Красная волчица. Черный Хамелеон.

Я была очень глупая в те дни.

Мы рисовали друг другу картинки, моя старшая сестра спрашивала про танцы матерей-волчиц. Я не очень много могла ей рассказать, а нарисовать ведь еще сложнее. Милка сказала, что ее муж очень хочет узнать про наши танцы. Оказывается, моя старшая сестра тоже умеет танцевать. Когда она была молодая, она ходила в какой-то большой дом, там много людей. Но они танцуют не в круге, как мы. У них женщина танцует с одним мужчиной, а потом с другим, а потом еще с другим. Милка ходила туда несколько лет, ее танец называется очень трудно – рокенрола, мне не выговорить. Я так и не поняла, зачем женщине танцевать вдвоем с чужим мужчиной. А если об этом узнает ее мужчина, и будет драка? Мужчины ведь умеют жить в мире только, если за ними следят женщины.

Я ждала, приснится ли Милка в четвертый раз, я ведь тогда еще не умела сама находить во сне любого человека, хотя это так просто. То есть, это потом стало просто, а первые девять ночей в логове я плохо спала, все силы уходили на битву с иголкой, и нитями из паутины. На девятую ночь за мной пришли молодые волчицы, и повели в глубину горы, в пещеру с очень высоким потолком. Там горели масляные светильники. Стены пещеры сходились где-то наверху, как сходятся в пучок жерди у походных шалашей, а в одном углу, в самом низу плескалась вода. Но этот пруд был совсем маленький, горячий, оттуда пахло тухлым, булькали пузыри.

На какое-то время меня оставили одну. Остолбенев, я разглядывала рисунки на широких деревянных досках, прикрепленных к стенам. Я пошла вдоль стен, по выбитым в камне, ступенькам, и повсюду висели эти доски. Там было много непонятного, про давние времена, когда с неба шли дожди из сажи, а вода в Тигровой реке полнилась отравленной рыбой. Про времена, когда мужчины убивали других мужчин, и даже женщин и детей, чтобы завладеть едой. Про времена, когда в южных озерах горели золотые големы, плевавшие металлом за сто полетов стрелы, а по небу летали смертоносные огненные шары. Про времена, когда Мать всех волков спустилась к нам на сияющей лодке из мира неба, и принесла с собой желтых муравьев. Про времена, когда женщины Тигровой реки только учились говорить с волками, а мужчины учились жить, не пересекая пограничных троп. Про времена, когда женщины учились возвращать жизнь мертвым, а мужчины учились не убивать. Большую часть рисунков я все же не поняла.

Раздались шаги, зазвенели браслеты, появились женщины, меня опять позвали в центр. Матери шли в раскрашенных масках, с масляными лампами, расставляя их по кругу. Старшие спустились к горячему источнику в углу, но на месте не стояли, постоянно двигались, взяв друг друга за плечи, и стучали деревянными подошвами. Волчицы танцевали, только пока без музыки. Тихо-тихо кто-то запел. Сперва один голос, затем двое, и четверо. Музыка повторялась, как будто одновременно пела ранняя утренняя птица-пересмешник, и тут же гудел длинноногий болотник, и сразу воркование крикуна. Они перекликались, все тоньше и все толще. Матери притоптывали, двигали плечами.

- Шип-ту-пара! Шип-ту-пара!

Внезапно послышалось движение, словно хлестнули бичом, и стена пещеры в дальнем углу, прямо за парящим источником, обвалилась. То есть, мне показалось, что обвалилась; на самом деле, там висела ткань, очень большой кусок, высотой с три мужских роста. Наверное, таким можно укрыть целую семью шестирогих. Едва ткань упала, как матери опустились на одно колено, и я вместе со всеми. Молодые жрицы запели громко и ударили в браслеты, и одновременно притопнули ногой.

- Эйстасолуписматир! Эйстасолуписматир!

- Дарующая жизнь, девять месяцев ты носила тяжесть!

Я смотрела, забыв, как дышать. Смотрела на то, что скрывалось за упавшей тканью. Смотрела на то, что не видел ни один мужчина Тигровой реки.

Там сидела Мать всех волков.

9.Милка. Правдивая ложь.

- Виктор, что происходит? – спросила я Густова, когда мы остались одни, - Ты как будто с нами, и не с нами. Что-то случилось там?

Рубен кинул нам одеяла в той же комнате на втором этаже, где мы спали миллион лет назад, тем волшебным летом. Только спали мы с Рубеном, а Витя с Женькой трахались внизу.

Густов открыл дверь на балкон. Ветер медленно затянул внутрь занавеску. Так же как тогда...только кровать стояла иначе, а Рубен, лохматый и тонкий, почти так же курил в проеме двери, и занавеска окутывала и облепляла его, а я смеялась и просила не двигаться, чтоб получился красивый кадр. Только никакого кадра не получилось. Ничего у нас не получилось. Зачем все это было? Зачем все это случилось между нами? Ведь у нас было в руках все, что нужно для счастья. Во всяком случае, мы так думали.

- В правлении знают, что мы заменили лабораторные органоиды срезами постороннего живого мозга. Но если об этом пронюхают журналисты, меня показательно выпорют. В лучшем случае меня отстранят. Но скорее арестуют. Могут и Рубена вычислить. Тем более, если они узнают, чей мозг я использую. Но дело не в этом. Я уже тебе сказал. После замены прекратились жалобы, в демо-версии нет несчастных случаев, система стабилизировалась.

- Погоди. Но ты же ездил, давал показания?

- Ты же понимаешь, всегда находятся ненормальные. Есть категория юзеров, они сознательно устраивают себе убийства, несчастные случаи, дуэли. Но с нашей стороны медицинский протокол не нарушен. Мы выиграли все суды.

- То есть, ее мозг…?

- Да. Ее мозг идеально функционирует. Сейчас он весит почти три килограмма и растет. Но и это не все, - он поглядел на меня невинно-победоносным взглядом, с таким выражением лица «догадайся мол сама».

- Боже… - если до этого я размышляла, не спуститься ли в кухню за чем-нибудь съедобным, то теперь аппетит пропал, - Вы смогли добиться, вы отрезали кусок?

- Мила, пожалуйста, без этих мясницких аналогий, - Густов мелко потряс головой, - Мы добились распределения сети, сейчас три действующих узла, и готовятся еще три. Я знаю о двух локациях, куда вывезли часть органоида. В Бюро перестраховались. В Бюро всегда смотрят на три шага вперед. Зато нас теперь не отключить.

- Но если в демо-версиях все функционирует идеально, тогда что происходит с людьми из твоего отдела? Что происходит с тобой? Постой, постой… Ведь вы же изначально не хотели давать пользователям больше суток?

Внизу Рубен звонил и звонил, и шагал со скрипом по кухне, и снова звонил, организуя нашу безумную экспедицию. Когда-то у нас у всех было много денег. Но в отличие от Варданяна, мы все свое потратили. А он никогда всерьез ни в чем не нуждался. Не в том смысле, что от папаши ему досталось неплохое состояние. Тут дело в другом. Рубен не любил деньги.

Я не спрашивала, сколько он раздал взяток, чтобы Царенко оперировали в частной клинике. В той клинике, где вместе с опухолью они вытащили крошечный кусочек Женькиного мозга. Царенко сама предложила, сказала, мол, если помру, то хоть принесу пользу. Но я думаю, дело не только в пользе науке. Возможно, дело вообще не в науке. Я стараюсь об этом не думать, но Густов ведь мог выбрать другой мозг. И если окажется, что я права в своих предположениях, значит, мы опять лжем друг другу.

- Это следующий этап. Ты не понимаешь очевидного, - зашептал Густов, наматывая вокруг меня круги, - Ты всерьез верила, что мы делаем очередную трехмерную игрушку? Бюро нам выделило еще миллиард. Еще когда «Нейротранс» назывался рядовым стартапом, мы поняли, что никаких коллабораций с Западом не получится. Все их комитеты по этике, все эти вежливые деды в академиях наук, их запреты на работу с человеческой органикой… нам никто бы не позволил! Затем пришли китайцы, Бюро. Они предложили – или выкупают все права, и дают мне лабораторию в универе биоинженерии Шеньчженя, или дают денег на выпуск акций, покупают долю в правлении, и мы продолжаем работу здесь…

- Витя. Я все это помню, но эти люди…

- Мила, мы живем в такое время, когда почти любой передовой эксперимент обречен, - он опять завелся, все активнее жестикулировал, - Сто лет назад один безумный ученый мог облагодетельствовать мир, или напугать. Не придумали еще ограничений. Не существовало научных советов. Не печатали миллионы журналов, в которых ты обязан сочинять статьи. Сегодня тысячи открытий буксуют, потому что наука стала заложницей политики и денег. Деньги выделаются на ветряки, на солнечные панели, на электротранспорт, на защиту китов. Согласно идиотской повестке дня! А тысячи смелых проектов сворачиваются по всему миру. Возможно, каждый год сотни гениев уходят торговать пиццей, потому что, их идеи не кажутся перспективными. И то, что делаем мы, тоже было заведомо обречено. Нас спасло китайское Бюро. Мы называем это так, все равно на русский толко- м не перевести. Бюро находит и финансирует проекты, которые пугают либеральных чистюль.

- То есть, твой «Нейроквантум» - теперь это не альфа-реальность? Теперь это называется иначе? – у меня стало кисло во рту и закрутило в животе. Хотя вроде бы Густов не сказал ничего ужасного. Но что-то неявное происходило. Происходило нечто, о чем он боялся рассказать. То, о чем я догадывалась.

Это стало походить не на игру, а на вторжение.

- Я дважды докладывал на правлении. Они знают о несчастных случаях, они платят компенсации, - муж плеснул себе еще кофе, - Они платят кому надо, чтоб не выплыло наружу. И они приняли решение продолжать работу. Да, не совсем легально. Да, есть риск. Когда мы перевели «Квантум» на новые органоиды…как я и предполагал, он больше не нуждается в дополнительном вербальном промпте. Сеть считывает пожелания заказчика с подсознания. С карты мозга, если угодно.

- Но я помню, что когда вы начинали, следовало озвучивать. Хочу дворец, хочу крутой бизнес…

- Да, так и было. Только гораздо детальнее. Уходило слишком много времени. Прорыв случился, когда Бородай довел до ума кровоснабжение органических нейрошунтов. Слова стали не нужны.

- И начались кошмары?!

- Мила, прошу тебя. Не кошмары, а скажем так, вылезли незакрытые гештальты подсознания. Но спрос только растет. Потому что, люди обожают, когда им страшно. Зрители любят ужасы, даже когда есть риск сердечного приступа. В правлении согласны на расходы, чтоб получить полную версию.

- Витя, ты смотришь новости? Ты читаешь, что про вас пишут? Конкретно про тебя, между прочим. Пишут, что вы продаете подробные инструкции, как убивать людей. Я пока летела сюда, смотрела новости. Там куча видео, где ваши покупатели обсуждают, как они кого за сутки убили. Помнишь, ты меня спрашивал, почему я так люблю африканских дикарей? Да, наверное, я стала какая-то непатриотичная. Мне не нравится, что наши милые соотечественники, которым ты подарил сутки блаженства, радостно расчленяют друг друга. Витя, они даже мечтать не умеют! Кстати, в Америке конгресс принял поправку, они у себя полностью запретили аналог вашего «Квантума».

- И прекрасно, пусть запрещают, - Густов принес пакет молока, постоял с ним, но, похоже забыл, зачем принес, - Мила. Далеко не все люди мечтают кого-то прикончить. Масса восторженных отзывов. Когда начались эти…искажения, когда случилось то, что случилось с Бородаем и с Джан, я включил в сюжет моих симуляций набор некоторых маркеров, мы назывем их «ключи памяти» или «ключи отсечки». Они позволяют запустить процесс отсечки изнутри, при отсутствии внешнего оператора. Моя детская машинка. Старый дом в садоводстве. Несколько фраз. Еще кое-что. Я все время обновляю маркеры, ввожу резервные. Неважно. Важно, что «Квантум» научился играть с коллективной памятью. Или, скажем так… с коллективным подсознанием. Хотя его об этом не просили. Система сомообучается. И усложняется. Об этом я тоже докладываю.

Он говорил, будто успокаивал себя, но я слышала, как он психует. До моего носа долетел аромат сандала. Царенко на нижней террасе поджигала индийские палочки. Я смотрела, как пальцы Густова танцуют на клавишах, и видела Дашу, как она движениями рук невольно подражает отцу. Видела нашу дочь, которая могла бы быть совсем другой. Если бы мир чуточку сдвинулся. Совсем капельку.

- Витя, ты же не будешь говорить, что сеть разумна?

Густов аккуратно сложил очки в футляр, затем так же аккуратно закрыл ноутбук, и посмотрел куда-то сквозь меня.

- Мила, что такое «сталь или золото»?

И тут мне стало нехорошо.

10. Виктор. Симуляция. Тест 17. Сталь или золото

- Кто здесь?!

Звук его голоса не долетел до стен, он словно размазался по губам. Густов на пару секунд закрыл глаза, стараясь успокоить дыхание. Хотя вокруг и так царил плотный мрак.

Мне просто показалось, это лишь глупый детский кошмар, дважды повторил он себе; «Нейроквантум» каким-то образом тащит из памяти самое поганое. Но кто за этим стоит? Ведь я знаю всех. Никто из наших не способен на такую игру. Чтоб внедриться, нужны невероятные мощности. Нет, это не представить. Кто мог знать про мое тихое место?

Оказывается, он очень не хотел вспоминать то, что здесь произошло, он вырвал эти дни, их не существовало! Зараза! Это то, о чем предупреждал Бородай. Мы не послушали Бородая, ему никто не поверил. Перед своим последним погружением, Вадим скопировал свой промпт. Он всегда так делал, ничего не скрывал, ничего не стыдился. Он упоминал, что кажется, видел мой красный «Порше». Мы тогда его не послушали. Я его не послушал. Он не мог знать про мой«ключ отсечки». Мы посчитали это чем-то вроде телепатии, или случайностью. Мы не верили очевидному…

- Кто здесь? Рубен, ты? Не валяй дурака.

Виктор присел на корточки, пошарил в воде, и нащупал оправу. Фонарик в очках послушно вспыхнул, осветив бледную плесень, мокрые своды в потеках, и глубокую трещину в кирпичной стене. Никого. Грязь и сырость. Но что-то изменилось. Виктор еще раз посветил в сторону лестницы. То, что он принял вначале за мешки с окаменевшим цементом, теперь походило скорее на затопленный детский матрас для плавания. Какая-то часть матраса едва заметно двигалась, подергиваясь в черной воде, будто оторванная паучья лапа. Некоторое время Густов следил за этим движением, пока не убедил себя, что там нет ничего живого. Наверняка, мелкое подводное течение, где-то сквозь дыры в фундаменте сочится вода.

- Алло, Рубен, окей, мне очень страшно. Ты привез меня сюда. Дальше что?

Тишина.

Взрослому мужчине под метр восемьдесят здесь показалось крайне тесно, макушкой он упирался в мокрый потолок. Едва ли в длину помещение достигало пяти метров, и как раз дальняя стена разрушалась. У самого разлома, лапками вверх, плавала раздувшаяся крыса.

- Мощная симуляция. На сей раз родимый, ты превзошел себя, - пробормотал Густов, - Когда же отсечка? Что тебе от меня еще нужно?

По потолку тоже змеились трещины. Дом барона разваливался. И подвал не выдерживал натиска времени. Хотя все это не настоящее, в десятый раз напомнил себе Густов, это обман, ложная память! Но кое-что сохранилось. Этот вот липкий студень вместо воздуха, атмосфера душного небытия, в которой растворяются и тонут звуки. Мы превзошли реальность. Мы в миллион раз превзошли любые видеокарты. Мы дали клиентам запах, вкус, текстуру. Но как «Квантум» помнит эти миазмы, которые я давно забыл?

Ему почудилось какое-то движение наверху. Густов резко дернулся, перевел луч фонаря на потолок. Из щели, по черным осклизлым кирпичам расползались мокрицы. Виктор повернулся к лестнице, и тут заметил буквы и слова, вырезанные чем-то острым на стенах. Не надо это читать, сказал он себе, это не поможет выйти. Не надо это читать! Прошло столько лет. Мы верили глупым сказкам, мы были детьми!

«адюста янем етищатыв енм етигомоП»

«8891 ьлюИ авеанаП ареВ тудйан янем илсЕ

«3791 ьларвеф ьтип учох етйоркто. октивК ьрогИ»

Густов придвинулся вплотную к кладке, и стал медленно передвигаться вдоль стены, уже не заботясь о промокших ногах и крысиных трупах. Он очень не хотел это читать. Он совершенно не хотел это читать. Но он никак не мог вспомнить, читал ли это прежде. А это почему-то казалось ему важным. Очень важно убедиться, что это истинные воспоминания, что это не ложный трек.

«оншартс енм ьтсе от отк ьседз»

«1002. 08.12 ахеЛ нихубяР

«аллА яовт умру тут я акчомаМ»

Почему это не стерли? Почему не закрасили? Какие-то из надписей вырезали ножом, что-то возможно гвоздем, или даже осколком стекла. Внезапно Виктора осенило – в детстве они брали зеркальце, чтоб прочесть. Черт, черт возьми, а ведь точно, они же держали зеркало! Они спускались сюда гурьбой, вместе ведь не так страшно, и светили фонарями и читали. Тогда ни у кого из пацанов не было с собой фотокамеры, и сотовые еще в страну массово не завезли, и потому нет никаких доказательств. Но ведь посланий стало много больше, спросил он себя. То есть, если признать, что всякая чертовщина существует, и колдун Шварц действительно привез в Россию свою черную магию... Тогда, возможно, зло обитало тут двести лет, потом куда-то делось, но теперь стало сильнее. Гораздо сильнее. Почему?

«Потому что ты его накормил»

- Кто это сказал? – вслух спросил он, - Рубен? Это опять ты?

Из наушника доносился лишь слабый шорох. Послышалось, или кто-то реально произнес эту фразу?

Надо вспомнить. Чтобы отсюда выбраться, надо вспомнить. Нет, не так. Ему даже стало немного смешно. Выберется он в любом случае. Даже если не сработают ключи, сработает таймер, сработает там, где он сейчас лежит на самом деле. Значит, вспомнить надо не для того, чтоб выйти.

Да, они тут играли в разные игры. И Витю Густова взяли в компанию старшие пацаны. Кажется, он принес им печенья, и стащил у отца несколько сигарет. Стать своим в компании – это очень круто. И неважно, это летнее садоводство, или школьный двор, или детское отделение в больнице, везде лучше тусоваться в коллективе, а не корчить из себя шибко умного одиночку. Даже если тебе кажется, что твои приятели – дебилы, лучше подмахивать дебилам, чем стать изгоем, отщепенцем, или того хуже – денщиком. Вите Густову очень хотелось стать своим.

Играли в партизан. Например, пойманного партизана отправляли сюда, в подвал; предстояло высидеть тут в одиночестве какое-то время. В полной темноте. Дверь наверху они закрывали. Чтоб проигравший начал просить прощения. Это было весело. Особенно забавным казалось, когда сюда приводили новенького, такое испытание, чтоб принять в штаб. Спускались толпой, поджигали самодельные факелы, а потом толпой убегали, а пленника оставляли внизу. Но потом, конечно, выпускали. Под смех и слезы. Новенькие находились всегда. Ведь летом в садоводстве собирались толпы детей. Тех, кого родители не могли вывезти на курорты. Особенно смешно становилось всем, когда запирали кого-то помладше, особенно девчонок. Нет, смешно – это неверное слово. Сложное чувство, состоящее из страха, что поймают, что новобранец донесет родителям, и придется скрываться, а такое уже случалось, и сладкое чувство власти, когда изнутри лупят кулаками и умоляют открыть, а совсем недавно эта же сопливая дурочка задирала нос, и заявляла, что вы все тут дураки. А еще радость, что ты-то не слабак, ты-то справился со страхом, проторчал там час или два в могильной тишине, и не ныл, не просил пощады, и значит, ты взрослый, и можешь сидеть у костра наравне даже с восьмиклассниками, и не боишься колдуна Шварца.

Но тогда в подвале усадьбы было не страшнее, чем в любом другом темном подвале.

Позади опять раздался вздох. Или тихий срывающийся плач. Густов обернулся, инстинктивно выставив впереди кулаки, изо всех сил стараясь не намочить штаны. В углу, под лестницей, по щиколотки в воде, поджав левую ногу, стоял ребенок. Девочка лет десяти. В серых обрезанных джинсах, заляпанной грязью, футболке, с русыми спутанными волосами, закрывавшими лицо. Густов видел лишь тонкий подбородок и шею. Одной ладошкой девочка упиралась о стену, костяшки ее пальцев почернели от спекшейся крови. Другой рукой, с ободранными ногтями, она вцепилась в лямку висевшего за спиной, розового рюкзачка. С рюкзачка на карабинах свисали две пушистые игрушки. Густов с облегчением заметил, что ребенок дышит. Но не просто дышит, а содрогается от рыданий, как бывает, когда уже нет сил плакать вслух. Живая. Как хорошо, что живая. Но все равно, ее тут нет.

Тебя тут нет, тебя тут нет!

Ее тощую лодыжку заливала кровь. Рана на левой ноге была поверхностная, но смотрелась ужасно, кожа разошлась, точно вспороли консервным ножом. Кровь стекала по белой кроссовке в лужу несколькими тонкими ручейками; в слабом свете фонарика это было похоже на карту речной дельты, в период дождей. Но и в луже, в этой вонючей жиже с крысиными трупами, заполнившей дно подвала, кровь не задерживалась. Бурые ручейки не растворялись в воде, они, точно живые змейки, добирались до стен, и карабкались вверх, впитывались в щели между двухсотлетними кирпичами.

Это и есть зло.

«Ты его накормил»

- Не-еет, этого не было, это неправда, - пробормотал Густов, - Это не я ее толкнул! Она сама! Ты же сама упала!

Девочка повернула голову, отвела рукой слипшиеся волосы. Она не сделала ничего страшного, не крикнула, не попыталась напасть. Однако Густов удивительно четко осознал, что не хочет, не может посмотреть в ее лицо. Посветить фонариком в ее лицо означало… означало бы…

Нет, он вовсе не хотел ее узнавать.

Но вспомнил этот изогнутый шрам.

Он его видел гораздо позже. И кажется, неоднократно. Вот только где?

Кто привел эту наглую дурочку в компанию? Верховодили тогда трое, Валерка вообще в седьмом учился, а Никос и Серый в шестом. Вите Густову очень нравилось, что он среди них свой, ведь многих его сверстников старшие не брали в штаб, а его брали. И брали с собой гонять на великах в поселок, хотя родители всем настрого запрещали выезжать из садоводства. Парни скидывались, и покупали там в поселке вафельный торт, или мороженое. И брали Витю играть в футбол и запекали вместе картошку…

Но как же звали девчонку? Густов едва не сломал зуб, с такой силой сжал челюсти. Ему показалось крайне важным вспомнить ее имя. Пацаны тогда сказали ему, чтоб привел ее в усадьбу. Сперва она вела себя, как положено новеньким, приехала следом на велосипеде и даже захватила сосисок, они их пожарили на прутиках. Но потом отказалась принести клятву, а когда они затолкали ее в подвал, не стала плакать. Она здорово всех разозлила. Парни открыли дверь, но она не скулила, как другие. Она пообещала, что расскажет про сигареты, и про то, что они без спроса ездят к озеру, и про ворованные яблоки, и про никому не нужные весы, что они стащили из закрытого ларька. Никос и Серый приперли дверь доской и слиняли, поехали искать Валерку, а Густову велели ее сторожить. Но тут полил сильный дождь, дождь все лил и лил, и стало холодно, и начало темнеть, а парни все не возвращались, а сотовые телефоны тогда у них не водились, и в какой-то момент до пятиклассника Густова дошло, что его бросили, что сегодня парни точно не вернутся. Он отпер подвал.

И тут эта дура… Если бы она молча уехала, ничего бы не случилось. Но она вылезла и стала визжать, что это он, Густов ее сюда затащил, и она все расскажет папе, а папа знаешь, что с тобой сделает?! Она орала на него, а про остальных словно забыла, и тогда…

Тогда он толкнул ее. То есть он не хотел толкать ее вниз, он не собирался ее трогать! Он ее просто толкнул, потому что рассердился. Он не хотел ее бить, он никак не ожидал, что она упадет, и поранит ногу о торчащий из ступеньки металлический уголок, и ударится головой. То есть, он не видел, чем она ударилась, но кровь из разорванной ноги буквально плеснула вверх. Он окликнул ее дважды. Он кричал, чтоб она не притворялась. Но она не отвечала. Лежала там внизу молча, сложившись как сломанный манекен.

Сверху она походила на…на сдувшийся детский матрас для плавания.

Тогда пятиклассник Витя Густов выскочил наружу, и не замечая проливного дождя, лязгая зубами, помчал на велике в свой дачный домик. Дома у него моментально поднялась температура, мама ругалась, и бабушка ругалась, и обе очень волновались, закутали его в теплое, поили чаем, уложили в кровать, а он не мог заснуть. Зубы стучали, его трясло, будто схватился за высоковольтный провод. Каждую минуту он ждал, что начнут колотить в дверь, и явится огромный страшный папа с девочкой на руках, папа с бородой, и руки в крови, и лицо его тоже в крови, и он положит дочь на стол, где мама с бабушкой закручивают варенье, и спросит:

- Где он? Где тот, кто убил мою дочь?

Мама еще раз воткнула ему в рот таблетку, бабушка меняла на лбу тряпки с холодным уксусом, а утром они попросили соседа с машиной, и мама отвезла Витю в город, сразу к врачу, и Витя еще неделю пролежал в городской квартире. Он лежал и прокручивал в голове план побега, куда угодно, - в Африку, в Москву, или на юг, на море в товарном вагоне, как ездят беспризорники в кино. Куда угодно, и пусть он там погибнет, лишь бы здесь его не забрали в тюрьму! Но ни полиция, ни неведомый бородатый отец той девчонки так и не явились. В выходной вернулась из садоводства бабушка, и Витя слышал, как она тихонько рассказывала маме…что там девочку искали с собаками, думали эти малолетние из исправительной колонии…в озере с шестами с палками по дну тыкали…нашли где-то в подвале, сама залезла, никого рядом… как так можно оставлять открытые подвалы…она там тоже с бабушкой, а родители в командировке, их и не найти!