Золото и сумрак

Глава 14. Ценность

Лиара

Я привалилась спиной к стойлу. Медяк тревожно фыркал за спиной, негромко перебирая копытами. Остальные спали.

Закрыв глаза, я потерлась щекой о капюшон. Ткань пропахла дымом костров, дорогой, но за ними еще чувствовался ладан. Я искала его почти каждый вечер, словно боялась вот-вот не почувствовать. Потому жадно втянула сладковатый аромат. Перед внутренним взором тут же возник Каэлис, так ясно, будто он был прямо за спиной. Я готова поклясться, что ощутила его горячее дыхание на плече. Пальцы, медленно скользящие по коже.

Интересно, что он сделал, узнав о моем исчезновении? Рассвирепел, когда увидел пустой дом? Быть может, сжег его? Или наоборот, ждал, холодно и терпеливо, зная, что я все равно вернусь?

Я укрылась капюшоном, будто алая ткань могла защитить меня и от мыслей. В них я неоднократно пыталась представить, что скажу Каэлису, когда мы встретимся вновь. И что скажет он? Была ли вообще в этом побеге хоть сколько-нибудь стоящая причина? Сомневаюсь.

Каэлис…

С ним не нужно было прятаться, не нужно притворяться. Он знал, что я такое, и все равно не отводил глаз. Он всегда говорил, что однажды я стану свободной, что через силу и власть мы прорвемся за пределы цепей, которыми мир пытался нас сковать.

Эти обещания подкупали. Они грели меня сильнее любого признания, потому что эремы не рождены для любви, мы рождены для искушения. Но Каэлис предлагал не просто выбор, которого остальные давно бы лишили.

Каэлис был для меня воплощением силы. Он говорил, говорил, а я слушала, как пьяная. Но когда пыталась понять, что чувствовала к нему самому, то путалась. Было ли это привязанностью, дружбой, уважением или чем-то еще? А может, просто восторг? Или зависть? Желание быть хоть немного похожей на того, кому, казалось, нипочем ни гнев Князя, ни ярость Эллиора.

Я вспомнила его руки, его губы, его голос в ту ночь, в Тиринвале… В груди отзывалось желание, но не тепло. Не то, что, кажется, должна чувствовать женщина к мужчине, если речь о настоящей привязанности.

Я выдохнула, открыла глаза. И взгляд сам собой упал на Ардена.

Он тоже не спал. Сидел у самого выхода, сосредоточенно точил клинок. Лицо суровое, как всегда, но в мелочах читалась озадаченность. Тень усталости под глазами, морщины у переносицы. Командир слишком много размышлял о чем-то. Хотя я догадывалась, о чем по его тяжелому взгляду, которым он время от времени пытался меня поймать. Арден слишком много рассуждал о нашей связи. Пытался найти то ли смысл, то ли убедить себя в его отсутствии.

Минувшая ночь не романтика и не то “тепло”, что так отчаянно ищут люди. Это был голод. Необходимость. Сомневаюсь, что Арден пришел к реке по другой причине. Потому я не понимала, зачем он смотрит на меня так, словно надругался над монашкой? Сначала я подумала, что все дело в чувстве вины за нарушенный обет воздержания, его ведь дают все служители Ордена, но нет. В черных глазах крылось что-то совсем другое, чего я не могла понять.

А вдруг я прокололась? Вдруг он узнал во мне демона?

Я снова вернулась мыслями к прошлой ночи.

Поцелуи Ардена были горячими, жадными, почти грубыми. Он не привык да и врядли умел играть в долгую. Не выстраивал хитроумных пауз и ласк. Шел напролом. Его кожа, испещренная десятками шрамов, пахла железом, но мне это даже нравилось. В нем не было изысканности и притворства духов, зато было что-то по-настоящему дикое. Он грешил с той же яростью, что и сражался за праведность.

Когда его руки впивались мне в бедра, когда губы целовали шею так, что перехватывало дыхание. Когда неожиданно для самой себя я начала получать удовольствие и перестала сдерживаться… Возможно, именно тогда я могла потерять контроль.

Могла ли я забыться настолько, что связь с вороном дрогнула? И мог ли Арден почувствовать ее? Увидеть в моих глазах огонь Мрадагара?

Мысль эта, холодная, как чешуя змеи, засела в мозгах. Я медленно втянула воздух.

Даже если он что-то почувствовал, не страшно. Пускай. Раз командир до сих пор не направил в мою сторону клинок, значит, как минимум сомневается. В таком случае главное, не подавать виду и продолжать держать дистанцию. Во всяком случае, пока я не буду уверена, что Арден не раскусил меня.

***

Наутро хозяин трактира буднично осмотрел зловонную тушу твари и развел руками.

– Так это не зверь, господа охотники. Таких… – он поморщился, будто брезговал самого слова, – искажений, знаете ли, сейчас пруд-пруди. Стаями бродят уже с год-другой. Даже дивно, что этот одиночкой был.

Я смотрела на него и почти не слушала. Слова сами складывались в холодный вывод.

Искажение. Донельзя знакомое слово…

Старик сказал, что леса на севере не спокойные около года-двух. Как раз тогда Каэлис впервые заинтересовался порчей и ее влиянием на материю. Быть может, ночной монстр, одно из творений принца. Но смущало другое.

Искажения не появляются сами по себе, не могут плодиться. А раз угроза только растет, значит, кто-то постоянно создает новых. Врядли Каэлис самолично занимается этим. Следовательно, неподалеку орудует темный культ последователей, больных фанатиков, вроде, Ихона. Это меня совсем не радовало.

Мы продолжили путь. Воздух потяжелел, а небо давило на плечи, предвещая грозу. И вскоре она обрушилась. Сначала крупные капли били по плащам, по гривам лошадей, а затем хлынул настоящий поток. Дождь хлестал так, что за пару минут мы промокли насквозь, и дорога превратилась в бурую кашу.

– Придется где-то переждать, – пробормотал Арден, щурясь сквозь водяную пелену.

Мы сбились в кучу, закрывая лица от ледяных струй. Я подняла голову и увидела впереди, чуть в стороне от дороги, покосившийся силуэт дома. Дощатые стены, заросшая крыша, только дымоход еще держался.

– Там! – я перекричала грохот дождя, указывая рукой.

Мы свернули, почти волоча коней по колено в грязи. Дверь дома поддалась со скрипом, как если бы ее не открывали уже очень давно.

– Спасибо Держителю, – выдохнула Мари, втаскивая сумки внутрь.

Арден зажег огонь в очаге, и гул дождя за стенами быстро стал казаться далеким. Я стряхнула воду с волос, присела у огня и протянула руки к теплу. Мы расселись кто где. Арден ближе к двери, снова взяв на себя роль часового, хотя здесь, в глубинке леса, вряд ли кто-то мог случайно забрести. Мари расплела тугую золотистую косу, перебирая пряди у очага.

Габи швырнул в огонь щепку.

– Не нравится мне это место. Слишком тихо.

– Лучше тихо, чем снаружи, – сухо заметил Род.

– Ночью могут вернуться хозяева, – вставила Мари, словно стараясь разрядить молчание.

– Не вернутся, – буркнул Род, указав куда-то в дальний угол.

Свет пламени туда не доходил, как и дневной, потому казалось, что в темноте лежали обломки мебели. Габи опасливо толкнул их ногой. Судя по звуку, кости.

– Я видел еще дома за этим. Скорее всего, одна из пожраных деревень, – сухо бросил Род и мрачно отвернулся к очагу. – Чтоб этих тварей мрадагарских разорвало. Ненавижу…

— И я ненавижу, — быстро вставил Габи, будто боялся, что его сочтут лишним в этом круге злости. — У нас как-то ферму в соседней деревне сгубили. Все сначала подумали, что мор. А там… — он сглотнул. — Целая стая скриалов. Мерзкие твари, похожи на высохших детей с тонкими зубастыми пастями вместо глаз. Они свели с ума сначала фермера, потом его семью и заставили их заманивать соседей. Прямо в погреб, где и жила вся стая. С того дня, как слышу про демонов, так руки сами тянутся к оружию.

Договорив, Габи смутился собственной горячности, но глаз не отвел. Хотел, чтобы его приняли всерьёз. Хотел быть таким же твёрдым, как остальные.

– А я боюсь. – сказала Мари, глядя в огонь. – Когда видишь последствия “кормежки”, ненависть быстро выгорает. Остается только желание, чтобы это никогда больше ни с кем не случилось.

– Слишком добрая ты, – фыркнул Род.

– Нет. Просто хорошо помню пустоту в глазах выживших.

Тишина снова расползлась по комнате. Только дождь и треск сучков в огне.

Арден молчал. Сидел у двери, как прибитый гвоздем, слушал с каменным лицом, но не вмешивался.

А мне вдруг стало тесно в этом доме, среди правильных слов и честной ненависти. Они говорили о демонах, как о чуме, как о гнили, как о том, что надо выжигать до последнего следа. И с каждым словом мне казалось, что этот огонь подбирался все ближе ко мне.

Я грела руки у пламени и думала о том, как смешно все устроено. Люди уверены, что знают, чем питается тьма. Кровью, мясом, криком. Для низших – да. Те жрут, как лесной пожар, все, что попадется. Им нужна плоть, потому что иначе они не умеют.

Мне было нужно другое.

Желание. Жар под кожей. Та сладкая дрожь, из которой когда-то родилась сама жизнь. Похоть – тот же огонь, только внутри тела. Чище, чем кровь, и вкуснее страха. Но иногда приходилось брать кровь. Густую, соленую, полную силы.

Я смотрела на охотников, этих злых, усталых смертных, и впервые захотела отодвинуться подальше. Чтобы ни отблеск, ни взгляд не выдали, кто именно греет руки рядом с ними.

Огонь просел, проглотил щепку и на мгновение стал ниже. В темноте угла кости тихо щелкнули, когда одна перекатилась от сквозняка. Хорошее место для разговоров о ненависти. Очень подходящее.

– Давно ты в охоте? – спросил Габи старика.

Род почесал щетину, помолчал. Я уже решила, что он отмахнется, но он вдруг заговорил:

– Дольше, чем ты живешь, малой. Раньше служил в гарнизоне. Полжизни мотался по свету, только не там, где надо.

– Не дома? – уточнила Мари.

Старик с сожалением кивнул.

– Дом стоял на пригорке, у реки. Крыша текла по весне, я все собирался перекрыть. – уголок его рта дернулся. – Каждый раз, как приезжал – новая дыра. Жена ругалась. Говорила: “Воюешь с целым миром, а с собственной крышей справиться не можешь”.

В голосе впервые появилось непривычное тепло, как солнце посреди ночи.

– Она у меня знаешь, какая умная была, – продолжал Род. – Строгая, сварливая, но умная. Дура за такого, как я, не пошла бы.

Мари едва заметно улыбнулась.

– А дети? – спросила она.

Старик выдохнул через нос. Долго. Будто дым выпускал.

– Двоих схоронили в младенчестве еще. Жена сказала горячка какая-то. Она сама и рожала, и хоронила, я в походе был, как всегда. А потом родилась дочка. Рыжая, как огонь, вся в мать. Я ей свисток вырезал из ивы. Кривой получился, свистел, как больная утка, а она носилась с ним, как с королевской трубой. – Он качнул головой. – Думал, подрастет, научу стрелять.

В доме стало теснее. Даже дождь будто притих, прислушиваясь.

Я смотрела на Рода и больше не видела грубого рубаку с тяжелым мечом. Только человека, который слишком долго носит в груди пустоту.

– Но, если у тебя есть семья, зачем ты вообще пошел в охотники? Лучше бы остался с ними.

Тепло исчезло с лица Рода так быстро, будто его срезали ножом. Плечи затвердели. Взгляд снова стал колючим. Старик медленно поднялся. Табурет отъехал и упал, но он даже не обернулся.

– Иногда, парень, – сказал Род пугающе низким голосом, – лучше не совать палец в пасть, если не уверен, что она без зубов.

– Я просто спросил…

– А я просто предупредил. Демоны… – выдохнул Род сквозь зубы, словно само слово жгло. – Они умеют лезть в голову. Показывать то, чего нет. Заставлять делать то, что ты потом не можешь вспомнить. Или не хочешь.

– Род, – вмешался Арден, – завязывай ворчать.

Старик с ним спорил. Поднял табурет и тяжело рухнул обратно. Габи нахмурился, но под прицелом стариковского взгляда отвернулся к огню.

– Вопрос, как вопрос. У меня вот никого нет. Вернее, не осталось. Мы хоть и жили в деревне, но бедно. А когда отец погиб на войне за западные земли, совсем туго стало.

Он пожал плечами, будто хотел, чтобы это прозвучало безразлично, но голос все равно дрогнул.

Мари осторожно склонила голову.

– А мама? Братья, сестры?

Габи дернулся. Сжал пальцы так сильно, что костяшки побелели. Я видела, как он царапает кожу на запястье, почти до крови.

– Мать умерла от кашля. Сестра… – сказал он торопливо, затем долгая пауза, – тоже умерла. Утонула.

Он шумно втянул носом воздух, почесал его и уставился в огонь, не моргая.

– М-да, – коротко бросил Род, чуть смягчившись, – заварушка с Оруксом дурацкая вышла. Наших вернулось три калеки, две чумы, да я и сам чуть не подох там. Было бы за что – пара сотен верст глинистой земли.

Ненадолго воцарилась тишина, а затем Род перевел взгляд на Мари. Не просто глянул – впился глазами, будто хотел вытянуть из нее слова.

Мари заметно напряглась, скрестила руки на груди, уставилась в огонь. Арден уловил ее движение, вопросительно посмотрел. Она ответила коротким кивком, мол, справлюсь.

– Я жила в небольшом портовом городке, недалеко от Паленвы, – начала она, медленно, словно подбирая слова. – Там, где всегда воняло рыбой и солью. Мне не было места в этом проклятом городишке. Поэтому на четырнадцатую зиму я сбежала. Нашла монастырь и осталась там.

– Почему ты так ненавидишь свой дом? – спросил Габи прямо, с любопытством, которое не чувствовало границы.

Мари напряглась сильнее. Плечи ее чуть дернулись, а губы плотно сжались. Но она молчала. И именно в эту тишину вмешался Арден:

– Многие сбегают из дома по дурости. Хорошо, что сейчас ты нашла то место, которое можешь назвать своим.

Его голос прозвучал спокойно, но слишком быстро, не дав Мари возможности даже попытаться ответить. Я заметила, как они переглянулись. Между ними было что-то большее, чем между остальными охотниками. Понимание, доверие и близость.

Арден откинулся назад, скрестил руки.

– Меня растил храмовник. Старый, со скверным характером, сухим и колючим, как зимний ветер. Родителей своих я никогда не знал. Говорят, что меня подбросили к порогу храма сразу после рождения. – Он криво усмехнулся. – Вышло забавно: я стал тем, кого никто не ждал.

Его голос не дрогнул, но в словах я почувствовала выученное равнодушие. Так говорят те, кто повторял историю слишком много раз, чтобы она еще болела. Но шрам все равно оставался.

– Никто не ждал, – повторил Род, безрадостно хмыкнув. – Да всем на всех насрать. – Он выкинул косточку от съеденной ягоды в огонь и покачал головой. – Разница лишь в том, что одни с этим живут, а другие воюют до самой смерти.

Арден кивнул., а Габи бросил быстрый взгляд сначала на Рода потом на командира.

– Вы хотя бы были не одни. А у меня после отца – пустота. Мать чахла на руках, а я… – он резко оборвался, сжал руки в кулаки.

Род всмотрелся в него долгим, тяжелым взглядом. В уголках глаз мелькнула тень понимания, но слова вышли жестче, чем, наверное, он хотел:

– Зато теперь ты знаешь, что люди, все до единого, одинаково пустые. Всю жизнь ты, как умалишенный, тратишь на то, чтобы затолкать в эту дыру побольше всякого: заслуг, благ, связей. Но к концу понимаешь – не существует той вещи, которая накормит твою бездну. Ни золото, ни слава, ни подвиги. Ни даже другие люди. Все растворится во времени. И ты растворишься.

Было странно видеть, как четверо смертных, с их маленькими трагедиями, думают, что стали кем-то сильным. Наверное, это и будоражило, попытка выстоять на изломанных ногах.

– Ну а ты, барышня, чего только зенки пялишь? – голос Рода прозвучал почти насмешливо. – Твоя история, небось, куда поинтересней наших будет. – Он взглядом указал на плащ.

Мари, Габи и даже сам старик, будто одновременно замерли в ожидании моего ответа. Я провела пальцами по кромке капюшона, ощущая ткань, и усмехнулась краем губ.

– Моя история… – протянула я, выбирая слова. – Нет, она не такая захватывающая, как вы ожидаете. Сколько себя помню, я была лишь оружием в чужих руках. Не знала ни жалости, ни чести. Но взамен мне давали то, чего не было у подобных мне. Защиту. Цель. Силу.

Они слушали, затаив дыхание, но тут голос Ардена прорезал тишину.

– И кто же твой покровитель? – спросил он настолько прямо, словно уже знал ответ.

Взгляды смертных впились в меня, как ножи, но я молчала, будто все слова вылетели из головы.

И в этот миг снаружи раздался оглушающий рев. Громче грома, словно сам лес заголосил. Доски стен дрогнули, лошади тревожно заржали, забили копытами.

Габи и Арден подскочили первыми.

Снаружи грохнуло снова, но теперь рев был ближе.

– Твою ж мать… – выдохнул Род, вставая с резкой, непривычной для него быстротой.

– Лиара и Габи за мной, Мари и Род остаются, – скомандовал Арден.

Он вышел первым, меч в руке, силуэт распрямился под дождем, как стальная фигура. Я задержалась на миг у двери, вслушиваясь в ночной лес. Рев повторился – низкий, тянущийся, такой, что кости отзывались вибрацией. Габи выскочил следом за командиром, влетая в лужи.