Потерянный мир. Книга Первая

- Отправимся куда угодно, хоть в преисподнюю! – пробормотал дух, - хотя в вулкане жарко не меньше, чем в адском пламени. Но раз нужно, то пойдём. Надевай меня, - скомандовал Аширай.

И ступни встали перед ним. Итиро опасливо оглядел торчащие из них ошмётки мяса, но, решившись, попробовал надеть их, как сапоги. К удивлению, получилось это весьма просто. Ступни сами нацепились на парня. Ноги стали лёгкими и побежали. Да так, что Итиро только успел подхватить сумку.

Он нёсся, не касаясь земли. Быстро, как ветер. Пробежал поле, начался лес. Дух поднял Итиро над деревьями, и они помчались по кронам. Итиро чувствовал, как молодые листья щекочут им пятки. Иногда путники опускались на полянки, покрытые ковром волшебных цветов: когда ночная роса, потревоженная беглецами, падала на их лепестки, цветы становились прозрачными. Итиро хотел бы остановиться, разглядеть это чудо, но ступни несли дальше.

Лес закончился, начались холмы. Аширай Яшики поднял Итиро очень высоко над землёй, и порой они проносились через мягкие прохладные облака. Выныривая из них, Итиро был насквозь мокрый от влаги.

Но вот впереди показался вулкан. Он грозно чернел под лунным светом, сверкая остатками почти стаявшего снега.

Не прошло и часа, как Итиро уже взбирался по склону Адзумы к тому самому месту, где торчали грязные остатки снегового заячьего хвоста. Здесь почти ничего не было, кроме крупных валунов. Один из них напоминал плоский гладкий люк. Парень подошёл к нему, а дух Аширай Яшики приказал:

- Сдвигай его!

Итиро навалился, но плита не поддавалась. Парень собрал все силы, толкал снова и снова и, наконец, камень сдвинулся и под собственным весом сполз по склону.

Чёрная нора разверзлась беззубым ртом. Из глубины ударил запах падали - сладковатый, густой. А нора втянула чистый воздух снаружи и булькающе застонала: низко, гортанно, с хрипом больного, глотающего воду.

- Там темно, - выдохнул Итиро, заглядывая в пасть, где лунный свет гас, не долетев до края.

- Не бойся. Скоро будет слишком светло, - засмеялся Аширай Яшики, и бросил парня вниз.

Они летели по бесконечному чёрному туннелю. А он, как живой, вибрировал вокруг них. Сжимался и разжимался, словно глотка чудища. Становилось светлее и жарче. Жар прибывал, но не мягко, а рывками, обдавая лицо, как горячая кровь из разорванной артерии.

Наконец Итиро вышвырнуло в грот, прямо в кипящий воздух. Итиро на миг зажмурился, но веки не спасли: слепящий свет проникал сквозь них - красный, живой.

Пол дышал огненными трещинами из которых поднималось дрожащее марево. Ступни Аширай Яшики задымились, кожа на них запузырилась и почернела, вонь горелой плоти смешалась с серой.

Итиро же чувствовал в ногах лишь тепло - обманчиво-ласковое, пока оно не полезло под кожу.

Стены источали нестерпимый жар, воздух был супом из пара и пепла. Итиро хватал ртом вдохи - короткие, поверхностные, чтобы не обжечь горло до костей. Лёгкие ныли, словно их медленно варили заживо.

Грот не был местом. Он был организмом, который уже начал переваривать его. Итиро понял, что время идёт на минуты.

По длинным коридорам Аширай Яшики, наконец, вывел его в центральную пещеру.

Здесь то и дело со стен срывались горячие камни и подкатывались к середине зала, где горел большой очаг. Вперемешку с пламенем там бурлила клокочущая лава.

Перед ней на коленях стоял дух с четырьмя руками. Это был сам ёкай вулкана Адзумы. На его полном угольном теле вздувались оранжевые вены. Нижними руками ёкай загребал подкатившиеся камни и бросал их в огонь, а оставшимися черпал вскипавшую лаву и кидал в огромный рот, напоминавший доменную печь.

Не отрываясь от своего занятия, дух вулкана медленно повернул лохматую, покрытую коркой базальта, голову. Итиро увидел его опухшее раздутое лицо на котором вместо глаз зияли два кратера. Из них пузырилась и медленно стекала раскалённая ртуть; пенясь, она застывала на щеках чёрными слезами.

Адзумы зачерпнул из кострища лаву и забросил в пасть, где она зашипела, как мясо на углях.

- Чего тебе, Итиро? - прогундосил он, не переставая жевать.

- Здравствуйте, - парень склонился в поклоне, чувствуя, как жар лижет кожу лица. - Я пришёл за вещью. За моим толом.

- Ишь ты, прыткий, - ёкай чавкнул, перемалывая зубами обсидиановый осколок в труху. - Хранение не бесплатно.

Из кратеров-глаз выплеснулась свежая порция жидкого металла; шарики раскатились по полу, остывая в чёрные жемчужины.

- Что хотите за тол?

- Накорми меня. Голоден я.

Адзумы снова зачерпнул лаву и забросил в рот камни - челюсти загрохотали, как камнепад.

- Чем?

- Давно не был наверху… Ох, как я любил тамошнюю еду. Растекусь - и всё сожру. Вкусное, нежное. Живое.

На миг он замер, вспоминая, а потом удвоил темп челюстей, с жадностью продолжая адское пиршество.

Итиро сунул руку в сумку и бросил перед Адзумы корень камфорного дерева.

Как только тот коснулся раскалённого пола - заблагоухал чистым, ярким ароматом. Запах леса, утренней росы и холодной хвои на мгновение оживил тяжёлую серную духоту грота. Ёкай схватил корешок и закинул в дымящую пасть.

- М-м-м… вкуснотища! Сладко, как кровь земли!

Итиро постепенно скормил ему все корешки, что принёс. Дух насытился, откинулся, дым пошёл из ноздрей.

- Пить хочу, - коротко кинул он.

Парень достал бамбуковую палочку, ткнул в кипящий пол. Дерево задрожало - и из него хлынула вода - чистая, холодная, невозможная здесь. Адзумы припал к струе, и громко, жадно залакал; пар валил изо рта клубами, как из кузнечного горна.

Наконец довольный дух отвалился, отдышался. Отвернулся, и снова стал швырять в огонь камни, в пасть - лаву.

- Так отдадите тол? - напомнил Итиро.

Адзумы сунул руку в самое сердце костра - почти по плечо. Порылся в языках пламени, как роются в тряпках старого сундука, и вытащил металлический стержень: тонкий, резной, с рукоятью, будто выкованной из застывшей молнии.

Тол лежал, дымясь, на его ладони.

- Бери, - кинул он его Итиро, - Только облей сначала водой из бамбука, чтобы Огненная палка остыла. Скажешь ей «Адолебит!», и она зажжёт и нагреет всё, что ты хочешь.

- И воду зажжёт? – спросил Итиро, обдавая кипящий стержень из бамбуковой палочки.

- Всё, что есть на Земле, - кивнул ёкай Адзумы.

- Спасибо вам, - поклонился Итиро духу, - но как нам теперь выбраться наружу?

- Садись на огонь, - приказал ему дух, ткнув в кострище перед собой.

- На огонь? Боюсь, я не смогу, - засомневался Итиро.

От жара парень почти терял сознание и плохо соображал.

Не успел он опомниться, как дух ловко схватил его ближайшей рукой и посадил прямо на костёр. Пламя подскочило, пробило потолок и в одну секунду подняло Итиро с Аширай Яшики наверх.

Они оказались на земле, а вынесший их огонь заклубился, забурлил и ушёл вглубь горы. Только завился след дымка. Словно задули большую свечу.

Стало тихо, лишь звёзды с луной сверкали на небе. Аширай подкинул ошеломлённого Итиро и легко понёс его домой.

Они проносились мимо деревушек, поблескивавших тёмными окнами. Сверху им были видны корабли в гавани, мирно глядевшие в свои размытые отражения. Под ними переливались затопленные рисовые поля. Медленно извивалась река, напоминавшая спящую сытую змею.

Аширай Яшики переставлял по воздуху ноги Итиро. Ветер трепал хвост парня на макушке, чуть холодили тело влажные одежды, но переполненный разум не мог уложить того, что случилось за ночь. Мысли заклинило и размыло. Итиро чувствовал себя как во сне. И больше уже ничего не впитывал, ничему не удивлялся, ничему не радовался.

Парень чуть пришёл в себя лишь когда ступни опустили его у ворот дома. И Аширай Яшики соскочил с его ног.

- Прощай, Итиро! – ступни затанцевали, поднимая пыль.

Закончив прощальные пируэты безумного одори, они быстро засеменили по дороге. Парень только успел прошептать: «Аригато, гайзамаста», поклониться, да помахать вслед.

Он постоял немного, прислушиваясь к шорохам. Потом прокрался домой, рухнул, как срубленный стебель бамбука, на футон, и мир, наконец, погас.

...Утро пришло серое, плаксивое. Итиро долго разглядывал привычные щели в деревянном потолке, пытаясь совместить их с пережитым ночью. Получалось плохо. А дед уже стучал по плитке двора старыми дзори, готовясь к тренировке.

После изнуряющего занятия, насквозь промокшие от пота, они с дедом сидели на веранде, прислонившись спинами к дому и глядели невидящими глазами сквозь сад камней, где каждый камешек давно знал свою тень наизусть.

- Я должен уехать, - произнёс тихо Итиро.

Он сказал это обыденно, словно муху отмахнул.

Кудо Таисуке не повернулся. Только пальцы, сжимавшие чашку с остывшим чаем, чуть дрогнули.

- То, что не сделала бабушка, должен сделать я. Меня ждут. Очень сильно ждут. Я это чувствую… здесь, - Итиро коснулся груди, там, где под рубахой висел ключ. - Обещаю писать тебе письма. И когда- нибудь заберу к себе. Когда дойду.

Дед вздохнул, а, потом спросил, глядя на чёрный камень у ног, похожий на спящего ворона:

- Дойдёшь куда?

Итиро пожал плечами - честно, без бравады:

- Не знаю. Но как узнаю - сразу напишу. Первое же письмо будет об этом.

Он помолчал, потом добавил, глядя в ту же точку, куда смотрел дед:

- И потом… я не только визидар. Я ещё и самурай. А у самурая нет цели. Только путь.

Итиро улыбнулся - легко, почти по-детски, но в глазах его уже стояла та тень, которая не уходит, когда человек решает идти туда, откуда не возвращаются.

Кудо Таисуке кивнул - один раз, решительно, коротко, как ставят печать на приговоре. Больше ничего не сказал.

Только когда Итиро поднялся, дед вдруг протянул руку и коснулся его запястья - сухими, твёрдыми пальцами, что держали катану лучше, чем любой из ныне живущих.

- Иди, - произнёс он. - Но помни: путь - это не дорога. Это то, что остаётся, когда дороги уже нет. Настоящий путь там, где ещё нет ничьих следов. И тебе придётся идти первым. А это всегда трудно. И нет никого, кто может подсказать. Тогда слушай тишину внутри себя. Храни её в себе. Она впитала дух предков. И в тяжёлый момент только она говорит, и только она - опора.

Итиро внимательно посмотрел на деда. Слова застряли в горле, стало трудно дышать. Внук поклонился Таисуке усердно, медленно. Потом повернулся и пошёл к сараю, не оглядываясь.

- Я к супицу, - буркнул парень.

Дед, как и сад камней за его спиной, молчал.

...С этого дня Итиро начал готовиться к дороге, хотя теперь он тточно осознавал: дорога эта началась гораздо раньше - в ту ночь, когда бабушка умерла. И передала ему честь нести знамя неизвестного народа, его рода, его корней.

Наконец, души предков перестали шептать и мучить его ночами. Итиро принял их, они умолкли и растворились в крови. Придали сил и решимости.

... Через пару недель пришла пора распродавать щенков. Люди приезжали, брали тёплые комочки супицу на руки и улыбались. Итиро казалось, что он раздаёт людям счастье - так светлели их лица.

Деньги Итиро делил, раскладывая их в две коробки: одна жестяная коробка для себя, другая - деду. Вторая жестянка всегда выходила чуть тяжелее - рука Итиро обычно дрожала, скидывая туда монеты.

По найденному в бабушкином сундуке адресу, парень отправил в Норвегию телеграмму: «Я Итиро, внук Минами. Всё нашёл. Скоро приеду». И не очень удивился, получив вскорости в ответ одно слово – «Жду».

После того, как был куплен билет на пароход, Итиро отправил в Норвегию ещё одну телеграмму - с точной датой прибытия. На этот раз ответа не было вовсе - только тишина, которая почему-то звучала для Итиро абсолютно утвердительно.

Осталась последняя ночь.

После долгой изнурительной тренировки, Итиро с дедом вновь сидели на веранде, глядя на плавно светлеющий горизонт. Они неторопливо переговаривались о насущном:

- Сколько времени будет плыть твой пароход до Нор-ве-гии, Итиро? - уточнил дед, по слогам произнося название государства, что никак не хотело ложится на язык.

- Почти месяц, - вздохнул Итиро.

- Подумать только, - покачал головой Кудо, - месяц на воде.

А Итиро вдруг выдохнул сокровенное:

- Дедушка… я боюсь. Очень сильно боюсь.

Кудо Таисуке долго молчал. Потом протянул ладонь, коснулся кимоно внука и нежно погладил его через тонкую ткань по руке.

- Страх делает нас слабее, Итиро. Но демонов страха всего два. Один демон - страх перед тем, что ещё не случилось. Перед будущим. Второй - желание удержать чужие жизнь и мысли в своих руках. Если ты осознаешь, что оба демона не в твоей власти и смиришься с этим фактом, то они ослабнут и перестанут тебя пожирать.

Итиро кивнул, соглашаясь.

...Через час они вышли из дома.

Со стороны всё выглядело обыденно: старик и внук собрались по делам в город. Они медленно шли, иногда переговариваясь о мелочах: о цене на уголь, о том, что в этом году хурма зацвела поздно, о выздоровлении старого супитцу... Сели в автобус. Никто не смотрел на них дольше положенного.

Кудо Таисуке всю дорогу до порта выглядел как всегда: бодрым, сосредоточенным и отрешённым. Только у самого трапа, когда матрос в потрёпанной фуражке уже проверял у Итиро билеты, лицо старика сломалось. Слёзы появились мгновенно - и он опустил голову, стыдливо пряча их, как краденое. Обнял внука так крепко, словно пытался передать ему последние остатки тепла своего тела.

- Я отпускаю тебя, - сказал он тихо, почти шёпотом. - Потому что ты из рода Прославленных. Не забывай. Великие поступают как великие. Честь рода - превыше всего, Итиро. Не посрами бабушку... И меня.

Внук, уткнувшись Кудо в плечо, старался вобрать как можно больше запаха родного дома, исходившего от хаори деда.

Дали длинный гудок, обдав пассажиров большим облаком пара. Внук и дед расцепились.

...Пароход отшвартовывался медленно, тяжело. Дед стоял на пристани среди провожающих, прямой, несгибаемый, как дзё. И махал долго-долго, пока белая полоса пены за кормой парохода не стала тонкой ниткой на горизонте, а потом и вовсе не растворилась в сером мареве.

И всё это время на плече старого Таисуке незаметно сидела жёлтая бабочка. С чёрным рисунком на крыльях.

Глава вторая

Ферма Гутторсменов и те, кто обитают во фьордах

Стурла проснулся в полной темноте. Поворочался в кровати, боясь потревожить сон сопящей рядом жены, и стал привычно прислушиваться к тому, что происходит наверху, в доме. Слава богам Вальгаллы, там было тихо.

Стурла тихо оделся, кряхтя забрался по шаткой лесенке и откинул крышку.

Он вылез из погреба и оказался под столом в кухне собственной фермы. Осторожно приподнял скатерть и ещё раз прислушался. Только когда Стурла убедился, что в доме спокойно, он, наконец, встал с четверенек и выпрямился.

Предрассветная мгла осветила его кряжистую фигуру. Лысая вытянутая голова Стурлы, казалось, росла сразу из плеч. Его обветренная кожа в потёмках отливала тёмным, словно подкопчённая над углями оленина.

Стурла прошёлся по дому, заглянул в комнаты. Убедившись, что опасности нет, выдохнул, задрал рубаху, и, кряхтя, с наслаждением почесал длинный шрам, тянувшийся через весь живот. Казалось, что старую рану залили оловом, и оно навечно спеклось, сделав кожу вокруг бугристой.

Стурла был крепким малым. И пусть обычному викингу, из-за гномичьей породы в его крови, он еле доставал до пояса, но кулаки коротышки были железными. Когда он их сжимал, раздавался хруст, будто между пальцами ломаются шестерёнки.

Он расчесал пятерней лохматую бороду, и, закончив на этом приводить себя в порядок, схватил со стола кусок вчерашнего хлеба. Только Стурла хотел засунуть его целиком в рот, как вздрогнул – в дверь стукнули. Потом в стену, затем звякнуло окно.

Коротыш метнулся коршуном и быстро задёрнул шторы. Стук был всегда один, а, как известно, один раз стучат в ночи только мертвецы. Живые стучат трижды.

Стурла осторожно выглянул в окно. Так и есть - по двору медленно перемещались тени драугров. Молчаливые фигуры с отслаивающейся землистой кожей на лицах. Сегодня их было уже пятеро. Пятеро! А раньше приходили только двое.

Да, зачастили мертвяки, хоть раньше обходили их ферму за версту.

А незваные гости тем временем столпились у сарая, в котором Стурла хранил каменные яйца. И паршивой собаке было понятно, что драугры ищут именно их, ведь откапывал то Стурла эти яйца в основном из могильных курганов. Раньше в неприкаянные могилы обязательно клали такое яйцо – считалось, что оно держит душу мертвеца в земле. Видно, так и было.

До сих пор драугры никак серьёзно не вредили семье Гутторсменов, только шатались ночью у дома. А утром, когда они исчезали, во дворе находили перевёрнутые вёдра, расколотые горшки, раздавленные куриные яйца - мелочь, детская шалость для мёртвых.

…Стурла следил за ними сквозь кружевные шторки. На шее одного драугра висела истёртая верёвка с узлом вросшим в синюшную кожу. Понятно - висельник. С двух других стекала чёрная вода, пальцы были раздутыми, как тесто, слишком долго пролежавшее в корыте - ясно, что утопленники. К гадалке не ходи. Остальные трое стояли тяжело, покачиваясь. Будто до сих пор не могли разогнуть спины под весом проржавевших кольчуг и расколотых щитов - воины.

Мертвяки не смотрели на окна. Но Стурла давал голову на отсечение, что они знают, что за ними наблюдают. Он чувствовал это ноздрями, каждой порой носа, похожего на картофельный клубень.

На всякий случай коротыш снял со стены топорик и надел шлем, в котором ходил постоянно, за что его во фьорде прозвали Блестящая голова. Шлем свой он любил и каждый день старательно и долго начищал: и его мятые, видавшие виды, стальные бока, и особо - маленькую шишечку сверху.

Снарядившись, Стурла подошёл к печи, схватил кувшин, наполненный мутной пенистой жидкостью, отхлебнул, выплюнул пару мух, попавших туда с вечера, допил, приговаривая: «Ух, хорошо…бодрит!» Отрыгнул грозно, протяжно, с наслаждением. Потом сел у двери, прислонившись к косяку, опёрся на оружие, да так и просидел, подрёмывая, до самого рассвета, пока его не разбудила жена.

- Эй, Стурла! – толкнула она его локтем, надевая на пышную юбку фартук, - драугры что, опять приходили?

- Да, Дэгни, - захрустел костями, зевая и потягиваясь, Стурла.

Жена заплела волосы в длинные косы, накрутила их корзинкой на голове. Глянула в зеркальце, поправила завитки на висках, чтобы те прикрыли задорно оттопыренные ушки и, схватив ведро, собралась отпереть дверь.

- Постой! – подскочил к ней муж. Он опять взял топорик, поправил шлем и первым выглянул во двор.

Но там никого не было. Даже банки и горшки были на месте - блестели глянцевыми боками на кольях забора. Стурла выдохнул и пошёл в сарай к овцам, которые сегодня, в ожидании корма, блеяли отчаяннее, чем всегда.

Когда коротыш открыл загон, то нахмурился. Одна овечка лежала с перегрызенным горлом. Стурла сел подле, приподняв её безжизненную морду. Следом зашла жена с вёдрами и, увидев безобразие, запричитала:

- Что же это такое?! Теперь драугры не оставят нас в покое, пока не убьют. Сначала перережут скот, а потом и нас.

- Что делать? - шмыгая носом, рассуждал Стурла. - Ещё немного и приедет Итиро. Осталось недолго. Мы с ним обязательно что-нибудь придумаем. Знаешь же как говорят: Визидар заменяет отряд, а двое визидаров - армию. Пока же надо запирать овец в доме. И развесить вокруг ещё больше защиты.

Супруги молча отволокли тушу овцы подальше за сараи.

Дэгни подоила оставшихся - их молоко сегодня лилось тяжело, с усилием. Овцы мелко тряслись, тыкались влажными мордами хозяйке в руки, жались друг к дружке. Дэгни, оглядев скудный удой, огорчённо покачала головой, и, вздыхая, потащила вёдра в пристройку - делать сыр.

А Стурла медленно обходил свой дом. Под свесом крыши покачивались таблички с рунами и потемневшие кельтские знаки. Вокруг ворот и у сарая стояли испещрённые трещинами оберегающие камни. Цветные амулеты, пучки перьев, обереги из кожи, высохшие птичьи головы и заговорённые заячьи лапы висели то тут, то там на нитях, проволоках и верёвках. Сплетённые меж собой, они тихо шуршали и позвякивали, стукаясь друг о друга на ветру. Но Стурла всё равно искал место, куда можно было добавить ещё хоть один знак.

К вечеру защитными рунами, магическими железными спиралями, наконечниками древних копий и заговорёнными лентами были увешаны дом, сараи и ворота. На верхних жердях забора появились раскрашенные овечьи черепа, что щерили чёрные зубы, распугивая окрестных чаек. А к самому порогу Стурла притащил устрашающую голову змеи, оскалившую деревянную пасть - когда-то она, свисая с кормы с драккара, отгоняла морских демонов. И теперь дом, ощетинившись амулетами, выглядел как воин, готовый к бою.

На ночь супруги Гутторсмен загнали оставшихся овец в дом, натаскали им соломы, а сами, поужинав, спустились в подвал, где у них давно было оборудовано уютное спальное место. Перед сном Стурла подошёл к календарю, висящему на стене, и зачеркнул ещё один день – до приезда Итиро оставалось всего четверо суток.

…Ночью драугры снова шумели во дворе. Но в дом не стучали. Это обнадёжило Стурлу и Дэгни. В последующие дни они ожили и повеселели, а в ночь перед приездом Итиро не спали – пекли пироги с рыбой, как в былые времена. Словно ничего и не было. Стурла, помогая жене, что месила тесто, раскраснелся и напевал, а Дэгни подыгрывала ему, выбивая такт ножкой. Только когда из кузницы раздался грохот падающих инструментов, коротыш шумно вскочил, испугав дремавших вокруг овец, погрозил кулачищем двери и заорал:

- Крышка вам, мертвяки проклятые. Как пить дать, крышка! Пришёл тот день!

Дэгни только смахнула муку со лба и попыталась вразумить мужа:

- Ну уж, уймись. Им то, неприкаянным, в сто раз хуже. У них всё давно кончилось, да никак не заканчивается.

...С рассветом, когда мёртвые растворились в сером тумане, Стурла вышел из дома. Он запряг в крохотную повозку двух овец - суровых, здоровенных, тех, что никогда не блеяли зря. Легко взобрался на сидение, стеганул по мохнатым бокам и колёса заскрипели по влажной колее.

Когда он проезжал через деревню, из окон и дверей только начали показываться сонные лица. Увидев его шлем, люди махали:

- Стурла, старина! Блестящая голова катит! Куда так рано, пока холод травы ещё режет ноги?

Стурла с каждым раскланивался, важно приподнимал шлем, открывая лысину, сияющую, точно полированная кость, и отвечал:

- Гость к нам едет. Важный. Я в город - встречать пароход.

Ему махали вслед - кто рукой, кто мокрой от утреннего молока тряпкой, кто просто взглядом. Все любили маленького Стурлу. Ростом он не вышел, зато сердце у него было большое. Блестящая голова никогда не отказывал в помощи. А его жена Дэгни делала лучший во всём фьорде Оса сыр. Говорили, она добавляла в молоко каплю той самой росы, что падает с рогов оленя-оборотня в полнолуние. Никто не проверял. Но сыр был такой, что от одного куска хотелось плакать и смеяться одновременно.Над каждыми воротами в деревне висели выкованные Стурлой защитные руны. Может быть поэтому, жителей фьорда считали везучими? Всё то у них получалось. И хлеб у хозяек выходил пышным, и рыба сама лезла в сети их мужьям, будто торопилась на стол.

А всё потому, что Стурла в своей кузнице, где стены дышали жаром и сажей, ковал не просто железо - он ковал надёжность. Подковы не ломались, крючки держали даже самую скользкую душу, ухваты не выпускали горшок, будто влюблённые пальцы. Для Стурлы не было мелочей. И каждый предмет, вышедший из-под его молота, нёс в себе тихую, почти незаметную магию - ту, что не кричит, но делает жизнь окружающих чуточку легче.

Блестящая же Голова ехал навстречу Итиро.

Когда он выехал из деревни и свернул в лесок, то сама собой полилась старая песня про морского духа и девушку, что забыла где её дом. Нога Стурлы весело болталась над краем повозки, овцы фыркали паром, а в низком небе над ним медленно плыли облака, похожие на лица давно пропавших предков-визидаров - они смотрели вниз и молчали.