Золото и сумрак

Я собиралась выпорхнуть из постели, но стоило мне подняться, как руки Ардена сомкнулись на моей талии и потянули назад.

– Не спеши сбегать, – прошептал он мне в шею. – Это сейчас лишнее.

Я застыла, как птица в силках. Его голос не приказывал, не требовал, а просил. Мягко и нежно.

Я повернулась к нему. Прядь волос упала мне на щеку, и Арден аккуратно заправил ее за ухо. Так просто, так буднично. Я подняла взгляд, встретившись с его глазами, и вдруг увидела то, чего раньше будто не замечала.

Нежность.

Суровое, иссеченное битвами и годами лицо вдруг стало другим. Чуть расслабленные губы, уголки которых намекали на тень улыбки. Взгляд – тяжелый, но не каменный, он больше не давил, а согревал.

Проклятье, это было неправильно. Не должен он смотреть так и уж точно не на меня. Я привыкла видеть жадность, страсть, страх, безумие в чужих глазах. Я умела этим управлять. Но он смотрел так, будто видел не мое тело, не облик, а что-то, спрятанное глубже. То, о чем я сама старалась забыть.

Я почувствовала, как сердце ускоряет ритм, как в груди разливается странное волнение. Не томительное голодное желание, а трепет. Я закрыла глаза, словно пытаясь сбросить с себя это странное чувство. И вместо того, чтобы вырваться, позволила себе лечь рядом. Голова нашла опору на мужском плече. Теплом, крепком и в этот миг удивительно надежном.

Ладонь Ардена осторожно легла мне на волосы. Пальцы мягко заскользили по прядям, перебирая их, словно струны арфы.

Я должна была встать и уйти, как делала это со всеми смертными. Так было бы правильно. Но я оставалась. И, к собственному ужасу, поймала себя на том, что не хочу прерывать это мгновение, как можно дольше. Это было совсем не похоже на жадное воровство сил, к которму я привыкла. Сейчас мне было тепло.

Не знаю, сколько мы так пролежали. В темноте, в молчании, что имели больший вес и смысл, чем любые слова. Но в какой-то момент Арден глубоко вдохнул и вдруг спросил:

– Почему именно плащ?

– В каком смысле?

– Ты готова была отдать жизнь и отрубить мне руку за него. Он многое значит, полагаю. Чей-то подарок?

– Да.

– Возлюбленный?

Я приподнялась на локтях и перевернулась на живот.

– Правило первое: ты не спрашиваешь меня о прошлом.

– Значит, да.

Глаза Ардена странно помрачнели. Он уставился куда-то в пустоту дальнего угла.

– Тебя задевает это? - спросила я, прищурившись.

Он дернул подбородком, словно вопрос был ему совершенно неприятен.

– Нет.

– Лжешь.

– Лгу. – На несколько мгновений повисла тишина. – Ну что ты так смотришь? Я завидую. Может, тебе. Потому что в твоем сердце кто-то живет. А может, этому твоему дарителю… Потому что "кто-то" это он.

Слова вонзились шальной стрелой куда-то вглубь, туда, где не должно было ничего откликаться. Ибо эремы не чувствуют ничего, кроме жажды. Я столько раз убеждала в этом мужчин, столько раз смеялась над их признаниями, что давно поверила и сама.

Но сейчас там что-то дрогнуло.

Мне захотелось – нет, почти сорвалось с губ – признаться, что плащ действительно дар, что в нем спрятан целый кусок моей жизни, к которому я возвращаюсь снова и снова. И что он прав: этот кто-тоживет во мне. Но стоило осознать, насколько близко Арден подобрался, как я отсела на самый край. Выпрямилась, вскинув подбородок.

– Не обманывайся, – голос прозвучал холодно. – Я не создана для любви.

Я видела, как командир едва заметно дернулся, тяжело выдохнул, отвернулся. И снова надолго замолчал. Так, что стало не по себе. Я не видела его глаз, но чувствовала их тяжесть. Потом он подсел ближе. Так близко, что я ощутила тепло его дыхания на губах, а шершавые пальцы скользнули по моей щеке неожиданно бережно.

– Пойдем с нами, – тихо сказал он, почти шепотом, – на север.

– И зачем же? Уже завтра служители исцелят Рода. Моя помощь больше ни к чему.

– Я не готов упустить фантастического бойца. Твои навыки стоят десятка простых охотников, а дорога до Белой заставы не обещает быть простой.

Я встретила его взгляд. Там горели решимость и упрямство.

– Дорога небезопасна, но вы все равно идете. Почему именно туда? Белая застава не единственный форпост Ордена, насколько я знаю.

– Да, но Белая застава ближайшая к Винтваерну.

Я вопросительно приподняла брови. Арден пробежался глазами по комнате, словно обдумывал, стоит ли делиться подробностями.

– Мне нужно передать кое-что в Пятибашенный храм, – сказал он вполголоса. – Дело серьезное и касается безопасности столицы, а может, всего Койгнавена.

Я прищурилась.

Пятибашенный храм – твердыня Ордена, его сердце, бьющееся на землях северного королевства. Там находились основные силы храмовников, глашатаи и паладины эллиорских престолов.

Мороед тебя дери, Арден! Ты либо умалишенный, либо просто глупец.

Каэлис пощадил отряд не из милости, скорее, из случайной прихоти, по настроению. Возможно, у него был и более сложный план. А может, он впервые просчитался...

Но сейчас я знала наверняка лишь то, что Арден серьезен. Он, очевидно, догадался, что отец Дамиан вовсе не тот, за кого себя выдает. Не исключено, что у командира были и большие сведения. Но если буду расспрашивать, это вызовет подозрения. Проклятье.

– Так что, согласна?

Я ухмыльнулась, высматривая что-то в темных глазах. Что именно – сама не знаю.

Арден точно привлечет внимание Ордена к Тиринвалю. Потому разумно было бы согласиться с его предложением и прикончить отряд при первой же возможности. Скажем, на одном из привалов. Тихо, быстро, неожиданно. Звучало разумно, но почему-то встречало ярое сопротивление в сердце.

Можно было и не соглашаться, вернуться в Тиринваль и доложить обо всем Каэлису, но итог будет тем же – он просто убьет охотников. Я не хотела этого.

Третий вариант – согласиться, дойти до заставы, разнюхать обстановку и затем перехватить донесение. Разумно и относительно безопасно. Ну почти. В Винтваерн стягивались храмовники и охотники со всего континента, шанс повстречаться с ними в северном королевстве высок. К тому же есть риск нарваться на глашатая или паладина. Это был бы самый гнусный вариант, однако вполне вероятный.

На мгновение я метнула взгляд на сумку с плащом.

Сама заварила эту кашу, теперь самой и расхлебывать.

– Умеешь ты уговаривать, командир, – я игриво качнула плечом. – Так и быть, составлю вам компанию.

Арден слегка улыбнулся и снова накрыл мои губы поцелуем.

Глупец…

***

С рассветом я взяла сумку и выскользнула из комнаты, тихо прикрыв за собой дверь. Арден крепко спал, лицо его в полутьме казалось совсем мягким. И на миг в голове даже мелькнула нелепая мысль задержаться, но я тут же ее отогнала.

Утро встретило меня прохладой рассвета. Редкие фонари догорали у перекрестков, и ветер с побережья шевелил их тусклое пламя. Эзерхор постепенно оживал, словно ленивый зверь, потягивающийся после сна.

Я свернула с главной улицы, в сторону западных ворот. Моя цель отличалась скромностью при наличии весьма громкой славы. Герхард Фолькен считался лучшим портным в городе. Мастер, чья репутация простиралась даже за пределы Эзерхора.

Я нашла его мастерскую быстро, в боковой улочке, почти у самой городской стены.

Дверь тонко скрипнула, когда я вошла в тесное помещение, пахнущее шерстью, краской и воском. Меня приветствовали низкий потолок, местами обвитый серой паутиной и пол, усыпанный комочками ниток. Большую часть мастерской занимали стеллажи до самого потолка, в них – свернутые рулоны тканей, выкройки, грузики для разметки, несколько фарфоровых блюдец с остатками высохших красителей.

– Закрыто! – вдруг рявкнул недовольный голос из глубины. – У меня заказов на месяц вперед, возвращайтесь позже!

Я не двинулась. Вместо слов достала из сумки плащ и медленно развернула его. Услышав мою возню, из-за стеллажа тут же выглянул сухой старик с острым носом и сбившейся набок линялой косынкой.

– Мне нужно починить эту вещь, – сказала я. – Чем быстрее, тем лучше.

Герхард хохотнул, полоснув меня злым взглядом и явно собирался выгнать уже более грубым способом. Но когда увидел плащ, застыл, приоткрыв тонкогубый рот, словно весь воздух из его груди выбили прямым ударом. Голова сама собой втянулась в плечи, крючковатые руки задрожали. Его рот шевельнулся, будто он хотел что-то сказать, но слова застряли в горле.

– Где вы… – он осекся, поспешно кашлянул и заговорил уже другим голосом: мягким, вкрадчивым, подчеркнуто вежливым. – Простите, госпожа. Простите мою грубость. Конечно, я смогу найти время на ваш плащ.

Я вскинула бровь, наблюдая, как он боязливо берет ткань в руки, почти с благоговением проводя пальцами по вышивке. Герхард старался скрыть трепет, но я слишком хорошо умела читать человеческие лица.

Этот плащ пугал его. Или то, что он символизировал.

– Я хочу, чтобы вы вернули ему прежний вид, – сказала я спокойно. – Сможете?

– Да… да, разумеется, – закивал он, и капельки пота выступили на морщинистом лбу. – Я сделаю все возможное.

Я прищурилась, скользя взглядом по его сгорбленной фигуре.

– Какова примерная стоимость?

– Вы что?! – почти взвизгнул портной и лицо его стало бледным. – Я с вас денег не возьму! Это… это дело чести мастера. Хе-хе… Прекрасный плащ для прекрасной леди.

Я снова с подозрением покосилась на Герхарда, но больше допытываться не стала.

***

Каменные мостовые блестели после ночного дождя, узкие улочки уходили вниз к гавани, где уже слышался скрип мачт и крики рыбаков. Эзерхор был небольшим, но на удивление многослойным. Сверху – крепостные стены с зубцами, словно оберегающий пояс, ниже – кварталы ремесленников, а еще ниже – шумные рыбные ряды. Дома тут строили высокие и узкие, будто боялись занять лишний клочок земли, а крыши почти везде покрывал сланец, темнеющий от влаги.

Но особенно бросались в глаза руны. Светлые. Они были повсюду. Над дверями лавок, на ставнях домов, врезанные в мостовую, даже на обрамлениях фонарей. Простые черты и линии, наложенные светлой рукой, соединялись в узоры ставов. Одни сияли, другие тлели едва заметно, но ощущение было одинаковое, давящее. Каждая руна жгла даже глаза, будто предупреждала: “мы видим тебя”.

Я потупила взгляд. Не стоило слишком задерживать внимание на узорах, иначе чужая магия могла ответить взаимностью.

Мысли, однако, не спешили оставаться в настоящем. Они упрямо крутились волчком вокруг событий вечера и ночи.

Чтобы войти в город, мне пришлось вытянуть нить связи с вороном так далеко, что это едва не обернулось обмороком. Если бы ворон пересек границу стен, меня бы тут же обнаружили. В Эзерхоре любое колыхание тьмы привлечет внимание храмовников, а это последнее, что мне сейчас было нужно.

Потому-то голод едва не захлестнул разум.

Я прекрасно знала, что делать в подобном случае: найти мужчину, пустить в ход улыбку, прикосновения. Так было всегда. Я даже наметила себе цель, того широкоплечего боцмана с грубым голосом и пустыми глазами. Он бы и не заметил, как стал моим “скромным пиршеством”.

Но, конечно, все пошло иначе…

Арден.

Мороед подери, этот смертный словно создан для того, чтобы путать мне планы. Явился с этим своим коронным взглядом – требовательным, голодным, как у меня самой. И я сорвалась. Позволила себе больше, чем следовало, хотя собиралась держать дистанцию.

Я провела пальцами по губам, вспоминая вкус его поцелуев. Стоило признать, я не ошиблась в Ардене. Он не растворялся в нашей близости, как прочие, даже наоборот, кружил голову мне. Должно быть, все дело в его крови. Мал'нэр. Полукровка. Я немного знала о них и то, благодаря слухам вокруг Каэлиса.

Многие в Мрадагаре считали его мал'нэр. Якобы Князя однажды потянуло на смертных женщин и так появился седьмой принц. Сама я не особо верила слухам, но Каэлис действительно был не похож на своих братьев и сестер.

Мал'нэр среди смертных я встречала совсем редко, всего раз или два, не считая Ардена. Обычно от таких детей избавлялись через день-другой после родов, когда приходил местный служитель и видел оранжевое или красное свечение в глазах младенца. На севере мал’нэр оставляли в глубинах леса, якобы демоны заберут его к себе. На востоке их бросали в прибрежных гротах, мол, прилив унесет дитя во тьму глубин к самому Князю. На западе и юге – погребали заживо. Это был целый ритуал, где мать новорожденного нарекали новой женой Князя, облачали в красное и укладывали в деревянный короб вместе с младенцем. По мнению местных, они возвращали их Держителю Тверди самым очевидным способом...

Те немногие, кому удалось избежать печальной участи, рано или поздно попадались храмовникам. Если мал'нэр вел безвредную жизнь, его клеймили, причисляя к двоедушцам. Не знаю, что лучше: смерть или позорный знак изгоя. Храм включал их в списки нечестивых по умолчанию, обязывал посещать службы, отмаливать грехи, даже если таковых нет, а также запрещал вступать в брак и заводить семьи. От союза с людьми у них все равно рождались полукровки. Если же правила нарушались, мал'нэр публично казнили.

Потому видеть полукровку в рядах охотников не просто странно. Это кажется невозможным.

Вспомнились слова Каэлиса: “ты недооцениваешь его”. Тогда я приняла их за нечто несущественное, но сейчас фраза звучала иначе: не “он опасен для меня, потому что силен”, а “он другой, живучий и непредсказуемый”.

Я совсем не знала Ардена. О чем он думал, о чем молчал, о шрамах по всему телу. Мал’нэр и охотник Ордена – сочетание опасное не только для противников, но и для тех, кто рядом. Даже для него самого.

Я шла без спешки, кутаясь в плащ, и ловила себя на том, что ищу глазами что-то – может, ответ, может, знак. Но улицы Эзерхора были равнодушны. Этот город не смотрел на меня. Просто терпел.

Проходя через мост, я задержалась. Под ним текла узкая река, мутная, как полоско растопленного олова. Вечером здесь зажигались фонари из разноцветного стекла, и тогда вода сверкала, будто под ней спят драгоценности. Сейчас же все выглядело иначе: серое, промозглое утро, сквозь которое тянуло солью и дымом.

На парапете сидел мальчишка, лет десяти, в куртке, явно перешитой из солдатского плаща. Он продавал перья – черные, белые, пестрые, аккуратно сложенные в пучки.

– Сколько стоит? – спросила я. Мальчишка поднял взгляд, хитро прищурился.

– Зависит, зачем тебе. Если для красоты – одну медяшку. Если для удачи – три.

Я ухмыльнулась и оставила ему серебряную монету, забрав самый пестрый пучок.

Ближе к южной части улицы становились все уже. Каменные стены нависали, и казалось, что город специально сжимает тебя в объятиях, из которых не отпустит, пока не поймет, что ты за человек.

Именно здесь, в нижних кварталах, кипела настоящая жизнь.

Девчонки с корзинами на голове перебегали мостовую, стараясь не попасть под копыта лошадей. Мужчины в замызганных камзолах спорили у лавок, где продавали старое оружие – ржавые мечи, наконечники стрел, кольчуги с заплатами.

На стенах висели тряпичные полотнища, но не с гербами, а с оберегами. Красные, сшитые из лоскутков, с изображением глаза, крыла или змеи. Этот обычай пришел в к эзерхорцам с восточных островов. Там верили, что тряпицы отпугивают “морских демонов”, тех, кто приходит с приливом, чтобы забрать живых.

На перекрестке мне встретилась женщина в потертом плаще. У ее ног сидела черная коза с круглыми тупыми глазищами. Женщина разливала что-то густое, почти черное в маленькие глиняные чашки, и прохожие кивали, бросая ей монеты.

– Кровь на удачу, кровь на путь, – тихо произнесла женщина, когда я проходила мимо. Я знала, что такие ритуалы не работают, но медяшку бросила.

Улица вывела меня к площади, где начинался рынок. Здесь шум уже стоял плотной стеной.

Воздух гудел от сотен голосов. Люди кричали, торговались, ругались, смеялись. Из прибрежных лавок доносился запах сушеной рыбы, вишневого вина и жареного миндаля, привезенного из-за моря.

На мостовой сидел нищий старик с колокольчиком и табличкой “Слушаю за монету”.

Рядом девочка, лет шести, продавала синие веточки редкого прибрежного мха, который эзерхорцы жгли в домах, когда хотели изгнать боль и тоску.

Среди толпы мелькнули фигуры храмовников. Белые плащи с золотым кругом из рун слабо развевались на ветру. Они шли цепочкой, невысокие, но с той выправкой, что бывает только у привыкших к власти. Проходя мимо, один из них скользнул по мне взглядом. Обычным, вроде бы равнодушным. Но я почувствовала, как внутри все сжалось.

Каэлис бы усмехнулся, заметив это. Сказал что-то вроде: “Ты совсем не умеешь прятать свою суть, Лиара”.

Я сжала пальцы на ремне сумки и двинулась в сторону звона то ли колокольчиков, то ли маленьких молоточков, которыми торговцы отбивали цену. Рынок распластался у подножия старого вяза, который горожане называли Костяным Древом. Сухие, перекрученные ветви напоминали руки мертвеца, тянущиеся к небу. Никто уже не помнил, почему дерево так называли, но ходила легенда, будто под его корнями лежит старый жрец, принесенный в жертву во времена основания Эзерхора.

Теперь вокруг древнего ствола вились прилавки, палатки, и жизнь шумела там, где когда-то дышала смерть.

Я пробиралась между рядами. Глаза разбегались. Ткани, драгоценности, морская соль в стеклянных банках, травы, копченая рыба, амулеты, свечи с разными запахами.

– Госпожа, взгляните!

Высокий, темнокожий торговец с глазами, напоминавшими яшму, из всей толпы почему-то смотрел на меня. Его прилавок был заставлен зеркалами всех размеров: круглые, овальные, треснувшие, вытянутые, с рамами из меди и кости.

Некоторые были мутными, словно отражали совсем не этот мир.

– Пойленкские зеркала, – сказал он с певучим восточным акцентом. – Видят не то, что снаружи, а то, что внутри. Одних разоблачают. Другим – дают шанс заглянуть себе в глаза.

Я подошла ближе, заинтересованно рассматривая товар. В одном из зеркал – узком, с трещиной, пересекающей отражение пополам – я увидела себя. Не оболочку, а такой, какая я есть на самом деле.

– Опасная забава, – сказала я. – Ты продаешь их всем?

– Всем, кто решится посмотреть.

– А если оно лжет?

– О, нет, госпожа, – торговец наклонил голову, – зеркало никогда не лжет. Но может говорить ту правду, которую вы сами себе запрещаете.

В этот момент над рынком прошел слабый порыв ветра. Ленты на прилавках затрепетали, и где-то в глубине ряда звонко ударили колокольчики. Тонкий, почти детский смех прокатился между палатками. Я почувствовала легкое дрожание воздуха. Магия, старая и неукротимая, жила в этих местах.

Я задержалась у прилавка с травами, купила небольшой мешочек сушеного лунника, на всякий случай, чтобы сбивать след эхо. Старуха, торговавшая травами, прищурилась на меня и тихо сказала:

– Ты идешь не туда, дитя. Но туда, куда должна.

Я кивнула, не уточняя, что именно имела ввиду торговка.

После рынка я отправилась к морю. Без цели, просто следуя за запахом соли и ветра. Узкие улицы постепенно расширялись, уступая место мощеной дороге, что вела вниз, к гавани. Солнце уже поднималось над крышами, и воздух становился все теплее, наполняясь криками чаек и стуком мачт о доки.

Смертные говорят, что восточное море между Койгнавеном и Пойленком не просто вода. Его звали Мор Кальдрен, холодное сердце мира. Оно никогда не знало покоя, даже в ясные дни на горизонте бродили туманы, а волны били в сваи с такой яростью, будто пытались смыть с земли саму память о людях.

Я остановилась у конца пристани. Доски под ногами поскрипывали, будто жаловались на вечную влагу, но мне это нравилось.

Перед глазами раскинулся бескрайний простор, тяжелый и живой, как огромное сердце. Море дышало. Его дыхание было древним, равнодушным и прекрасным.

Я смотрела, как оно движется, как линии прибоя растворяются в пене, и с каждым ударом волны во мне будто размывалось что-то застывшее, каменное. Все, что я несла – страх, долг, приказ Князя, даже мысли о Каэлисе – вдруг стало далеким, почти неважным.

Мор Кальдрен отражало небо так чисто, что я на миг подумала, будто стою между двумя безднами: над и под. Лишь хрупкая доска держит меня на границе.

И если бы я шагнула – кто бы решил, куда именно я упаду? В воду или в небо?

Я не знала, чего ждала, когда шла сюда. Может быть, забвения. Может, покоя. Но море не давало ни того, ни другого. Оно просто смотрело на меня, равнодушное, как бог, которому больше никто не молится.

Я вглядывалась в горизонт, где небо размывалось в туман и размышляла.

Все в этом мире подчинено власти, законам, страху, чужим словам. Даже воздух у тебя могли вырвать из легких те, кто сильнее. А море – нет. Оно не кланялось никому. Оно не боялось крови, не знало запретов и не помнило имен. Оно не любит и не боится. Оно просто есть. Может быть, поэтому демоны так редко смотрят на воду. В ней слишком явно отражается то, чего мы лишены – свобода.

Я посмотрела вниз, в темноту между волн. Пена билась о сваи, и на миг мне показалось, что там, в глубине, кто-то тоже смотрит на меня. Не взгляд, а ощущение – древнее, не злое.

Может, так и выглядела свобода? Не человеческая, не демоническая. Просто возможность быть ничьим. Здесь, у воды, никому не было дело до того, кто я. Просто женщина, смотрящая на море.

Я закрыла глаза.

Вдох. Вкус соли. Выдох. Легкость.

Если бы я могла выбирать, каким будет мое забвение, то выбрала бы это место. Среди соли, ветра и свободных чаек.