Потерянный мир. Книга Первая

Когда через пару часов Стурла появился на пристани, то у него оставалась ещё уйма времени до прихода парохода. Коротыш привязал овец на маленькой рыночной площади, пошатался между рыбными рядами и даже успел выпить кружечку ядрёного эля настоянного на болотной клюкве в местном пабе.

…Итиро он узнал сразу – высокий темноволосый юноша с умным цепким взглядом кошачьих глаз. А парень ещё с парохода увидал Стурлу – на пристани из встречающих только один круглый мужичок с клокастойседой бородой и странным шлемом на голове, был хоть и самым мелким, но очень юрким. С палубы Итиро видел, как Стурла бойко протискивался среди разнокалиберных ног в жуткой толчее, и когда спустили трап, оказался в первых рядах. И потом на старом изношенном шлеме коротышки, прямо надо лбом под смешной металлической шишечкой была выбита знакомая Итиро печать: колесо с лучами, ведущими к десяти треугольникам.

Стурла и Итиро обнялись, как старые друзья, и двинулись к повозке.

Всю обратную дорогу коротыш рассказывал гостю о жизни во фьорде. Стурла расстегнул тугой ворот, почёсывая натёртую шею – ради гостя он с утра пораньше подравнял бороду и выбрился, и сейчас шея нещадно кололась. Но, косясь на вымытого до скрипа Итиро, как будто тот не с парохода: в белой рубахе, широких шароварах, подпоясанных синим поясом, за который был заткнут чудной меч, Стурла думал, что такой гость, как живой визидарец, стоит любых неудобств.

А Итиро крутил головой – никогда он не видел столь красивого места: высокие, почти отвесные, поросшие зеленью скалы, падающие в чистые воды фьорда. На вершинах гор и в ложбинах ущелий всё ещё лежал кристально белый снег. И это тоже удивляло: здесь, в Норвегии, тепло и холод везде жили по соседству.

Итиро вдыхал солёный ветер фьорда, овцы неспешно тянули повозку, копыта стучали по камням, и Стурла, размахивая руками, рассказывал о драуграх - мертвецах, что выходят из курганов по ночам.

Итиро, прищурившись на солнце, спросил:

- Если эти яйца ящеров так манят драугров, почему вы просто не закопали их обратно? Вернули бы земле то, что ей принадлежит.

Стурла замолчал. Повозка скрипнула, овца фыркнула, будто сама вспомнила что-то недоброе. Кузнец снял шлем, провёл ладонью по вспотевшей лысине.

- Раньше драугры... ну, терпели нас, - сказал он тихо. - Бродили себе по курганам, пугали овец, иногда утаскивали заблудшего пьяницу. Мы платили дань: молоко в череп на перекрестке, кусок сыра Дэгни у старого камня. И жили. А теперь...

Он вдруг осёкся, натянул вожжи. Повозка остановилась посреди дороги, где с обеих сторон стояли чёрные ели, а далеко внизу, плескалось холодное море.Стурла огляделся - медленно, будто ожидал, что из-за ближайшего валуна выглянет кто-то с гниющим лицом. Потом придвинулся к Итиро так близко, что тот почувствовал запах угля от его одежды.

- Теперь всё изменилось, - прошептал Стурла, - те каменные яйца как-то связаны с толом моего визидарского рода. Отец говорил, что без них тол не найти. Но важно ещё и то, чтодраугры - это ещё цветочки, Итиро. Цветочки, что цветут на могилах. А ягодки… ягодки будут позже. Я думаю, что как только визидары стали собираться вместе, так и чёрные силы активизировались.

Итиро поднял бровь.

- Малумы? Ты их встречал?

Стурла посуровел.

- Нет, но чую, что эта встреча не за горами.

Коротыш щелкнул кнутом и легонько стеганул овец, те сразу застучали копытами быстрее.

- Драугров мы, конечно, опасаемся, - продолжил уже спокойно Стурла. - Но гораздо страшнее малумы. Мой отец говорил, что малумы не появляются там, где бродят драугры. Драугры пахнут смертью. Так что, терпя одних, мы спасаемся от других. И потом, сейчас темнеет лишь на час-два, ведь у нас наступает полярный день, когда солнце не заходит за горизонт. И скоро драугры нам совсем не будут страшны. Но надо что-то решить до осени – осенью придёт полярная ночь и тогда будет постоянная кромешная темнота, в которой драугры шныряют. А вот малумы да, малумы - это жуть.

- Я читал о малумах в дневнике бабушки. Неужели они так страшны? И что это за твари такие?

- Они вырезали почти весь наш народ. Малумы - злобные духи: рыщут по земле, носятся в воздухе, выслеживают нас повсюду. Визидарская кровь для них - как мёд. Выпивают её в одно мгновение, и остаётся лишь кучка серого пепла. Мне рассказывал отец, а ему –его отец: много поколений назад, в Визидарии, в долине Сиреневых ветров, случилась Великая битва. В тот день малумы разом ворвались почти в каждый дом ремесленников - Мастеров, созидателей. Лучших из визидаров. Никто так и не понял, как малумам это удалось. Не было семьи визидаров, которой бы они не коснулись смертью. А самое страшное в них - их невидимость. Пока не напьются крови, они - просто тени, пустота, дуновение. Лишь когда визидар умирает и рассыпается в прах, на несколько мгновений их можно разглядеть. Но в старых преданиях сказано: если соберутся вместе десять сильнейших родов ремесленников, каждый из нас станет вдесятеро могущественнее. Тогда мы вернёмся на родную землю и выжжем эту нечисть из мира дотла.

- Может, это малумы убили мою бабушку? – размышлял Итиро.

- Скорее всего. Но тогда это были слабые, возможно, истощённые малумы, которые смогли её только покусать, - предположил Стурла, почесав бороду.

- Расскажи мне, что ты знаешь о Медикате, - попросил Итиро, - я несколько раз встречал это название в дневниках Минами.

- Я знаю только, что это – главный город Визидарии, а где он есть, непонятно. Где находится долина Сиреневых ветров? – Стурла тряхнул плечами. - Никто не знает. Живут ли ещё на земле визидары? Или их уже и след простыл, и мы с тобой, братец, последние? До нас дошли лишь рассказы предков, больше похожие на легенды.

- Точно, - кивнул Итиро. - Я тоже в детстве думал, что всё это - сказки бабушки. Мол, мы родня ёкай, полулюди из старых преданий, которых втихую травят в деревнях. Я это не сказки. Это мы.

- Моя мать стыдилась до дрожи, что отец - визидарской крови. С малых лет вбивала мне в голову: молчи, прячь, не показывай! Боялась, что соседи заметят, как я иногда вижу то, чего не видят другие, - и тогда на вилы поднимут или камнями забьют до смерти. Или в зверинец заберут - на потеху зрителям. Люди ведь издревле нас уродами кличут, демонами в человечьей шкуре. Дед рассказывал правду: в Визидарии люди красивые, точно с резных картин. Но у каждого своя метка от крови иных. У визидарцев не просто дар видеть мир духов, который среди обычных людей достаётся единицам, да и тех сразу объявляют юродивыми или больными. Нет, у визидарцев всегда что-то внешнее, заметное. У тебя вот пальцы - длинные, тонкие, будто у вельможного сына. У меня рост и уши - явно гномья порода. А глаза… они у всех нас смотрят чуть дальше, чем положено.

Стурла помолчал, поцокал овцам, те для приличия поводили ушами, но скорости не прибавили. Так и семенили уныло, в такт. А коротыш продолжил:

- Визидарская кровь - она сильная, упрямая. Не растворяется в людской, как масло в воде. Всегда вырывается наружу, целиком передаётся хоть одному из детей. И почти никто не считал это даром. Чаще - проклятием. Потому что с этой кровью приходят и видения, и кошмары, и ненависть тех, кто ничего не видит...

Пока они переговаривались, повозка, наконец, выбралась из леса на гребень сопки и остановилась у фермы Гутторсменов. Отсюда фьорд открывался во всей своей пронзительной северной красе - чёрная вода, сизые скалы, высокое небо, прошиваемое белыми чайками. А воздуха здесь было столько, что казалось - ныряешь в него с головой, как в ледяную живую воду. Он обтекает лицо, заполняет лёгкие до краёв, холодит горло, и каждый вдох отзывается лёгким волнующим звоном в груди.

...Домишки хозяйства Стурлы казались игрушечными: небольшие, аккуратные, выкрашенные в яркий бордовый цвет, с белоснежными ставнями. Во дворе стоял непрерывный шорох и позвякивание - это раскачивались на ветру защитные обереги, густо навешанные по заборам и крышам. Чего тут только не увидишь! Итиро разглядывал всё это с тихим, почти детским изумлением.

Но больше всего его удивил большой морской колокол у калитки - тяжёлый, покрытый рисунком древних спиралей и чешуи. Вместо языка из него свисал металлический остов рыбы, аккуратно спаянный из тонких костей и пластин. Стурла, усмехнувшись, пояснил, что это их «гостевой зов». Итиро ухватил скелет за хвост, тряхнул от души - и над фьордом разнёсся глубокий, бархатный «дин-дон… дин-дон…»

На крыльцо выскочила Дэгни - чуть выше мужа, круглолицая, румяная, словно булочка, с широкой улыбкой и ямочками на щеках. На голову, по случаю гостя, она надела плоскую шапочку с ушками, подходившую её шерстяной юбке. Дэгни, раскланиваясь, пригласила пришедших внутрь. Итиро, пригнувшись в низком дверном проёме, всё равно задел макушкой притолоку.

Внутри дом оказался неожиданно светлым и, для Гутторсменов, видимо, вполне просторным. Простая деревянная утварь, широкая печь с начищенными котелками, кружевные салфетки на полках, под ногами - пёстрые вязанные половички. Всё здесь было маленьким: крохотные тарелки, короткие ложки, ведёрки...

- Уютно тут у вас, - кивнул Итиро, оглядывая белые стены, плотно увешанные оружием.

Здесь были боевые топорики, секиры, мечи, ножи, стилеты, копья, гарпуны различных форм и конструкций.

- Половина всего этого досталась мне по наследству, а остальное я выковал сам, - важно объяснил Стурла, указывая на оружие, - нам, визидарам, надо уметь себя защищать.

Стурла ещё раз с уважением глянул на меч, что Итиро прятал за накидку, но тот при случае всё равно изредка показывала свету один бок.

- Ну, будет, ещё наболтаетесь, - крикнула из-за печи Дэгни, - как там говорят визидарцы? Хорошо не то, чем можешь похвалиться, а то, чем можешь поделиться. Идите есть.

Еду Итиро пришлось накладывать на большое блюдо для мяса – оно ему заменило обычную тарелку, а чай для него налили в супницу. Сел Итиро прямо на полу, но ему это было привычно с детства.

После того как Дэгни досыта накормила их пирогами, в которых слоя жирной сёмги было вдвое больше, чем сочного теста, Стурла гордо повёл Итиро осматривать хозяйство.

Первым делом коротыш отворил тяжёлую, пропахшую сыростью, дверь сарая. Внутри, в полумраке, лежали каменные яйца - ровными, почти торжественными рядами, словно подношения в храме. Гладкие, холодные на ощупь, с едва заметным внутренним свечением, которое то появлялось, то гасло, точно дыхание спящего существа.

Стурла снял с шеи большой жёлтый клык, и вложил его Итиро в ладонь. Как только зуб приблизился к ближайшему яйцу, то словно ожил: наливаясь свинцовой тяжестью, начал клонить руку вниз, будто изнутри его тянуло невидимое. Итиро почувствовал, как по запястью пробежала дрожь. И сам вздрогнул - ничего себе, дела!

Потом визидарцы отправились в кузницу: избушку с низким прокопчённым потолком и аккуратным большим горном - гордостью Стурлы. Затем заглянули в овчарню, овцы уставились на Итиро из темноты, заблеяли, заволновались, перебирая копытами, сбились в кучу.

Закончили обход в сыроварне, где воздух был густой и сытный от запаха молока, исходившего от деревянных выскобленных столов, от пирамидок творога в огромных мисках, от толстых кругляшей деревенского сыра, что созревал, аккуратно укрытый хозяйкой холщевыми полотенцами

Когда они вернулись в дом, Итиро, всё ещё ощущая фантомную тяжесть клыка в руке, спросил:

- Стурла, а где ваши дети?

Дэгни, не отрываясь от печи, где медленно мешала в котле похлёбку, ответила первой:

- Слава богам, уехали в город. - Она помолчала, потом добавила почти шёпотом, - Может, там, среди людей, малумам и прочей нечести их будет труднее найти?

Она подняла глаза на мужа - взгляд её был коротким, острым, полным той особенной супружеской мольбы, которая не нуждается в словах. Стурла кивнул:

- Мы защитим их, Дэгни, - сказал он. В его голосе не было героизма, только усталое упрямство.

Итиро всё больше нравился Стурла. Он, словно коренной клык, кряжистый, будто накрепко вросший в землю. Основательный и надёжный - поди, вырви! Не дастся просто. От этого с ним было бестревожно, как под защитой. Чем-то Стурла напоминал деда, по которому тосковало сердце. Такой же неразговорчивый, грубоватый, как Таисуке, но в глубине глаз - та же доброта.

А коротыш устроился у очага. Поставил на колени бочонок, наколол оттуда на вилку сразу с десяток шляпок солёных груздей и кивком предложил присоединиться Итиро. Сытый парень отказался. Но оторвать взгляда от того, как поглощает грибы Стурла, не мог. Тот, точно довольный кот, зажмуривался, широко раскрывал рот и грузди, разбрызгиваясь соком, с аппетитным хрустом проваливались внутрь.

- Ты, Стурла, настоящий гедонист, - улыбнулся Итиро.

- Не знаю, что это такое, - вытер рукавом губы коротыш, - но если это похоже на человека, что просто наслаждается каждой секундой жизни и не переживает по пустякам, то пожалуй.

Стурла снял с огня котелок и, разлив по чашкам питье, предложил отхлебнуть Итиро. От ароматного чая тот не отказался. Шумно втянул багульникового отвара - запах был резкий, лесной, от него закружилась голова и тут же вспотели брови. Как=то сам собой развязался язык и из Итиро высыпались вопросы, какие, казалось он не решился бы не задать никому и никогда, оставив собственной загадкой:

- Скажи, Стурла, а почему мы, визидары, видим потусторонних, чаще, чем люди?

Стурла понимающе захмыкал, закачал головой:

- Да, - протянул он, - все мы этим мучились. Каждый в своё время. Как блохастая собака во сне. Дёргает внутри - отчего да как? И кусают, кусают мысли, грызут темя...

Он замолчал.

- В чём-то мы слабее людей, - тихо проговорил коротыш, глядя в огонь, где пощелкивали, мигая, угли. - Мы слишком близко к тонкому миру. Видим то, что для них лишь поверья. Чувствуем дыхание духов из их мира там, где люди слышат только ветер. Силу черпаем оттуда же, но и зло первым делом находит нас. Мы - не в мире духов, но и не в доме людей. Вечно в виндфанге. Так здесь называют предбанник, что ловит сквозняк и холод. Знаешь старую поговорку викингов? «Маргюг показывается лишь моряку». Только тому, кто ступил в море, открывается то, что живёт в его глубине.

- А кто такой маргюг? - спросил Итиро, обхватив чашку ладонями.

Стурла плеснул ему ещё душистого чая. У Итиро снова закружилась голова и заполыхали уши. Зато разум словно залило и успокоило.

- Маргюг - вредный морской дух с рыбьим хвостом и лицом, в которое лучше не смотреть долго, - слышал Итиро, словно сквозь сон. - Иногда маргюг предупреждает о буре… иногда сам и есть буря. Появляется перед штормом - огромный, уродливый. Только тот, кто уже в море, его и увидит. А кто на берегу - тот слеп. Лишь изредка может услышать, как маргюг воет...

Они говорили долго, слова текли неспешно, как смола по коре, пока старые часы на стене не пробили полночь. Итиро зевнул, потянулся - и вдруг заметил, что за окном всё ещё светло, будто небесный фитиль притушили лишь на каплю.

- Так будет до трёх, - махнул рукой Стурла. - Да и после не жди темноты. Ложись.

Супруги уговаривали Итиро спуститься в подвал - там, мол, тише, стены толще, духи реже беспокоят. Но парень отказался. Остался наверху, у печи, завернувшись в овчину, пахнущую дымом и старой шерстью.

Когда кукушка дважды прохрипела «ку-ку» и резко замолчала, словно подавилась собственной вестью, дом окружили драугры. Сначала - стук в дверь, тяжёлый, будто бревном. Потом - по стенам, по ставням, по стеклу - костяшками, ногтями.

Итиро, услышав стуки, каждый раз вскакивал. Подбегал к тому месту, откуда доносился шум, и стучал в ответ - резко, три раза, сильно, как будто отвечал на вызов.

Внизу проснулась Дэгни. Растолкала мужа.

- Опять они…

Стурла приподнялся на локте, прислушался к перестукy наверху - к тому, как Итиро отвечает мертвецам их же монетой. Улыбнулся в бороду.

- Пусть балуется, - буркнул коротыш, перевернулся на другой бок и снова захрапел, почмокав губами, будто ничего не случилось.

Драугры, видимо, растерялись. Такой ответ их сбивал с толку - не крик, не молитва, не бегство, а просто эхо, упрямое и чужое. Постепенно стуки стали реже, тише, пока не растворились в тумане. С первыми звонкими петухами мертвецы рассыпались и ушли обратно в землю.

А Итиро, растянувшись на полу кухни, заняв собой почти всё пространство между столом и печью, заснул сладко, глубоко.

Ему снился дед, играющий с четырьмя супитцу, что остались где-то за далёкой океанической водой. Овчина, которой Итиро прикрылся, чуть приподнималась от его спокойного дыхания, а в углу подоконника, где он стучал в последний раз, у самого скола в уголке стекла, ещё долго дрожала растревоженная тонкая паутинка.

С утра Дэгни накормила их завтраком, и ушла к овцам. Стурла с Итиро вышли на задворки, сели на камни под шумное дерево и стали держать совет.

- Что будем делать дальше? – спросил коротыш.

- Надо вспомнить предков. Так учил мой дед. Мы же с тобой не просто визидары, а мастера. Ремесленники. И должны творить. В созидании родится то, что называют ауксилами. Я думаю, Стурла, - тут Итиро сделал паузу, - что яйца ящеров надо попробовать нагреть.

Стурла засмеялся:

- Итиро, неужели ты думаешь, что я этого не делал?! Я таскал их на ледник и замораживал. Клал их в воду. Бил по ним молотом, кидал в раскалённую печь горна. А они там только трещали, словно чертовы ступни в аду, но ничего с ними не происходило.

- Стурла, у меня уже есть тол. Ты же знаешь, что это инструмент мастера для созидания. Для перехода одной энергии в другую - так я читал в записях бабушки. Мой тол - это Огненная палочка. И она может зажечь всё, что захочешь. Давай попробуем ею.

Стурла недоверчиво косился на парня, пока тот доставал палочку из сумки.

Он внимательно оглядел то, что Итиро назвал Огненной палочкой - запёкшийся причудливый вытянутый кусок неизвестного сплава - тёплый, шероховатый. Что-то в нём было особенное. Какая-то невидимая сила. Как в клыке. Но только другая. Словно луну, солнце и небо со звёздами сложили, спрессовали, спекли да и положили Стурле на ладонь. Спина коротышки вспотела.

- Пошли в сарай, - коротко бросил он и засеменил туда первым.

Там Итиро подошёл к ближайшему каменному яйцу, прикоснулся к нему Огненной палочкой и с волнением уточнил:

- Только, Стурла, я никогда ещё не пробовал... я понимаю, как это ответственно....такой инструмент... даже не знаю...

- Давай уже, - рявкнул коротыш, глаза его не отрывались от палочки, - как там у тебя эта хрень заводится?!

- Адолебит! - звонко крикнул Итиро. Словно прыгнул в воду и зажмурился.

Яйцо содрогнулось, наливаясь багровым. Скорлупа противно затрещала - как будто каблуком давили кости. Из щелей пополз едкий дым, воняющий палёным мясом. С влажным, рвотным звуком, осколки разлетелись, и наружу вывалился громадный ящер - сырой, блестящий.

Он медленно повернул тяжёлую голову, уставился на визидаров мутными глазами и, не издав ни звука, пополз к выходу, лениво волоча за собой длинный, покрытый шипами хвост, оставлявший на песке тёмный след.

- Не, ну такого здесь ещё не видали, - присвистунл Стурла.

- А нам-то что теперь делать? - хрипло выдавил Итиро, не отрывая взгляда от удаляющейся твари.

- Наверное, расколдуй их все, - почесал бороду Стурла, указав на оставшиеся яйца.

Итиро переходил от одного каменного кругляша к другому, касался каждого Огненной палочкой, произносил заклинание, скорлупа тут же начинала рассыпаться, и являла миру очередного ящера. Они выбирались, отряхивались, как новорождённые псы, разбрызгивая из пастей пенящиеся слюни, и, покачиваясь, тянулись к выходу.

Из окна дома за живой цепочкой ящеров заворожённо наблюдала Дэгни. Побелевшие её пальцы вцепились в подоконник, а губы беззвучно шептали молитву.

Когда последнее яйцо развалилось на мокрые осколки, Стурла молча кивнул Итиро - мол, пошли. Они вышли следом за ящером. Тот, тяжко переставляя лапы, догнал своих собратьев и влился в общую вереницу. Визидáры двинулись за ними.

Ящеры шли не разбирая дороги, но шли уверенно, будто кто-то давно вложил им в головы маршрут. Они спускались по крутому склону, цепляясь когтями за мох и осыпь, потом снова карабкались вверх, петляли между валунов и кривых сосен.

Дорога казалась бесконечной; но постепенно воздух потяжелел, наполнился запахом мокрого камня и гниющих водорослей - чувствовалось, что где-то близко болото. Наконец, склон стал пологим, и перед ними открылся тупик фьорда - узкая неподвижная заводь, зажатая между угрюмыми скалами, отражавшая низкое небо цвета старой ржавчины.

Ящеры, не останавливаясь, один за другим сходили в воду. Лапы их, с тяжёлым всплеском, погружались в холодную муть, хвосты оставляли за собой тёмные дорожки. Они шли по броду, не сворачивая, прямо к узкой расщелине, чернеющей за выступом скалы.

- Кажется, раньше её здесь не было, - Стурла, прищурившись, вглядывался в тёмный провал. - Хотя… я бываю здесь редко. Место гиблое. Все обходят его стороной. Здесь в воде обитают нёкки.

- Кто? – переспросил Итиро.

- Нёкки – демоны воды. Те, что не просто утаскивают, топят и сжирают, а сначала мучают, пока жертва не начнёт молить о смерти. Тут и есть их логово.

- Но можно не лезть в воду, - мотнул головой парень. - Мы спокойно доберёмся до пещеры по камням, - Итиро указал на булыжники, что торчали из воды образуя до расщелины довольно удобный путь.

- В северной воде нельзя верить камням. Смотри, - тихо сказал Стурла и шагнул к самой кромке, где заводь лизала песчаный берег.

Он осторожно опустил ногу в ледяную воду - и от неё тут же пошли медленные маслянистые круги. Как только они коснулись ближайшего серого булыжника, тот дрогнул, с противным чавканьем перевернулся и оказался склизким, покрытым бородавками, боком старухи. Морщинистая кожа на её лице цвета мокрого пепла, глаза - два мутных желтка, утонувшие в складках. Она оскалила набитый острыми зубами рот, выдыхая запах скисшей рыбы.

Остальные «камни» тоже ожили. Те, что казались гладкими, округлыми голышами, медленно поворачивались, обнажая прелестные девичьи лица - мертвенно- бледные, с печальными гипнотизирующими глазами цвета морской глубины. Но стоило воде сойти с подбородка, как красота рушилась: они щерились, губы раздвигались в злобной ухмылке, обнажая ряды мелких, как иглы, зубов, а изо рта вырывался низкий, булькающий рык.

Одна из тварей - та, что незаметно подплыла ближе всех, - рванулась вверх. Из воды выметнулись длинные, костлявые руки с перепончатыми пальцами, увенчанные когтями, чёрными и кривыми, как старые шипы. Стурла в последний миг отскочил; когти с влажным свистом чиркнули по воздуху и разорвали край его плаща. Нёкке зашипела - звук был похож на то, как если бы кто-то выдавливал воздух из вспоротого горла, - и снова ушла под воду, оставив на поверхности только макушку: гладкую, обманчиво круглую, точно обычный камешек, обточенный веками.

Вода сомкнулась над ней без единой ряби. Только лёгкий запах гнилья ещё висел в воздухе, смешиваясь с солью и холодом. Итиро стоял неподвижно, глядя на спокойную поверхность заводи.

- Они ждут, пока подойдёшь сам, - продолжил Стурла, отряхиваясь. - Не верь гладкому. Не верь красивому. Здесь всё красивое - это смерть.

- Чего эти нёкки боятся? – спросил Итиро.

- Они боятся только огня, - хрипло ответил Стурла, не отрывая глаз от воды, где под поверхностью всё ещё шевелились тени. - Но попробуй помахать перед ними горящей веткой - одна кинется, собьёт пламя, а остальные в тот же миг набросятся на тебя, как стая голодных угрей. Они хитрые, эти твари. И не просто топят - жрут плоть по кусочкам, а заедают криками жертвы. Они хотят, чтобы ты успел проклясть свою жизнь, прежде чем утонуть.

Итиро молча сунул руку в карман плаща и вытащил тонкую Огненную палочку - Он направил её на воду и тихо, почти шёпотом произнёс:

- Адолебит.

Заклинание упало, как капля раскалённого масла на сковороду. По воде от его ног мгновенно пролегла узкая щипящая огненная тропа. Пламя не гасло, не тонуло; оно стояло над водой стеной высотой в локоть, отбрасывая яркие блики на скалы. Нёкке взвыли, словно захлебнулись кипятком. Они выныривали, подпрыгивали, точно рыбы на крючке, тянули к визидарам длинные руки, но пламя с треском и вонью горелой плоти обжигало их кожу.