грустнее. – равнодушно сказал собеседник.
- Постой, но ты говоришь, что главное чувство у тебя - это страх. Страх, а не жалость к матери.
- А что мы подразумеваем под понятие жалость? Почему это понятие все восхваляют и делают высоконравственным, а всё остальное как будто недостаёт до неё. Страх это. Это же страх. Страх от всей моей любви к ней и осознания, что всё кончилось.
Неведомост расстроился, но не подал виду и решил поддержать брата.
- Я думаю, тебе нужно потешиться. Ужель сегодня пойти и по расслабляться на лугу.
Братья пошли коротать день. Джерард захоронил тело кобылы и провёл скромные речи.
Прошло два месяца. Чужеземцы начинают обустраивать себе жилища. На фундаменте из камня древние люди строили дома из веток. Каждый дом внутри разделен на зоны-комнаты, возможно спальную и рабочую — люди, которые жили в этих домах, мололи зерно. Возникновение построек было связано с ухудшением условий. После ледникового периода уровень моря стал повышаться: вода поднималась на метр за 5—10 лет, и люди, которые жили на островах, столкнулись с нехваткой земли. Бывшие охотники и собиратели перешли к более оседлому образу жизни и стали строить жилища.
Лошади готовятся к битве. Джерард даёт указания по распределению зон осмотрительных, подготовительных и действующих. Он всё также стоит на своём, что из-за возраста уже не в состоянии табун содержать. Отец ведёт разговор с своими сыновьями, вызвав их на допрос. Днём, часов в шестнадцать уже солнце не так пекло. Было приятное шафранно-жёлтое освещение, в округе всё золотистого света, будто солнце решило свалиться на Землю и приблизилось к ней. Деревья, в основе своём сухие, земля разыгралась в солнечные лучи и засеяла, как золотой слиток. Всё было масло-масленым, одной цветовой гамы. Но несмотря на это, в этом всём была какая-то своя родная Австралийская прелесть, создавался уют и красота, цвета не раздражали друг друга. Так Неведомост начинает заводить разговор о своём отношении к родине.
- Я понимаю, что должен бороться и быть стоек как ты, отец, но позволь мне быть более несовершенным в сравнении с твоей волей. Дай мне жизнь более обыкновенную, без этих войн, крови. Я это не выдержу. Правда. Ты горел, ты жил этим состоянием, но я – другой совершенно. Не то, что равнодушен. Просто, слишком уж слабый внутри, быстро выгораю.
- И как мне жить, когда на три головы ниже тебя, когда в плечах усох и в теле кровь остывает, как жить, когда сын мой такое позорное бедствие…- с принятием и осознанием говорил Джерард.