- -
- 100%
- +
Что-то промелькнуло… такое, в выражении его лица – судорога или гримаса? Будто привидение увидел. Глубоко вздохнул…
- Янка подтвердит, что это ее няня. Ей шестнадцать лет, я вынужден был… действительно болел. Ее брат работает на скорой, мы можем позвонить ее маме – Дарье Ивановне, и она расскажет… даже как Янка выучила «р-р-р» - ее младший сын научил. А Ленка присматривала за ней, пока я болел. Ничего криминального в Евпатории не было.
- А где было? – разлепила я губы, - в ванной, когда ты признавался… «Лена, скучаю», или по ресторанам…?
- Марина все-таки… - вздохнул он, - она не так все поняла, на самом деле тогда…
- Все! Здесь тебе не суд, - подняла я перед собой ладони, - я смотреть на тебя не могу – заставляю себя. Я все знала и без Марины, не вздумай предъявлять ей. А ты… полтора месяца не то, что… даже не обнял, в щечку не чмокнул. Ты же тоже в глаза не смотрел! Зачем тогда тянешь сейчас, что это тебе даст? Истерики, скандалы? Будут, устрою. Ты хочешь ад? А там она - совершенство, по словам Марины!
- Тише. Тише, Ксюша… - накрыл он ладонями мои кулаки, - сейчас я смотрю в глаза и могу поклясться чем угодно… даже Янкой!
- Нельзя, - прошипела я, - не вздумай.
- Этой женщины уже нет на свете, она умерла, Ксюш.
- А-а-а… так вот почему ты здесь? – озарило меня.
- Нет, - поморщился Вадим, - я что-то… двух слов не вяжу. Мы расстались еще до этого, еще перед отъездом. Я сказал ей, что выбираю свою семью, а с ней…
- Ты выбира-ал. Между румяной булочкой и черствым сухариком? И что не сложилось? Сказала не так или сделала? – горели у меня щеки.
- Я не спал с этой женщиной. Клянусь самым дорогим, что только есть у меня! – сжал он мои руки и я выдернула их, с силой вытерла о халат. Раз и второй… он молча смотрел на это.
- А что тогда? – хрипела, чувствуя себя почти в обмороке: - Исключительно поцелуи или старый добрый петтинг?
- Подробностей не будет, Ксень, - отрезал он, - но я не изменил тебе.
- Да к черту! – всхлипнула я, - уже все равно… ты на это время забыл про меня, меня будто не существовало! И дома почти не бывал.
- На работе завал, ты же знаешь о продаже, - тянул он ко мне руки. «… это видно - когда руки тянутся, он ласкал их…»
- Ты же уничтожил меня, размазал! Ты… - задохнулась я словами и не знаю, чем еще: - Подробностей не будет? Ну… тогда их не будет. Да - не будет. Не подходи ко мне сейчас, не касайся, не трогай. Я думаю - не мешай мне думать. И иди, наконец, переоденься и вымойся с дороги. Сколько можно? Бесит. И я сплю в детской. Хотя какая разница, да? Я и в нашей постели тебе не сильно мешала.
- Это была ошибка. Я ошибся, увлекся! Ксюша, послушай меня – она мизинца твоего не стоит! Это было наваждение, бред какой-то, - встал Вадим и пошел ко мне вокруг стола.
- Не лезь ко мне. Не вздумай, - шипела я.
- Никого не было… эти полтора месяца. С тех пор, как мы с тобой… я так соскучился, - вздернул он меня со стула и рывком прижал к себе. Стал целовать волосы, затылок… потому что я отворачивалась, вырывалась.
- Только тебя… одну люблю, - бормотал он мне в ухо, целуя и его тоже, проводя там языком, всасывая мочку…
- Больше никому не говорил… никто другой… мне не нужен – я понял. Это просто ошибка – первый и единственный раз так - не устоял… черт! – пробормотал он, настороженно замирая.
- Не устоял? Трудно было? – взвилась я, оттолкнула – взялись откуда-то силы. Сползла опять на стул, отвернулась:
- Не подходи, не лезь ко мне. Ты мне зачем теперь… сейчас? Поздно уже, понял?!
- Прости, - легко гладил он меня по плечам, - прости меня. Я понимаю – тебе противно…
Я засмеялась в салфетку, вытирая нос и глотая слезы. Противно? Значит, все-таки есть причины для «противно». И у меня они есть, и, кажется, должно быть легче от этого. Почему же не становится?
- В голове мутится от страха, - бормотал он, - очень боюсь потерять вас, Ксюш. Я не вру, не спал с ней.
- А уже все равно, - тяжело поднялась я со стула. Все равно не было – страшно до колик в сердце, тошно от себя и от него, гадостно!
- Прошу тебя – попробуй… подумай, может ты сможешь? Я прошу у тебя прощения, - медленно опустился он на колени, - что еще мне сделать, скажи, пожалуйста? Что может спасти нас – нас троих, Ксень? Я люблю Янку, тебя люблю. Прости меня, идиота, - обхватил он мои колени, прислонившись головой. Втянул воздух сквозь сцепленные зубы, плечи дрогнули… Я опять заплакала, только тихо.
- К маме… съезжу с Яной. Мама звала в гости, - села я, перестав его отпихивать. Руки нечаянно потянулись… провела по его волосам. Ничего не видела – будто в соленом тумане все.
Он шевельнулся, поднял голову: - Ты не будешь просить развод?
- Не могу думать рядом с тобой, не получается. Убить хочется, - давилась я слезами.
- Убивай. Только не плачь. Когда ты хочешь ехать, сразу? Лучше не надо, Ксюш. Нам нельзя сейчас разбегаться, даже на время. Пошли, - вдруг потянул он меня за руку, будто на что-то решившись.
Я упиралась, тормозила. Когда поняла, что тащит не в спальню, сопротивляться перестала. Мы вошли к Янке. Она еще спала, но уже успела покрутиться в кроватке – простынь сбилась и из-под нее выглядывала ножка и край розовых трусиков.
- Смотри… - обнял меня со спины Вадим, поставив перед собой: - Я думал не о том, о чем... нужно в первую очередь, и ты сейчас - не о том. Вот она – главное для нас. Ей нужны мы двое. Я не манипулирую тобой при помощи ребенка – просто четко осознал за эти дни. Только в несчастливой семье и дети несчастливы – знаю по себе. Обещаю тебе, - горячо шептал он мне в ухо, - сделать все, чтоб Янка была счастливой. Езжайте к маме, Ксюш. Ты хочешь, ты решила – езжай. Я буду звонить каждый день. В сентябре у нас сделка – первые числа. И сразу полечу за вами. У нас с тобой тоже сделка - доброй воли: я доверяю тебе и отпускаю с Яной к маме. А ты обещаешь подумать. Ксюша?
- Да, - сдалась я, с усилием выдирая себя из его рук. Старательно отвлекаясь от того, что творилось внутри, кивнула на распаренную Янку и быстро зашептала: - Нужно раскрыть ее - лоб влажный, и страшно разбудить – закрутилась вся.
- Форточку открой, и правда - душновато. Спасибо, - осторожно поцеловал он мои волосы, - пойду вымоюсь и переоденусь. Она поела утром, потому и спит до сих пор. А я бы кофе выпил.
- Хорошо. Иди… - отошла я приоткрыть фрамугу.
Весь этот день был заполнен Яной. Она и правда рычала - просто дивно. А вечером, постелив себе на диване в детской, я пожелала мужу спокойной ночи и ушла спать туда.
Яна долго не засыпала. И пришлось петь ей песенки, рассказывать про Колобка, потом отвечать на вопросы… «а кообок пацькает газки, када катица?» И что тут ответишь? Не продумали сочинители. И в самом деле – катится ведь глазками по земле.
Ребенок это главное - да. И я подумаю, честно попытаюсь, как и обещала. Поверила я, что секса не было? Пятьдесят на пятьдесят. Вадим казался искренним, но и Марине я верила – отношения там были теплыми, а как далеко все зашло…? Что-то же было? У меня вон и без всякого тепла зашло дальше некуда. Переиграть бы, вернуть назад время! Но это случилось и так уже и останется. Раньше я собиралась сказать Вадиму о ночи в гостинице – чтобы ему было так же плохо, как и мне. Но не теперь… он оставил подробности за кадром, значит уравновесим - подробностей не будет.
Это неправильно в корне, в принципе! Нечестно. Потому что, если я решусь, мы будем начинать с чистого, нового листа. А получается – не с чистого, а запачканного моим враньем. Но и у меня тоже есть право на единственную ошибку и тоже - без подробностей. Нужно время. Может получится уговорить себя, что та ночь была просто таблеткой от обиды, средством для заживления раны? Чтобы не давило оно каменной глыбой!
Больше я пока не надумала ничего. Трудно решать здесь и сейчас, когда знаешь – пойди я к нему и случится лучшая ночь в моей жизни, а может и в его. Потому что я хотела этого – до жара и пота, до тянущей боли там, где положено. Потому что тоже соскучилась. Потому что хочет он и всеми силами станет замаливать свою вину.
Спалось отвратительно – ворочалась, смотрела в потолок… слоны вытоптали весь мозг! Не спал и Вадим. Я слышала, как он два раза проходил на кухню. Первый раз, наверное, просто попить воды, а второй… я задремала и уже не слышала, когда он вернулся в постель.
Мне нужна была трезвая голова, чтобы понять – смогу я жить, не домысливая его «подробности»? Безоговорочно верить ему опять? Почему-то же он не хочет ими делиться? А может потому, что и я – страшно и стыдно признаться, что слишком ярко и вкусно все было? От этого и тошно и больно, и проклятая ревность душит! И Дамокловым мечом – моя гастроль... Я запретила себе углубляться в самобичевание, это путь в никуда. Пожалела о сделанном, осознала и хватит. Хватит уже!
Следующий день наглядно показал – находиться рядом трудно, почти невыносимо. Может потому и вели мы себя неестественно. Старались обойти, не касаясь друг друга – каждый по своей причине, разговаривали с каким-то… преувеличенным оживлением и готовностью, но коротко и только по делу. Снова замолкали… поглядывали, стараясь особо не демонстрировать свои взгляды – будто изучали друг друга или старались вот так – уже без препарирования душ, прочитать мысли и понять состояние. Яську забодали своим вниманием! Не понимали, как вести себя и нечаянно, изо всех сил старались, чтобы хоть выглядело все, как раньше. Хотелось… немыслимо сильно хотелось поменять что-то в себе и муже обратно, вернуть то время или напрочь забыть это - неловкое, больное. Не получалось. Хотелось сказать – «не верю», как Станиславский. Вадиму, наверное, тоже.
Давили стены, не хватало личного пространства и, казалось – даже воздуха. Выйти бы на улицу, но там, как назло – гроза. Ветер порывами, пыль по тротуарам, первые тяжелые капли, гром… острые вспышки молний, запах озона из форточки. Ливень… Стояли у окна втроем, смотрели…
Переночевали опять. Не выспавшись накануне, просыпались с трудом, но Янка добудилась обоих. За один прошлый день она разбаловалась ужасно, решив наверное, что родители у нее в безусловном рабстве. Капризы, взбрыки…
Вадим предупредил, что отойдет по делам и, вручив ему список продуктов, я облегченно выдохнула - необходим был хотя бы короткий отдых от его присутствия. Не было его часа полтора-два. Вернувшись, протянул мне роскошную белую розу с обрезанными шипами, провел пальцами по моей руке. Поставил в кухне сумки с продуктами и положил на стол заверенное нотариусом согласие на выезд Янки за кордон. Устало взъерошил волосы, тяжело вздохнул, взглянул больными глазами...
- Если бы ты знала, как я не хочу вот этого... Обещай, что вернешься в любом случае – что бы ни решила о нас.
- А что – есть варианты? – отвернулась я, - закутаюсь в чадру… или как там? И останусь жить в песках? И Янку оставлю там? Не выдумывай. Обещаю…
Глава 10
«Абсолютная монархия, король… Религиозное государство, 98% - мусульмане... Арабский язык… Столица Эр-Рияд… Красное море, Персидский залив… Культура пронизана исламом… Валюта – реал… Достопримечательности… климат…»
Тихо гудели моторы самолета, спала рядом со мной Яна… Я отложила брошюру и устроилась так, чтобы хорошо видеть облачный простор за иллюминатором. Все это я уже знала. Еще с тех пор, когда в панике кинулась изучать все, что относилось к скоропалительному замужеству мамы.
Пополнять свои знания об этой стране я продолжала и всю неделю перед отъездом, между оформлением электронной семейной визы, билетов, внесением в мой загранпаспорт данных Янки, подтверждением родства с мамой – гражданкой СА, и еще, еще… Все это потребовало времени. Еще его требовала Янка. И оно требовалось на сборы, уборку и готовку.
В эти дни домашние дела делались мною по инерции и чувствовала я себя странно - желание нравиться, удивлять, радовать, разнообразить… оно пропало. И будто бы усилия для выполнения домашней работы прилагались те же, что и раньше, но уставала я намного сильнее. Почти перестала есть, вздрагивала от резких громких звуков, суетилась. Не оставляло тревожное, беспокойное чувство, что все, что я делаю – бессмысленно. Все равно ведь опоздаю, все равно не успею.
Но будто бы успела. И даже выучила несколько расхожих фраз из разговорника для туристов.
Объем усилий, которые нужно было приложить, чтобы попасть в Саудовскую Аравию, пугал. И вначале я задумалась – а так ли это нужно, стоит ли? Сама страна, наверное, не стоила – были в мире места и поинтереснее. Та причина, что там живет мама, тоже не являлась серьезной – она и сама собралась вылететь к нам и сообщив о нашем приезде, я почти сняла ее с самолета.
Причина была в Вадиме, хотя он и очень помог мне со всеми этими оформлениями и поездками в связи с ними. Да просто уже тем, что был моим мужем – незамужним женщинам въезд в эту страну был запрещен. А еще он зачем-то настоял на знакомстве и общении по скайпу с Джаухаром. Маму он знал хорошо, а вот отчима не успел.
Наверное, виновата была я. О мамином замужестве год назад я ему сообщила, а вот подробности озвучивать не стала. В частности то, что отчим на двадцать лет старше моей сорокадевятилетней мамы. Я просто уходила от разговоров на эту тему, потому что не смогла бы ответить на вопросы Вадима и его родных – это обязательно дало бы пищу для очередных инсинуаций свекрови. Хотя и неприятно признавать это, но и я вначале отнеслась к этому браку неоднозначно, а все из-за недостатка информации.
Знала я только то, что чуть больше года назад они познакомились в Дальнегорске. Араб приезжал навестить своего старинного друга-нефтяника – маминого соседа по лестничной площадке. Первый раз они увиделись у него же – мама по-соседски помогала одинокому старику. Потом вдруг случилась поездка Джаухара и мамы в Австрийские Альпы, а я знала, что это место было давней и единственной ее мечтой о путешествиях и тут вдруг…! Женились они по приезду оттуда – тихо расписались в нашем ЗАГСе и сразу же вылетели на Аравийский полуостров. Там тоже была свадьба в семейном кругу, без пышности и помпы. Мама сказала об этом как-то просто и обыденно и даже не скинула фото мне на почту. Или их и не было? Отсюда, собственно, я и заключила, что мамин муж в лучшем случае человек среднего достатка.
Нам с ней нужно было сесть и поговорить обо всем этом, но телефон и даже скайп казались не самым лучшим способом. Слишком много личного было бы в этом разговоре, слишком много воспоминаний и эмоций всплыло бы при этом. И я ждала ее приезда в гости к нам. Сама не решалась, хотя всех нас не раз и очень настойчиво приглашали. Причины были: совсем маленькая Яна, загруженность Вадима и то, что я не хотела рассказывать ему о том, чего сама толком не понимала. Поэтому эта поездка нами до сих пор не планировалась. А теперь я решилась, потому что больше бежать было некуда. А нужно было…
Эту неделю рядом с Вадимом я сравнила бы с моральной пыткой. Нет… он вел себя идеально. Домой приходил вовремя, а если задерживался, то обязательно звонил и сообщал об этом. А я воспринимала это на контрастах с недавним прошлым – слишком свежо еще… Мне катастрофически не хватало «подробностей» - не о них с той женщиной, а о нас с ним. Нужно было знать, что он чувствовал тогда ко мне - когда практически не замечал и совсем не хотел? На что при этом рассчитывал, не уходя из семьи – что я слепая и глухая или слабоумная? А я тогда и сделалась такой, и была, похоже - отказывалась верить, что он так спокойно, равнодушно и буднично рвет все нити, соединяющие нас.
А сейчас опять «воспылал». Но так не бывает - любовь или есть или ее нет. Хотя… я и сама не смогла бы объяснить, что чувствую сейчас к нему. И видела только одно правдоподобное объяснение – со смертью той женщины у него не осталось выбора. А слова Вадима об их расставании – просто слова. И рассказу Марины о притяжении между ними они тоже противоречили.
Мне нужны были его ответы – внятные объяснения, мотивация, причины… Я не понимала! Хотелось разобраться во всем, понять его - даже если это знание окажется болезненным. Хотелось, чтобы он опять стал понятным для меня, а потом, может и родным опять - близким, своим.
Сейчас я не могла говорить с ним прямо и спрашивать откровенно, потому что таким человеком для меня он уже не был. Необъяснимо трудно было даже просто открыть рот и сказать ему что-то обыденное. А сам он почему-то решил, что объяснения мне не нужны, достаточно его признаний в любви, хотя все его действия перед этим говорили против нее.
Сейчас он вел себя идеально, а я хотела – как раньше, до всего этого. Каждый день он приносил цветы – просто так, а я хотела, чтобы по случаю и причине. Слово «ресторан» стебало по нервам, шум воды в ванной, когда он был там, заставлял замирать и прислушиваться – я ловила себя на этом и злилась на него. И ненавидела себя – за слово «гостиница». Упоминание о его друзьях… А-а!
По ощущениям, это был тупик. Нас объединяла только Янка, и вот она просто купалась в нашем внимании и это тоже было не очень хорошо – избыток его. Еще нас мог бы объединить секс – и он хотел его, и мои обиды бледнели перед желанием быть рядом с ним, как раньше – тесно и близко, отступали перед жгучим желанием получить удовольствие и забыться в нем. Наверное, наша близость получилась бы голодной и отчаянной, и дала бы облегчение только телам. Спасая ночь и только усложняя день.
Недосказанности встали меж нами глухой стеной. И мои в первую очередь. Но до того, как я приму решение о нас с ним, говорить о гостинице не имело смысла. Хотя и молчать тоже было… Напряжение копилось, росло, давило… я сорвалась бы - по поводу или без.
Трудная неделя… Хорошо, что Вадим раньше вышел на работу – сбежал, похоже от всего этого. Но стать ближе пытался, особенно те два первых дня после их приезда. Он вытаскивал нас на прогулки, предлагая разные варианты, но Янка тащила на детскую площадку, и мы шли… И дни шли – и появились долгие взгляды, будто бы нечаянные касания. Он вдруг стал интересоваться – что и как я готовлю, стоял зачем-то за спиной, смотрел… Я чувствовала тепло его тела и слышала неспокойное дыхание. И понимала, что все очень просто - ему необходима разрядка. Такая у них физиология – нужно и все тут. Женщинам не грозит спермотоксикоз, у нас «не звенят от напряжения яйца», не «ломит стояк», не «зашкаливает» тестостерон и не беснуются все остальные гормоны – скучно все.
Понимала и даже сочувствовала, но не могла… Потому что сразу же после… придется рассказать о гостинице, а он не простит, что не сказала до… И это правильно - у него, как и у меня, должен быть выбор – прощать или нет. Но пока что причины открыться у меня не было. А может это никогда и не понадобится, и мы просто тихо разойдемся, и я своим молчанием не сделаю лишний раз больно нам обоим, не унижу себя в его глазах и не оскорблю его своей изменой.
Все же хотелось бы сохранить добрые отношения, даже если все-таки развод – ради Яны. Но как же морозило это жесткое, рваное слово! Оставляло после себя неприкаянное, сиротское чувство. А если представить его, как объект - визуально… виделась холодная яма, почти могила. А глубоко в ней – все хорошее, что у нас было. И неизвестно что впереди. Планировать сейчас это «впереди» не хотелось категорически. И я дала себе время до возвращения - "на подумать".
Самолет был большим и комфортабельным – со многими рядами удобных кресел, ароматным ветерком из кондиционера и идеальным обслуживанием, хотя летели мы не в «бизнесе». В кресле рядом спала женщина средних лет – европейка. По другую сторону от меня уютно сопела Яна, убаюканная «драминой». А мне не спалось и до сих пор болели губы. Я даже ходила в туалет смотреть – нет ли там синяков?
Понятно, что Вадим провожал нас. Отвозил в Пулково, таскал вещи и дочку, советовал что-то, успокаивал, но сам нервничал и был очень напряжен. Напоминал бегуна на старте - будто готовился к чему-то, мобилизуя все свои силы. Стало ясно – к чему, когда пришло время нам с Яной пройти за турникет.
Он подхватил дочку, расцеловал в обе щечки и попросил не забывать своего папа. Яська защебетала в ответ и крепко обхватила его шею. И лица окружающих, которым довелось видеть эту сцену, приобрели ожидаемо умильное выражение. Улыбалась и я. Вот тогда он и шагнул ко мне – с Янкой на руках и, притянув к себе, впился в губы. Именно – впился.
Не знаю, что это значило для него, по получилось… сильно. Мне причинило физическую боль и перевернуло душу. Я затруднилась бы описать все это – сам поцелуй, его взгляд на меня потом, свои ощущения… но это было сильно. И вот тогда я окончательно определилась для себя самой – не отмазкой перед ним, а лично для себя – что серьезно обдумаю возможность нашего общего будущего. Решу для себя и потом отдам себя на его суд.
Уходя, оглядывалась. И опять это чувство, будто что-то упустила, не сделала, не успела, забыла! И озарение вдруг, моментально давшее облегчение от многодневного напряжения – нужно было силой, скандалами, угрозами и шантажом… но заставить его говорить и говорить с ним самой! Я же смогла тогда диктовать ему по телефону! Почему не продолжила в том же духе? А духу не хватило – рисовался в уме каламбур. Не хватило смелости и характера. И зря… Я оглядывалась, и он смотрел, до последнего ловя мой взгляд.
Вернусь и жестко препарирую – его и себя. Вскрытие все и покажет - решила я и постаралась успокоиться. И все равно - трогала потом пальцами губы, ходила взглянуть… Закрывать глаза нельзя было – просыпались те ощущения и тянуло требовательно, просило продолжения, ныло! Тихо и безнадежно я проклинала себя и его… Тогда и попросила у стюардессы буклет о стране, в которую летим.
Авиасообщение было формата из точки в точку: Москва - Дахран. Я узнавала об этом городе еще раньше – относительно небольшой, на востоке Саудовской Аравии, в восьми километрах от Персидского залива. Всего около ста двадцати тысяч жителей, из них шесть с лишним – американцы и это, в основном, рабочие. Дархан – центр нефтеразработок. В городе есть международный аэропорт и расположены военная и воздушная американские базы. Одним из образовательных учреждений является Нефтяной институт, где какое-то время преподавал мамин муж. А еще в Дахране расположена штаб-квартира самой большой в мире нефтяной компании Saudi Aramco. И в этой местности летом не так жарко – спасают океанские муссоны. Все дела…
Мы приземлились.
Встречали мама и Джаухар. Для меня все происходило будто в тумане – сумбурно, смазано, скомкано. Ни рассмотреть их толком из-за поплывших вдруг слез: только, что он в клетчатом платке и белой хламиде, а мама в цветной и шарфе. Ни связать грамотно двух слов: вместо заученного цветистого приветствия - «здрасьте, джабб». Ни толком расслышать что они говорят: из-за шума в ушах… Почему-то я дико волновалась и нервничала.
Ситуацию спасла, как почти и всегда, Яна. Я напомнила ей, что это ее бабушка и она послушно повторила:
- Бабоцька.
- Вот бабочкой я еще не была, - умильно протянула мама, картинно взмахнув широкими рукавами: - Но в принципе не против. Бабочка, так бабочка. А как деда будем звать?
Получалось - «дэт».
Джаухар сел рядом с водителем, деликатно дав нам возможность поговорить. Черная машина была очень длинной и просторной, а между задними и передними сиденьями поднималась чуть затемненная стеклянная перегородка – звуковая изоляция.
- Приедем очень скоро, - быстро заговорила мама, - хочу тебя предупредить – дорогих гостей встречают все домочадцы. Тут у них обычай – всегда один из сыновей живет вместе с родителями. У Джаухара их шестеро, но так получилось – в этот раз увидишь ты только одного. К чему я? Он инвалид, Ксюша, и передвигается в коляске. Пожалуйста, не выказывай жалости – мальчик ее не заслуживает. И еще… - озабоченно смотрела она на меня, - не влюбись только. Там… увидишь сама. Они тут или красавцы писаные или уроды, середины я не замечала.
- Смешно, мама, - покачала я головой.
- А вот и нет, - примиряюще улыбнулась она, - женская жалость штука странная и даже страшная. Помнишь…? – и запела тихонько: - В селах Рязанщины, в селах Смоленщины слово «люблю» непривычно для женщины. Там, бесконечно и верно любя, женщина…
- … скажет: «Жалею тебя», - тихонько присоединилась я.
- Зы-ылею бидя! – взвыла вдруг рядом Янка.
- Умница наша! – положительно отреагировала на это мама, - но нужно работать над произношением. Поощряли, забавлялись? Можешь не отвечать... А я предупреждала. Уздечку у нее смотрели? А нёбо? Хорошо. Ладно… все это потом.
Мамина специальность была - логопед. Взглянув в окно, она торопливо добавила: