- -
- 100%
- +
— Я серьёзно.
— Я тоже.
— У нас мало еды.
— Вижу.
— Монет…
— Оставь для ворот.
Таррен потёр большим пальцем зарубки на топорище, будто пересчитывал старые долги и не находил места для нового.
— Свои прежде чужих, — сказал он. — Так всегда было.
— Возможно.
— Ты так не думаешь?
Безымянный посмотрел на дорогу.
— Я пока не знаю, кто здесь свой.
Мейра тихо произнесла из телеги:
— Начни с тех, кто не может ехать.
Он кивнул.
Таррен отвёл его к краю насыпи и показал направление.
— Иди вдоль ручья. Не по самой дороге: у сторожевого камня знак врёт. Лагерь в низине, две палатки и повозка. Если серые плащи поднимутся — не слушай, что приказывают. Бей по чёрной руне на шее. Потом ищи колесо, клин и верёвку.
— Откуда знаешь про руну?
— Видел одного такого у нашей межи. Он был мёртв три дня и всё равно требовал путевые листы.
Таррен снял с пояса короткую верёвку и протянул.
— Для колеса.
— Тебе нужнее здесь.
— Здесь есть длинная под телегой. Эта крепче. Вернёшься — вернёшь.
Безымянный принял верёвку. Таррен не отпустил сразу, проверяя, крепко ли тот держит.
— За мной никто не должен идти, — сказал он детям.
Линн подняла подбородок.
— Я не собиралась.
Ровик спросил:
— А если ты не вернёшься?
— Тогда отец найдёт другой способ.
Таррен едва заметно кивнул.
Безымянный пошёл вниз по ручью.
* * *
Русло давало укрытие от дороги, но двигаться по нему было труднее. Между круглыми камнями оставались лужи, покрытые маслянистой плёнкой. Камыши высохли и звенели на ветру. На глинистом берегу отпечатались следы множества сапог — патруль часто ходил к мосту, пока ещё существовал.
Свежих человеческих следов не было.
Безымянный шёл против течения давно ушедшей воды. Справа над берегом тянулся тракт, иногда скрываясь за насыпью. Слева серые холмы подходили ближе. Из одной расщелины доносился тихий металлический стук. Он не стал проверять. На дороге уже хватало вещей, которые повторяли работу после смерти мастеров.
Верёвка Таррена лежала поверх сумки. Грубая, пропахшая дёгтем и лошадью. Обычный предмет, отданный неохотно. После серебряных дисков и межмировых знаков именно он внушал неожиданное спокойствие: у верёвки было одно назначение, и она не пыталась открыть память.
Через четверть часа русло пересекла старая тропа. На развилке стоял сторожевой камень.
Высокая плита накренилась к крапиве. Верхушка отколота. В выемке горела руна направления, разделённая трещиной на две половины. Левая показывала вдоль ручья к лагерю. Правая — вверх по склону, где не было дороги.
Когда безымянный подошёл, обе погасли. Затем правая вспыхнула серым.
Дорожный амулет из ложбины нагрелся за пазухой. Его собственные ожоги отозвались холодом.
— Таррен предупреждал, — сказал он камню.
Серая стрелка дрогнула и повернулась к нему.
Из травы на склоне донёсся детский смех. Ровик звал:
— Я всё-таки пошёл за тобой.
Безымянный не обернулся. Ушёл от телеги слишком недавно; мальчик не мог обогнать его незаметно. Он продолжил вдоль ручья.
— Подожди! — Голос стал ближе. — Я упал.
Он положил руку на рукоять меча, но не остановился.
Серая руна на камне вытянулась. Голос Ровика сменился голосом женщины из пепельной нити:
— Ты идёшь не туда.
Амулет стал горячим до боли.
Безымянный вынул его. Треснувший камень внутри медного круга дрожал, предупреждая о ложном направлении. Старый предмет ещё выполнял назначение.
Он поднёс амулет к левой половине руны. Тусклый янтарный свет прошёл по правильной линии. Серый знак зашипел, пытаясь переписать направление. Безымянный не вмешивал собственную силу; просто повернул медный круг так, чтобы четыре зарубки совпали с сохранившимися углами местной вязи.
На один миг камень вспомнил первоначальную дорогу.
В траве проявилась цепочка плоских плит, ведущая не вверх, а вниз к низине. Серая стрелка треснула и погасла.
За спиной кто-то тяжело вздохнул.
Он обернулся.
На склоне никого. Только крапива качалась против ветра.
Безымянный вырезал на сторожевом камне предупреждение: «Серому свету не верить». Рядом нарисовал обычную стрелку к лагерю.
В этот раз не стал исправлять руну полностью. Без знания местных линий можно было лишь на короткое время вернуть старый смысл. Любая постоянная правка рисковала сделать новую ловушку.
За развилкой появились первые признаки лагеря. Обрывок серой ткани на кусте. Перевёрнутое ведро. Болт от арбалета, вбитый в землю. Потом запах — мокрый пепел, старая кровь и тёплое железо.
Русло понизилось. Между берегами открылась широкая площадка.
Две палатки просели, одна порвалась от вершины до земли. Щиты стояли полукругом, обращённые к дороге, будто патруль ожидал нападение с востока. Костёр давно погас, но над углями дрожал тёплый воздух. У перевёрнутой повозки темнели две фигуры в серых плащах.
Они стояли спиной к безымянному.
Один держал прямоугольный щит. Голова без шлема была наклонена. Кожа на шее почернела вокруг руны. Второй опирался на длинное копьё. Его левая нога вывернулась под неправильным углом, однако вес тела распределялся на неё без боли.
— Держать пост, — сказал щитоносец.
— Отступление запрещено, — ответил копейщик.
Они повторили.
Ворона принесла эти слова отсюда.
Безымянный спустился в низину, не скрываясь. Напасть со спины было проще, но он хотел увидеть, способны ли ратники реагировать не только на движение.
— Пост пал, — сказал он. — Ваш патруль погиб.
Обе головы повернулись одновременно.
Глаза оставались мутными. На лицах виднелись раны, несовместимые с жизнью. Щитоносцу рассекли висок. У копейщика в груди застрял обломок меча.
— Путевой лист, — потребовал щитоносец.
— Нет.
— Задержать до проверки.
— Кто дал приказ?
Ратники молчали. Чёрные руны на шеях вспыхнули.
— Держать пост.
Они двинулись как единое целое. Щит впереди, копьё над правым плечом. Даже смерть не разрушила строевую выучку — заражение использовало её.
Безымянный отступил к камням русла. Копейщик ударил первым. Остриё прошло там, где мгновение назад была грудь. Безымянный отвёл древко мечом и попытался войти ближе, но щит врезался в плечо. Удар отбросил к берегу.
Ратники не преследовали по отдельности. Восстановили строй. Снова шагнули.
Чёрные знаки связывали их движения. Пока руны держались, каждый компенсировал слабость другого. Копейщик прикрывал расстояние. Щитоносец закрывал корпус.
— Держать пост.
Копьё ударило низко. Безымянный перепрыгнул древко, рубанул по краю щита. Лезвие высекло искры, не пробило дерево. Щитоносец повернул корпус, прижимая его к берегу. Копьё пошло к горлу.
Он упал на спину. Острие царапнуло наплечник. Ударил ногой в колено щитоносца. Сустав хрустнул, но мертвец не почувствовал. Только изменил стойку, сохраняя щит вертикально.
Безымянный перекатился в русло.
Можно было открыть руны и разорвать связь одним импульсом — заплатить болью и оставить Голосу след. Безымянный удержал ожог закрытым. Перед ним стояли два мёртвых тела, соединённые местным приказом; сначала следовало разорвать сам приказ.
Он поднял камень и бросил в копейщика.
Тот отбил древком. На полмгновения оружие ушло в сторону. Безымянный бросился вперёд, наступил на щит снизу и толкнул вверх. Щитоносец закрыл себе обзор. Клинок безымянного прошёл под рукой и рассёк чёрную руну на шее.
Знак лопнул.
Мертвец остановился. Щит опустился. На лице появилось не сознание — отсутствие приказа.
Копейщик дёрнулся, словно потерял половину тела. Его руна вспыхнула ярче, пытаясь удержать строй в одиночку.
— Отступление запрещено!
Он ударил серией быстрых выпадов. Первый безымянный отвёл. Второй рассёк рукав. Третий пробил пластину на боку и вошёл неглубоко в плоть.
Боль была горячей, настоящей.
Безымянный зажал древко локтем. Копейщик потянул, но застрявшее острие удержало. Он шагнул навстречу, позволяя металлу пройти глубже на толщину пальца, и ударил рукоятью меча по чёрному знаку.
Одного удара не хватило.
Руна обвила клинок тёмными линиями. В голове прозвучал приказ:
Стоять. Не оставлять пост. Не оставлять своих.
На словах «не оставлять своих» чёрная вязь затянулась глубже. Ратник умер, не выполнив долг; через этот долг заражение и держало его.
Безымянный увидел короткое воспоминание: двое солдат закрывают отход товарищей. Командир обещает вернуться. Из палатки слышен крик заражённого. Никто не приходит.
— Они вас оставили, — сказал безымянный.
Мертвец вздрогнул.
— Держать…
— Пост уже не удержать.
— Не оставлять своих.
— Твои ушли.
Слова были жестокими, но правда ослабила внедрённый смысл. Чёрная руна дрогнула.
Безымянный рассёк её.
Копейщик выпустил древко. На мгновение мутные глаза прояснились.
— Мы ждали, — прошептал он собственным голосом.
Потом упал.
Щитоносец, лишённый связи, всё ещё стоял. Безымянный подошёл. Мертвец не поднял оружие. Тело держалось только остатком руны и привычкой.
— Пост окончен, — сказал безымянный.
Щит выскользнул из мёртвых пальцев. Ратник осел рядом с товарищем.
Тишина вернулась в лагерь.
Безымянный вытащил копьё из бока. Кровь потекла сильнее. Он прижал ткань, проверил глубину. Рана неприятная, но не смертельная. Если бы отступил от третьего выпада, бой продолжался бы дольше. Тело выбрало принять меньшую рану ради возможности приблизиться.
Снова оно считало его жизнь дешёвым ресурсом.
Женщина из пепельной нити предупреждала именно об этом, пусть её сообщение приходило обрывками.
Он перевязал бок и заставил себя посидеть, пока головокружение не прошло. Только потом занялся лагерем.
Первым закрыл мертвецам глаза. На жетонах стояли имена: Ивар Тенн и Сорн Майл. Он положил щит между телами, копьё — сверху. Хоронить не было времени и сил, но оставить их стоять на чужом приказе было хуже любой неглубокой могилы.
За повозкой нашлось запасное колесо. Целое, немного меньше колеса Олстов, зато ступица подходила к дорожной оси. Оно крепилось двумя железными скобами. Рядом лежали клин, домкрат с руной веса и моток толстой верёвки.
Задача могла быть закончена.
Но следы когтей внутри лагеря требовали объяснения.
Они начинались возле закрытой палатки, а не приходили с дороги. Несколько отпечатков шли кругами вокруг костра, затем превращались в человеческие следы босых ног. На ткани палатки изнутри засохла кровь.
Безымянный откинул полог.
Внутри лежали три пустые постели и связанный человек.
Молодой разведчик сидел у центрального столба. Запястья привязаны за спиной, лодыжки стянуты. Бок разорван от бедра до нижних рёбер. Чёрные нити двигались вокруг раны, иногда исчезая под кожей.
Он был жив.
Глаза открылись.
— Не подходи, — попросил разведчик. — Я пока ещё прошу своим голосом.
Безымянный остался у входа.
— Как тебя зовут?
Разведчик сглотнул.
— Севран Дол. Западный разъезд. — Он поморщился. — Спроси ещё раз.
— Зачем?
— Если отвечу другим именем — уходи. Или убей. Только не развязывай.
— Севран Дол.
— Да.
— Кто тебя связал?
— Ивар. До того, как перестал слышать себя. Мы решили: укушенных держать отдельно до возвращения командира. Потом командир не вернулся. Потом Сорн начал повторять приказ. — Разведчик прикрыл глаза. — Сколько они стоят снаружи?
— Уже не стоят.
Севран долго молчал.
— Хорошо.
Слово прозвучало как горе, которому не осталось сил быть горем.
Безымянный осмотрел палатку. На полу лежала фляга вне досягаемости связанного. Миска с засохшей кашей. Нож, специально оставленный у столба — возможно, на случай, если Севран решит закончить сам, но слишком далеко от пальцев.
— Давно ты без воды?
— День. Может, два. Здесь время… повторяется.
— Я поставлю флягу рядом. Не развязываю.
— Сначала понюхай.
Вода пахла медью, но не гнилью. Безымянный вылил немного на землю. Капли упали вниз, не поползли к ране. Он приблизился ровно настолько, чтобы поднести горлышко к губам разведчика.
Севран пил маленькими глотками. Руки дрожали. На третьем глотке чёрные нити под кожей зашевелились, потянулись к воде. Безымянный отнял флягу.
— Ещё, — прохрипел разведчик.
Голос стал глубже.
— Назови себя.
— Сев… — Лицо исказилось. — Севран Дол.
— Кого ждёшь?
— Командира.
— Он вернётся?
Разведчик засмеялся. Смех быстро перешёл в кашель.
— Нет. Поэтому оно и обещает.
— Кто?
Севран посмотрел вниз, не на землю, а будто сквозь неё.
— Голос. Не имя. Никто не знает имени. Он говорит из-под камня. Сначала обещал, что командир идёт с помощью. Потом — что Ивар и Сорн не мертвы. Потом голосом моей матери сказал, что рана закроется, если я разрешу войти глубже.
— Разрешил?
— Я позвал её мамой.
Чёрная нить вышла из раны и тут же спряталась.
— Этого хватило.
Безымянный присел на расстоянии вытянутого меча.
— Рану можно очистить?
— Наш рунник пытался. Чёрное ушло из крови и появилось в его знаке. Потом знак стал звать гончих. Рунник сжёг себе руки, чтобы разорвать круг. Всё равно умер.
— Я использую другие руны.
— Вижу.
Безымянный посмотрел на закрытое наручем запястье.
— Как?
— Когда ты вошёл в лагерь, рана повернулась к тебе.
Севран снова прикрыл глаза.
— В приказе был такой след. Пепельно-белый. Мы должны были искать человека без подтверждённого имени. Не задерживать у дороги, не допрашивать. Только отметить и послать закрытый знак в Грейсвалл.
Холод в левой руке усилился.
— Когда пришёл приказ?
— До всплеска. До того, как небо над западом стало белым. Может, за день. Может, за три. Печать Ардхейма, поверх неё — Сайровой канцелярии.
О нём знали прежде, чем он очнулся.
Или искали не конкретного человека, а признаки события, которое ожидали.
— Где приказ?
Севран кивнул к повозке.
— Ящик донесений. Ивар вымарал главное, когда понял, что в лагере кто-то читает наши записи ночью. Оставил копию под двойным дном.
— Кто такой Сайр?
— Архонт Малрек Сайр. — Имя разведчик произнёс тише. — Правит из Ардхейма. Говорит, что спасёт тех, кого ещё можно удержать. В приказах обычно не пишет, кого считает лишним.
— Ты ему не доверяешь?
— Я солдат дороги. Нам не положено доверять. Положено проверять печать.
— Печать настоящая?
— Да.
Поддельную печать можно было бы отвергнуть.
Севран содрогнулся. Зрачки расширились.
— Отойди.
Безымянный поднялся.
— Что слышишь?
— Ивара. Говорит, ты не освободил их. Украл приказ. — Разведчик дёрнул связанными руками. — Не слушай, если я попрошу развязать. Даже своим голосом.
Чёрные нити проступили по шее. На несколько мгновений лицо Севрана стало спокойным.
— Путник, — сказал он другим голосом. — Помоги человеку. Верёвка причиняет боль.
Безымянный вытащил меч.
Севран увидел лезвие и зажмурился.
— Подожди. Я здесь. Пока здесь.
— Ты просил убить, если назовёшь другое имя.
— Не назвал.
— Голос уже использует тебя.
— Использует. Но я ещё знаю это.
В палатке пахло потом и влажной землёй. Один удар избавил бы разведчика от заражения, а безымянного — от риска. Севран сам об этом попросил.
Но просьба была дана раньше, когда человек боялся потерять контроль. Сейчас он всё ещё удерживал часть себя и просил подождать. Какое из решений считать настоящей волей?
— Если попытаться очистить, — сказал безымянный, — может стать хуже.
— Хуже — это когда оно останется после меня и пойдёт в ком-то другом. Если твои руны могут разорвать связь, делай.
— Могут забрать что-то у тебя.
Севран улыбнулся разбитыми губами.
— У меня остались имя, мать и приказ, которого я не выполнил. Имя скажу тебе. Мать давно мертва. Приказ можешь забрать. Выбирай цену из оставшегося.
Безымянный не улыбнулся.
— Я не назначаю её.
— Тогда кто?
— Никто. Поэтому она настоящая.
Слова силуэта с карниза вернулись его голосом.
Он снял левый наруч. Пепельные ожоги проступили темнее. Севран смотрел без отвращения — профессионально, как солдат на незнакомое оружие.
— Не Вейрн, — прошептал он.
— Нет.
— Откуда?
— Не помню.
— Значит, приказ про тебя.
— Возможно.
Безымянный положил меч на землю в пределах досягаемости. Не развязывая Севрана, коснулся двумя пальцами края раны.
Холод ударил до плеча.
Перед ним открылась вертикальная трещина. По другую сторону стояли люди патруля, живые и улыбающиеся. Ивар протягивал руку. Сорн держал флягу. За ними женщина с лицом, которое Севран помнил как материнское.
— Домой, — сказала она.
Чёрные нити тянулись от каждого к сердцу разведчика.
Безымянный не пытался закрыть трещину. Искал связь, удерживающую её открытой. Она проходила через одно слово: вернуться.
Нити сходились на одном слове: «вернуться». За ним стояли патруль, мать и последний миг до ошибки. Чужая воля превратила возвращение в разрешение войти.
Безымянный изменил смысл так, чтобы вернуться не назад, а к себе.
Пепельно-белая руна раскрылась на его ладони и вошла в чёрные нити. Боль пронзила обоих. Севран закричал. Люди за трещиной потянули сильнее.
Ты не знаешь, куда возвращать, — сказал Голос. — У тебя самого нет дома.
Знак дрогнул. Удержать его местом безымянный не мог.
Безымянный удержал не место. Имя.
— Севран Дол, — произнёс он. — Западный разъезд. Ты попросил связать себя, чтобы не причинить вреда своим. Ты предупредил меня. Это твоё.
Разведчик повторил сквозь крик:
— Севран Дол.
Одна чёрная нить лопнула.
— Ещё.
— Севран Дол. Западный разъезд.
Лопнула вторая.
Материнское лицо по ту сторону исказилось. Рот растянулся слишком широко.
— Она не говорила так, — выдохнул Севран. — Мать никогда не звала домой. Говорила: «Сначала закончи работу».
Последняя связь разорвалась.
Чёрные нити вышли из раны сразу, как клубок живых корней. Они обвили руку безымянного, пытаясь перейти в нового носителя. Его ожоги вспыхнули. На мгновение он почувствовал огромный голод в глубине мира.
Он мог принять заражение и уничтожить внутри себя, как сделал с аватаром на белом поле. Тело уже готовилось повторить знакомый путь.
Нет.
На этот раз он не был обязан становиться сосудом.
Он прижал чёрные нити к земле рукоятью меча и провёл белой линией не через себя, а вокруг них. Местная почва сопротивлялась чужому знаку. Камни треснули. Руна замкнулась ценой боли в ладони.
Нити вспыхнули без огня и стали обычным пеплом.
Севран обмяк.
Безымянный проверил пульс. Слабый, неровный. Рана оставалась смертельной: заражение удерживало кровь и заменяло разрушенную ткань. После очищения тело снова подчинилось своим повреждениям.
Разведчик открыл глаза.
В них больше не было чёрного блеска.
— Больно, — прошептал он.
— Знаю.
Эту боль тело узнало раньше разума.
— Получилось?
— Связи нет.
— А я?
Он не солгал.
— Умираешь.
Севран кивнул.
— Хорошо.
— Нет.
— Нет, — согласился разведчик. — Но моё.
Безымянный развязал руки и осторожно уложил его на постель. Теперь верёвка была не нужна. Дал воды. Севран смог сделать один глоток.
— В ящике карта, — напомнил он. — Возьми. У сторожевого камня правому пути не верь.
— Уже понял.
— Упрямый знак.
— Как и солдаты.
Севран едва улыбнулся.
— Если увидишь Орвена Латта… он ушёл с донесением. Ранен, но жив был. Скажи: мы дождались смены. Просто она пришла не оттуда.
— Скажу.
— Обещаешь?
Безымянный подумал о Кайре, жетоне и деревянной птице.
— Да.
Севран закрыл глаза.
— Ещё одно. Не показывай приказ первому писцу в Грейсвалле. Мирон Эст спросит, где взял. Потом спросит, почему ты совпадаешь с описанием. Он задаёт вопросы мягко. Из-за этого люди отвечают больше, чем хотели.
— Ты его знаешь?
— Видел чистые перчатки на грязной дороге.
Дыхание разведчика стало реже.
— Мать звали Илса, — сказал он. — Чтобы настоящий голос не исчез вместе со мной.
— Илса.
— Сначала закончи работу…
Севран Дол умер на собственном имени.
Безымянный просидел рядом, пока не убедился, что чёрные нити не вернутся. Потом накрыл тело серым плащом.
В лагере стало трое мёртвых, освобождённых от приказа, и один живой, которому нужно было вернуть колесо семье.
* * *
Ящик донесений оказался заперт. Ключ висел на поясе Ивара. Безымянный мог взять его, но сначала проверил двойное дно, о котором говорил Севран. Подкладка крепилась четырьмя деревянными штифтами. Один отличался цветом. Он нажал — внутренняя доска приподнялась.
Там лежала карта дороги.
Грейсвалл был отмечен на востоке знаком серой стены. Между лагерем и фортом находились Двор Старой Межи, разрушенный рунный мост и Рваные поля. Красными крестами обозначены исчезнувшие патрули. В Пепельной ложбине стоял чёрный круг без подписи.
Его место пробуждения уже существовало на карте как опасная зона.
Рядом лежал приказ. Часть строк вымарали ножом, но под косым светом сохранились вдавленные следы:
«Всем западным постам… случаи пепельно-белых рун… человек без подтверждённого имени… след перехода… не вступать в продолжительный контакт… сообщить Сайровой канцелярии… объект может рассматриваться как…»
Последнее слово выскоблили особенно тщательно. На копии под двойным дном от него тоже остались только верхние части букв. Прочесть можно было по-разному: «перенос», «переход», «проводник» — или вовсе другое канцелярское определение.
В перечне он был не преступником, не заражённым и не свидетелем, а объектом неизвестного назначения.
Он перечитал несколько раз. Какой бы термин ни уничтожили, кто-то в Ардхейме знал достаточно, чтобы описывать человека не как человека.
Безымянный свернул приказ и спрятал под бронёй отдельно от карты. Открытый ящик содержал обычные рапорты: нехватка еды, повреждённые фонари, исчезновения, просьбы о смене. На большинстве стоял штамп «Проверка не подтверждает угрозу». Последний документ приказывал патрулю оставаться на месте до дополнительного распоряжения.
Дополнительное распоряжение не пришло.
На обороте Сорн написал углём: «Если пост должен стоять без людей, пусть канцелярия пришлёт камни».
Безымянный забрал только закрытый приказ и карту. Остальное завернул в промасленную ткань, чтобы следующий патруль — если он будет — увидел историю целиком.
В потухшем рунном фонаре нашёлся целый кристалл. Света он не давал: чёрная точка плавала в глубине. Безымянный не стал брать. Заражённая энергия могла пригодиться, но безопасно очищать её он не умел.