Ветеринар для Его Чешуйчатого Величества

Вера посмотрела в окно. Из окна был виден кусочек дворцового сада и за ним — кусочек крыши какого-то дальнего корпуса. Над крышей плыло то самое невозможное синее небо.

— Три дня, — сказала она, — мы будем делать всё остальное.

Она составила список. Прямо за тем длинным столом в кабинете, на куске пергамента, который Тэо ей дал. Список выглядел так:

1. Найти плесень.

2. Найти серу.

3. Найти травника, который знает местные растения.

4. Осмотреть кухню — узнать, что ест император.

5. Осмотреть купальню — узнать, в чём моется император.

6. Найти аптеку или склад с лекарственными запасами.

7. Поговорить с придворными магами.

8. Не убить Лорда Верана.

Последний пункт она вычеркнула, подумала и вписала заново.

— Что это? — спросил Тэо, заглянув через плечо.

— Список того, что мы будем делать.

— А последний пункт?

— Это для меня лично. Профессиональная задача. Сложная.

Тэо ничего не сказал, но Вера видела, что он еле сдерживает улыбку.

— Тэо. Где у вас тут плесень?

— Плесень?

— Плесень. На хлебе. На сыре. На фруктах. Где-нибудь, где есть органика и тепло — там должна быть плесень.

Тэо задумался.

— На кухне, наверное. И в подвале. И в Восточном крыле есть библиотечный подвал, там очень сыро, и я знаю, что там стоят бочки с забытыми соленьями — повара говорят, что туда не лазили лет двадцать.

— Идём в библиотечный подвал.

— Прямо сейчас?

— Прямо сейчас.

Тэо снова кивнул. Вера видела, что у него на лице — впервые с момента их знакомства — было что-то живое. Любопытство. У него горели глаза.

«Хорошо, — подумала Вера. — Это правильный ассистент. С горящими глазами далеко идут.»

Библиотечный подвал был великолепен.

Вера сама себе удивилась — она была не из тех, кто восхищается грибком. Но этот подвал был, с её профессиональной точки зрения, просто Эльдорадо. Низкие сводчатые потолки, каменные стены, сырость, прохлада. Между бочками — бледно-зелёные, голубовато-серые, чёрные с белым ободком, нежно-розовые колонии плесени всех возможных видов. Запах — землистый, кислый, грибной — был для Веры запахом надежды.

Тэо прикрыл нос рукавом.

— Тут страшно, — пробормотал он.

— Тут красиво, — поправила Вера. — Просто вы не привыкли. Дайте мне те маленькие глиняные горшки, которые мы взяли. И крышки.

Они собирали образцы час. Вера брала по чуть-чуть с каждой колонии — белые, голубовато-зелёные, бархатистые, ватные. Подписывала горшки углём — по местоположению: «дальняя стена, нижняя полка», «бочка с соленьями, северный край», «угол у двери, на тряпке». Тэо подавал и держал. К концу часа у них было пятнадцать образцов.

— Зачем нам столько? — спросил Тэо.

— Потому что я не знаю, какие из них работают, — сказала Вера. — В моём мире из тысяч плесеней только несколько штук дают то, что мне нужно. Я надеюсь, что хотя бы одна из этих пятнадцати — это что-то полезное. Когда у нас будет микроскоп, я их посмотрю и выберу самые перспективные. Дальше будем размножать на питательной среде.

— Питательной среде?

— Это такая еда для плесени. Чтобы она росла.

Тэо посмотрел на горшок с зеленовато-голубой колонией.

— И вы будете её выращивать?

— Буду.

— Внутри дворца?

— Внутри дворца.

Тэо помолчал. Потом сказал, очень серьёзно:

— Просто Вера. Я не уверен, что Семь Голосов это одобрят.

— А я уверена, что не одобрят.

— И что?

Вера выпрямилась. Отряхнула колени.

— Тэо, — сказала она. — Слушайте меня внимательно. У нас тридцать дней. У меня одна задача: вылечить пациента. Я не могу тратить время на то, чтобы кому-то нравиться. Если Семь Голосов хотят со мной поговорить — пусть приходят и говорят. Я отвечу. Если они хотят запретить мне работать — пусть запрещают императору, а не мне. У меня от него есть прямое разрешение. Понимаете?

— Понимаю.

— Хорошо. Берите горшки. Идём искать серу.

Сера нашлась в часовой башне.

Это было неожиданно. Вера, расспрашивая по дороге слуг, ожидала найти серу где-нибудь у алхимиков или в кузнечном крыле. Но в часовой башне — четырёхэтажной, тонкой, стоящей у юго-восточного угла дворца — Тэо вспомнил, что там хранят запасы серы для часовых механизмов. Сера в Архипелаге, как объяснил он, использовалась для пропитки тонких нитей, которыми соединялись детали водяных часов: она защищала от ржавчины, грибка и каких-то морских насекомых, которые иначе съели бы нити за месяц. Запасы были небольшие, но чистые — жёлтая, кристаллическая, в маленьких глиняных банках.

Часовой мастер, седой и молчаливый, спорил с Верой полчаса. Потом ему сказали, что приказ от Айри (Айри, оказывается, имела вес — Вера сделала зарубку на память), и часовой мастер сдался. Выдал ей две банки серы. Сказал, что больше нет, и больше не будет до следующего сезона. Вера согласилась — на её первые опыты двух банок хватало с запасом.

К вечеру у неё в кабинете лежали: пятнадцать горшков с плесенью, две банки с серой, три пучка местных трав, которые Тэо опознал как имеющие, возможно, целебные свойства, и кувшин с морской водой.

К вечеру у неё в кабинете стояло шесть человек в синих рясах.

Они появились, как появляются плохие новости — без предупреждения, тихо и сразу. Вера, заходя в свой кабинет с очередным горшком, обнаружила их стоящими полукругом перед её рабочим столом. Шесть мужчин и одна женщина. Все в одинаковых длинных синих рясах с капюшонами, отброшенными на спины. У каждого на груди — медальон в форме открытого рта. Возрастов — от тридцати до семидесяти. Лица — все одинаково постные и неприветливые, как будто их вырезали из одного куска бледного дерева.

Тэо, шедший за Верой с двумя горшками, споткнулся на пороге. Чуть не выронил горшки. Прошептал:

— Семь Голосов.

— Шесть, — сказала Вера. Она остановилась в двух шагах от ряс. Голос у неё вышел спокойный. — Один отсутствует?

Самый старый из синих — высокий, худой, с длинной седой бородой — выступил вперёд.

— Седьмой — это Голос Глубины. Он сейчас при Его Величестве. Мы пришли без него. Меня зовут Первый Голос Аммар. Я возглавляю Совет.

— Очень приятно, — сказала Вера. — Меня зовут Вера. Я думаю, вы это уже знаете.

— Знаем.

— Тогда давайте сразу к делу. Я устала и хочу есть. Что вы от меня хотите?

Первый Голос Аммар чуть приподнял брови. Видимо, он не привык к тому, чтобы к нему обращались таким тоном. Видимо, он привык к долгим вступлениям и приветствиям. Видимо, в этом дворце вообще никто не привык к тому, как разговаривает Вера, и это начинало становиться её фирменным приёмом.

— Госпожа Вера, — сказал он. — Мы пришли выразить нашу обеспокоенность.

— Слушаю.

— Вы поставили Его Величеству диагноз, не имея на это полномочий. Вы начали собирать в стенах дворца материалы, природа которых нам не ясна, но которые, по нашим сведениям, включают грязь из подвалов, минералы из часовых башен и неопознанные растения. Вы намерены, как нам стало известно, давать Его Величеству препараты, изготовленные из этой грязи, минералов и растений.

— Верно, — сказала Вера. — С небольшим уточнением. Это не грязь. Это плесень. Из плесени получают вещества, которые лечат. У нас это называется антибиотиками. У вас, я понимаю, такого нет — поэтому я делаю сама.

— Госпожа Вера, — сказал Аммар. — Мы изучали болезнь Его Величества целый год. Мы — лучшие маги Семи Течений. Мы пробовали разные подходы. Мы вели наблюдение. Если бы лечение было таким простым, как вы описываете, мы бы давно нашли его.

Вера сложила руки за спиной. Подумала, как сказать вежливее. Решила, что вежливее не получится — потому что эти люди ей в принципе не нравились, и они это чувствовали, и она это чувствовала. И поэтому сказала так, как сказала:

— При всём уважении, Первый Голос Аммар. Вы не нашли лечения, потому что вы искали проклятие. А это не проклятие. Это болезнь. Это разные категории. Когда ищешь не там, где потерял, не находишь по очень простой причине.

В рядах синих ряс произошло движение. Не громкое. Но отчётливое. Вера читала это движение как «вы только что нас оскорбили, и сейчас мы будем разбираться, насколько».

— Госпожа Вера, — медленно сказал Аммар. — Вы намерены давать Его Величеству настои из плесени.

— Я намерена сначала проверить плесень под микроскопом. Если плесень даст нужное вещество — да, намерена.

— Из плесени, — повторил он. — Из плесени.

— Из плесени.

— Госпожа. — Голос Аммара стал очень тихим. — Я хочу, чтобы вы поняли. Вы говорите о том, чтобы императору Семи Течений — потомку драконов, наследнику Первой Династии, владыке этого мира — дать гнилое. Плесень — это то, что мы выбрасываем. То, что недостойно даже черни. И вы хотите дать это Ему.

Вера посмотрела на Аммара долго. Потом сказала, очень спокойно:

— Первый Голос Аммар. У вас в этом мире плесень — это то, что выбрасывают. У меня в мире плесень — это то, что спасло за последние сто лет больше жизней, чем все ваши маги, вместе взятые, спасли за всю историю. У меня нет времени менять ваши представления о том, что красиво, а что нет. У меня есть пациент, и у меня тридцать дней. Если вы хотите со мной спорить — спорьте с императором. Я к нему завтра в полдень. Хотите — приходите тоже.

— Госпожа Вера. — Аммар сделал шаг вперёд. — Если вы причините вред Его Величеству — вы знаете, что вас ждёт?

«Знаю, — подумала Вера. — Очень примерно, но знаю.»

Она сказала:

— Знаю. Но я не собираюсь причинять ему вред. Я собираюсь его лечить. Это разные глаголы.

Аммар смотрел на неё ещё несколько секунд. Потом коротко склонил голову — едва-едва, на сантиметр.

— Мы понимаем друг друга, — сказал он. — Я доложу Совету о нашем разговоре. И я лично буду присутствовать завтра при вашей встрече с Его Величеством. Это моё право как Первого Голоса.

— Пожалуйста.

— Доброй ночи, госпожа Вера.

— Доброй ночи.

Они вышли. Все шестеро, цепочкой, в одинаковом ритме. Дверь закрылась беззвучно.

Тэо, стоявший у двери всё это время, наконец опустил руки. Он держал два горшка плесени, как держат хрупкие хрустальные вазы, — на отлёт, чтобы не задеть.

— Просто Вера, — тихо сказал он. — Это было.

— Что?

— Это было — нехорошо.

— Я знаю.

— Они вас не оставят.

— Я знаю.

— И они опасны.

— Я знаю, Тэо. Поставьте горшки. Будем работать.

Они работали до поздней ночи.

Вера разложила образцы плесени по столу — каждый в свой горшок, с табличкой. Тэо принёс ей бумагу и тонкое перо. Она нарисовала каждую колонию как могла: цвет, форму, текстуру. Подписала номера. Тэо переписывал её каракули на местный язык — оказалось, что он действительно умел писать, и красиво — у него был ровный аккуратный почерк, который сейчас, в темноте, при свете масляных ламп, выглядел почти каллиграфическим.

Потом она нарисовала схему того, как будет устроен микроскоп.

Это была самая древняя из её студенческих привычек — рисовать схемы. Когда она готовилась к экзаменам, она рисовала всё, что не могла запомнить: рефлекторные дуги, анатомию сердца, кровообращение печени. Сейчас она рисовала Левенгуковский микроскоп — как уже сто раз видела на картинках в учебниках, и как однажды, на четвёртом курсе, держала в руках в музее истории медицины. Маленькая металлическая пластина с дырочкой в центре, в которой закреплена линза. По одну сторону пластины — острая игла, на которую насаживается образец. По другую сторону пластины — глаз исследователя.

В её версии вместо металлической пластины — деревянная (мастер плотник уже сделал). Вместо стеклянной линзы — отшлифованная жемчужина (которую через три дня принесёт Шенн). Игла — медная, тончайшая (есть уже). Источник света — солнце через окно, отражённое в зеркале и направленное на образец снизу.

Все детали лежали перед ней. Не хватало только главного — жемчужной линзы.

Тэо подошёл сзади и заглянул через её плечо.

— Просто Вера, — сказал он. — Это что?

— Это микроскоп.

— Это — микроскоп?

— Да.

— Который покажет мицелий грибка?

— Который покажет мицелий грибка. И ещё много чего. Если линза получится хорошая — мы увидим даже бактерии. Это совсем маленькие.

Тэо долго смотрел на чертёж. Потом сказал:

— У нас в Академии говорили, что увидеть невидимое — это великая магия. Что только Голоса самого высокого ранга могут это делать. Что для этого нужны годы тренировок.

— А?

— А вы сейчас, — он показал пальцем на чертёж, — нарисовали машину, которая это делает без магии. На бумаге. За полчаса.

Вера подняла на него глаза.

— Тэо.

— Что?

— Это не магия. Это оптика. Это древняя наука у нас на родине. Этому учат школьников. То, что мы будем делать, — это не чудо. Это просто работа.

— Не для меня, — сказал Тэо тихо. — Для меня это чудо.

И в его глазах в этот момент Вера увидела то самое, ради чего она пошла в ветеринары одиннадцать лет назад. То выражение, ради которого она терпела клиентов и зарплату. Выражение человека, который смотрит, как делают, и понимает, что мир — не такой, как ему говорили.

Она вернулась к чертежу. Сказала, не глядя на Тэо:

— Учить буду, если захотите.

— Что?

— Если захотите учиться у меня — буду учить. Не магии. Тому, что делаю я. Это другое. Может быть, у вас оно тоже сработает. Может быть, и не сработает. Но если хотите — учитесь.

Тэо помолчал.

— Я хочу, — сказал он.

— Хорошо.

Они вернулись к работе.

Завтра в полдень была встреча с императором.

Вера долго думала, что взять с собой. Микроскопа ещё не было. Лекарств ещё не было. Полноценного обследования она ещё не провела. Завтра, по идее, была встреча для того, чтобы продолжить осмотр и взять у него образец чешуи с поражённого участка — без этого ничего не двигалось дальше.

Она собрала: маленький набор простых инструментов, которые Тэо принёс из кухни (пинцет, маленький нож, тонкие щипцы — всё прокипячённое в её присутствии); чистую глиняную тарелку; пузырёк с морской водой (на случай, если потребуется что-то промыть); и одну из тех тоненьких медных игл, которые ей сделал ювелир.

Перед тем как лечь, она долго стояла у узкого окна и смотрела в дворик. В дворике сидела ночная птица — местная, не похожая на земную, с длинным хохолком — и пела. Пение было низкое, гулкое, на одной ноте, повторяющееся каждые пять секунд. От него почему-то делалось спокойнее.

Вера думала о завтрашнем.

Она думала о том, что Аэдрис вчера сидел в этом кресле, и поза у него была усталая. О том, что у него высокий пульс — а это значит, что сердце работает с перегрузкой. О том, что у него тахипноэ — а это значит, что лёгким тоже плохо. О том, что бледность с желтоватым оттенком на висках — это, скорее всего, начавшийся гепатотропный эффект инфекции: грибок добрался до печени, и она уже не справляется. О том, что если она не начнёт лечить через три дня — через три дня может быть поздно.

Она думала о его глазах. Об этих вертикальных голубых зрачках и о том, как они расширились на долю секунды, когда её палец коснулся его кожи.

«Статика, — сказала Вера сама себе очень твёрдо. — Это была статика. И больше я об этом не думаю.»

Думалось ей об этом ещё минут двадцать.

Потом она наконец уснула.

И — она не запомнила этого, потому что во сне никто ничего не запоминает, кроме самих драконов, которым сны не должны сниться, — ей снилось море. Тёплое, чужое, голубое море, в котором над ней медленно плыла гигантская манта с тёмными пятнами на спине. Манта смотрела на неё одним круглым глазом и не подмигивала. Она смотрела очень серьёзно — как ассистент, который ждёт следующего распоряжения.

В далёких покоях Лазурного Двора, на другом конце дворцового комплекса, Аэдрис Глубинный не спал.

Он лежал на спине, в темноте, с открытыми глазами. Шёлковый полог над ним едва шевелился. Жасмин в курильнице — новый, не вчерашний, — горел тонкой нитью аромата. Под рёбрами у него было то, что обычно: тупая, ровная боль, от которой он научился не отвлекаться.

Но было и что-то ещё.

Что-то новое.

Когда она утром коснулась его пальцем, что-то — он не мог бы назвать словом, потому что слова для этого ещё не было придумано ни на одном из языков, которые он знал, — что-то под его грудиной сдвинулось. На один волосок. На полволоска. Незаметно. Незаметно так, что любой другой дракон, в любой день своей здоровой жизни, не обратил бы внимания.

Но Аэдрис не был здоров. И — впервые за четыреста двенадцать лет — он не понимал, что с ним происходит.

Он лежал и думал. Думал медленно, как думают драконы: возвращаясь к одной и той же мысли с разных сторон, как волна, которая прокатывается по одному и тому же камню много раз, прежде чем хоть на миллиметр его сточить.

«Сон. Боль. Чужестранка. Палец. Сдвиг. Сон опять.»

Все эти вещи стояли в каком-то порядке, который он не мог пока прочесть, но он знал — прочтёт. Драконы умеют ждать. Драконы умеют долго не понимать и в какой-то момент понять.

В коридоре за дверью шептались стражи — те самые, в тёмно-синих доспехах. Они шептались каждые два часа, когда сменялись. Сегодня они шептались тише обычного. Аэдрис, прислушавшись, разобрал имя: «Лорд Веран».

Он повернул голову на подушке. Прикрыл глаза.

Веран. Конечно, Веран. Веран не давал ему спать с того дня, как болезнь стала видимой невооружённым глазом. Веран был неутомим: советовал, предлагал, навещал, выказывал глубочайшую скорбь. Веран был старший сын Дома Чёрного Течения, второй по богатству и по влиянию в Семи Течениях. Веран был его дальним родственником — пятая или шестая степень родства, через двух императриц и одного отступника. Веран никогда не говорил Аэдрису ничего, чего нельзя было бы повторить публично. Веран был, по всем формальным признакам, идеальный придворный.

И именно поэтому Аэдрис не доверял ему уже лет пятнадцать.

Сегодня в зале Веран сделал две вещи, которых раньше не делал. Во-первых, он встал, когда Аэдрис не давал ему слова. Во-вторых, он прямо в глаза назвал чужестранку убийцей. Это было не в его стиле. Веран обычно работал намёками, чужими руками, через третьих лиц. Прямые обвинения были признаком того, что Веран занервничал.

«А почему он занервничал?» — подумал Аэдрис.

И тут же сам себе ответил.

Потому что чужестранка может вылечить. А Веран, видимо, не хочет, чтобы император вылечился.

Это была мысль простая. И страшная. И настолько укладывающаяся во всё, что Аэдрис давно подозревал, что её и проверять не надо было: всё подтверждалось одной этой нервозностью. Веран был игрок. Игроки не нервничают, когда ставка низка. Веран нервничал — значит, ставка для него была высокая.

Значит, у него что-то стояло на кону. Что-то такое, что чужестранка могла отнять.

Аэдрис открыл глаза. Посмотрел в темноту. И впервые за долгое время улыбнулся не горько, а жёстко — той улыбкой, которой он улыбался в первые свои сто лет, когда ещё не разучился сражаться.

— Лечи меня, дочь моря, — сказал он шёпотом в темноту. — Лечи меня, и посмотрим, что начнёт шевелиться в этом дворце, когда я снова смогу шевелиться сам.

Боль под рёбрами в этот момент прокатилась вверх и вниз. Аэдрис привычно подождал, пока она пройдёт.

Где-то в другом конце дворца у узкого окна сидела ночная птица и пела на одной ноте.

Где-то в Восточных Покоях молодая женщина, которую сюда принёс океан, спала и видела во сне манту.

И где-то очень далеко, в Доме Чёрного Течения, в комнате без окон, при свете одной лампы Лорд Веран писал письмо.

Письмо было короткое. Он писал его сам, без писаря — это было важно, чтобы никто, кроме него, не видел почерка.

«Срочно, — писал он. — План меняется. Появилась проблема. Подробности при встрече. Жду тебя на старом месте через семь дней. Если опоздаешь — я начну без тебя.»

Он не подписался. Запечатал письмо чёрным воском без печати. Подошёл к окну. Открыл его. Свистнул — низко, коротко.

На свист с тёмного двора поднялся, рассекая воздух кожаными крыльями, маленький почтовый драк. Сел на край подоконника. Взял письмо в когти. Улетел.

Веран закрыл окно. Подошёл к своему столу. Налил себе вина. Выпил. Посмотрел в темноту перед собой долго.

— Чужестранка, — сказал он тихо. — Дочь моря. Ну посмотрим. Ну посмотрим, какая ты у нас сильная.