Ветеринар для Его Чешуйчатого Величества

Глава 6. Первый разговор

К концу дня всё в её кабинете шло своим ходом. Тэо разложил четыре образца под тряпками с подписями. Плесень в плошках уже подсохла на поверхности, и Вера, осторожно проверив пальцем края, поняла, что колонии прижились — на трёх из семи плошек уже виднелся свежий рост. Это была хорошая новость.

«Хорошо, — подумала Вера. — Плесень растёт. Образцы взяты. Жемчужина для линзы будет через два дня. До серной ванны ещё четыре часа.»

Она вытерла руки. Посмотрела в окно. И где-то в глубине, под профессиональным удовлетворением и общей усталостью, у неё в груди — на левой стороне, под ключицей, ровно там, где лежал перламутровый диск-жетон, — было то странное тёплое ощущение, которое появилось вчера утром и не уходило.

«Статика», — сказала она себе.

«Что-то ещё», — отозвалось то место, где было ощущение.

Она велела себе об этом не думать.

К вечеру всё было готово.

Серная ванна — это был большой бронзовый чан в купальне Аэдриса, наполненный тёплой морской водой с растворённым серным порошком; Вера сама стояла, пока повар отмерял порошок, и сама проверяла, чтобы пропорция была правильной. Слабая. Очень слабая. Печень у Аэдриса и без того страдала, и Вера не собиралась добавлять ей нагрузки. Мазь — это была банка с густой беловатой массой, которую дворцовая мастерица сварила из серы, рыбьего жира и пчелиного воска (тут оказался местный аналог пчёл — мелкие летучие существа, делавшие что-то похожее на воск из цветочной пыльцы; Вера не стала вдаваться в подробности). Отвар — глиняная чашка с тёплым горьковатым настоем серых листьев и мёдом для смягчения вкуса.

Когда Вера пришла обратно в покои Аэдриса, было поздно — почти восемь вечера. Купальня располагалась в нижней части его башни, в отдельной комнате. Аэдрис уже ждал. Без рубашки, в тёмных штанах, с распущенными волосами.

Вера, впервые видя его без рубашки полностью, постаралась смотреть профессионально. Получилось не совсем.

Она профессионально отметила: чешуя занимает примерно сорок процентов поверхности торса (грудина, бока узкими полосами, спина широкой полосой); граница поражений идёт по всему периметру и, видимо, есть и сзади; мышечная масса хорошая, плотная, рабочая; рёбра не проступают; брюшная стенка крепкая, с чёткими линиями пресса; кожа на руках и плечах чуть бледнее обычного, с лёгкой желтизной — но и только.

Никакой истощённости. Никакого отёка. Никакого видимого ослабления тела, которого обычно ожидаешь увидеть у человека после года хронической инфекции.

Это, как минимум, означало одну вещь, которую Вера сразу занесла в мысленный протокол: драконы держат тело иначе. У них болезнь съедает что-то другое, не мышцы. У человека за такой период мышцы ушли бы первыми. У Аэдриса — нет. Что-то в драконьем метаболизме защищало мышечную массу. Возможно, та самая жемчужина, про которую Иссара отказывается рассказывать.

И — между всеми этими профессиональными отметками — она невольно отметила ещё одно: он был очень хорош собой. По-человечески, без всякой драконьей экзотики. Высокий, килограммов восемьдесят пять веса при росте за метр девяносто, узкий в талии, широкий в плечах, с длинной шеей. Серебристые волосы по плечам. Чешуя его не безобразила, наоборот — делала странно красивым, как красив рисунок на старом мраморе.

Когда он повернулся к чану, чтобы войти, мышцы спины двинулись под кожей долгим текучим движением, как у пловца, и Вера на секунду забыла, что собиралась смотреть. Когда он встал лицом к ней, дожидаясь её следующей команды, пресс на животе у него подобрался — едва заметно, на короткое мгновение, — как подбирается у мужчины, когда он знает, что на него смотрят, и не уверен, нравится ли ему это.

«Так, — сказала Вера себе. — Стоп. Это пациент. Восемьдесят пять килограммов веса, желтизна склер, тахипноэ, гепатотропный синдром. Сосредоточься.»

Она сосредоточилась. С трудом.

— Заходите в воду, — сказала она. — Медленно. Постойте минуту, привыкните к температуре. Потом ложитесь так, чтобы вода доходила до подбородка. Если будет жжение в зоне язв — скажите, я уменьшу концентрацию.

Аэдрис кивнул. Снял штаны — она вовремя отвернулась, изобразив необходимость поправить мазь на столе. Услышала тихий плеск.

— Жжение? — спросила она, не оборачиваясь.

— Лёгкое. Терпимое.

— Хорошо. Полчаса. Я сижу здесь, в углу. Если что — зовите.

Она села в угол на низкий табурет, спиной к нему. На коленях — глиняный сосуд с чешуйкой, обмотанный тряпкой. В руках — пергамент и тонкий уголёк. Она начала записывать ход процедуры: время, концентрация, реакция, длительность. Старая привычка с клиники — фиксировать всё. На случай, если завтра ей потребуется доказывать, что она сделала, и что было дальше.

Через десять минут Аэдрис сказал:

— Вера.

— Да.

— Можно вопрос?

— Можно.

— У тебя там кто остался? Дома?

Она оторвалась от пергамента. Подумала.

— Кошка, — сказала она. — Зовут Сёма. Чёрная, с белым пятном на груди. Соседка её должна была накормить, пока я в Находке, но я там два дня всего собиралась пробыть.

— Семья?

— Родители есть. Брат. Не близкие. Видимся раз в год.

— Муж?

Она помолчала.

— Не муж. Был молодой человек, расстались полтора года назад. С тех пор — никого. У меня график плохой. Не очень совместимый с отношениями.

Аэдрис помолчал.

— А ты сама с собой совместима? — спросил он.

Вера моргнула. Это был странный вопрос. Из тех, которые ей за её жизнь задавали два или три раза, и все три раза — люди, которые видели её насквозь.

— Не уверена, — сказала она. — Кажется, не очень.

— Это видно.

— По чему?

— По тому, как ты держишь плечи. У тебя они не отпущены ни на минуту. Так не держат плечи рядом с кем-то. Так держат плечи, когда нет привычки, что есть кто-то, кто может донести, если ты вдруг что-то опустишь. Ты несёшь всё сама. Это в плечах.

Она невольно дёрнула плечами — и тут же поняла, что дёрнула не «отпуская», а наоборот, ещё сильнее напрягая. Услышала, как он тихо рассмеялся в воду.

— Видишь, — сказал он. — Только что ты могла отпустить. Не отпустила. Сделала наоборот. Это и есть симптом.

— Аэдрис.

— Да.

— Вы поразительно невежливы для умирающего императора.

— Я знаю. Привилегия.

Она против воли тоже улыбнулась.

— А у вас? — спросила она. — У вас тут — что? Кошка? Не кошка. Семья?

— Семьи нет.

— Совсем?

— Совсем. Был дядя, умер двести лет назад. Был младший брат, умер в детстве, ему было восемьдесят. Двоюродные где-то есть, в Доме Серебряного Течения, но я с ними не общаюсь. Жены не было.

— Никогда?

— Никогда.

— Почему?

Тишина. Только плеск воды. Вера ждала.

— Драконы поздно выбирают пару, — сказал он наконец. — Очень поздно. Иногда — никогда. Это не как у людей, у нас по-другому работает. Я в принципе мог бы прожить ещё пятьсот лет, никого не выбрав, и это было бы нормально. Большинство моих императоров-предшественников нашли своих женщин после первой сотни лет. Один — в шестьсот пятьдесят. Это не считалось странным.

— И вам не одиноко?

Он опять помолчал. Потом сказал:

— Одиноко, Вера. Очень. Просто я давно перестал обращать на это внимание.

Она ничего не ответила. На пергаменте у неё на коленях остались два пятна — там, где уголёк раздавил волокно. Вода в купальне тихо плескалась. За окном где-то далеко кричала ночная птица.

— Аэдрис.

— Да.

— Раз уж разговор уже неуместный — можно ещё несколько вопросов?

— Конечно.

— Про жемчужину.

— Спрашивай.

— Иссара сказала, что у драконов жемчужина растёт всю жизнь. И что она «влияет на физиологию, но не на ту, к которой я привыкла». Что это значит?

Долгая пауза.

— Это значит, — медленно сказал Аэдрис, — что жемчужина — это не пищеварение, не сердцебиение, не зрение, не слух. На эти процессы у нас, как и у вас, отвечают другие органы. Жемчужина отвечает за то, что у вас, у людей, отвечает… ничего. У вас нет такого органа. У вас это распределено между сердцем, разумом и тем, что вы называете душой. У нас это собрано в одной точке.

— И что эта точка делает?

— Сны.

— Сны?

— Драконы во сне сливаются с жемчужиной. Когда мы спим, наш разум как бы спускается внутрь, в неё. Поэтому мы не видим снов. Сны — это разговор с самим собой, со своей… как бы это сказать… с собственной глубиной. У нас этого разговора нет, потому что мы во сне сами становимся глубиной. Это сложно объяснить. Я плохо это объясняю.

— Объясняешь нормально, — сказала Вера. Она впервые сегодня сказала ему «ты», и сама заметила это с опозданием в полминуты. Поправлять уже было поздно. — То есть жемчужина у вас — это как… центр сознания во сне?

— Что-то вроде.

— А ещё?

Долгая пауза.

— Ещё она хранит память, — сказал он. — Не всю — основную память хранит мозг. Но глубокую. Память о предках, о доме, о связях. То, что нельзя выразить словами, но без чего ты не ты. Когда дракон умирает, его жемчужину извлекают, и она хранится в храме его Дома. Считается, что в ней остаётся часть его сущности. Молодые драконы перед важными решениями ходят в храм и сидят рядом с жемчужинами предков. Это называется «слушать камень». Слышишь не ушами, а как-то иначе. Не знаю, как объяснить.

— И ты это делал?

— Делал. Лет двести назад. С тех пор перестал.

— Почему?

— Потому что мои предки молчат, — сказал Аэдрис ровно. — Я слушал их сто часов в общей сложности. Никто из двадцати двух ничего мне не сказал. Это или потому, что я плохо слышу, или потому, что они мне не одобряют. Я склонялся ко второму варианту и перестал их беспокоить.

Вера молчала минуту. Потом сказала:

— Извини.

— За что?

— За то, что спросила. Это было больно.

— Нет. Это было правильно. — Голос у него был тихий. — Меня об этом никто никогда не спрашивал. Двадцать третий император Семи Течений, и двадцать два моих предка молчат со мной, и об этом никто никогда у меня не спросил. Спасибо.

Она опять помолчала. Потом сказала:

— А ещё. Можно ещё один вопрос.

— Можно.

— Когда я позавчера утром положила палец вам на ключицу — вы что-то почувствовали?

Долгая, долгая пауза.

— Да, — сказал он. — Почувствовал.

— Что?

— Я не знаю, что. Что-то. Что-то, чего раньше не было.

— Я тоже, — сказала Вера. — Тёплый разряд. Прошёл от пальца через руку. Осел где-то под ложечкой.

— Да. — Голос у него был тихий. — То же самое.

— Что это?

— Не знаю.

— А кто знает?

— Возможно, Иссара. Но я с ней об этом ещё не говорил.

— Может, поговорите?

— Поговорю. Когда буду готов.

— Хорошо.

Они помолчали. Вода продолжала плескаться. Прошло, наверное, минут пять.

— Вера, — сказал Аэдрис.

— Да.

— Спасибо.

— За что?

— За то, что ты спросила. Не сделала вид, что не было.

— Я ветеринар. Я не делаю вид, что симптом не существует, если я его вижу.

— Хороший подход.

— Профессиональный.

Прошло ещё пять минут. Аэдрис вылез из купальни. Вера, не оборачиваясь, протянула ему большое полотенце. Услышала, как он растирается. Услышала, как одевается.

— Можно поворачиваться? — спросила она.

— Можно.

Она повернулась. Он стоял в свободной белой рубахе, в тёмных штанах, с мокрыми волосами. Лицо у него было — она впервые это увидела — чуть более живое, чем утром. Слегка порозовевшее от тепла. Вертикальные зрачки в полумраке светильников расширились, как у обычной кошки в темноте.

— Жжение? — спросила Вера профессиональным тоном.

— Сейчас лёгкое покалывание. По всей зоне язв.

— Это нормально. Сера активирует клеточное обновление. К утру язвы должны стать суше. Я завтра проверю.

— Хорошо.

— И ещё. — Она показала на банку с мазью. — Перед сном — нанести на самые активные язвы. Тонким слоем. Если жжёт — стирать и не повторять. Если терпимо — оставить на ночь.

— Я нанесу.

— И отвар. — Она показала на чашку.

Он взял чашку. Выпил, не морщась.

Глава 7. Покушение

В коридоре, у нижней лестницы башни, её ждал стражник.

Это было неожиданно. Обычно её провожали до выхода и оставляли — дальше она шла по коридорам сама, с перламутровым диском под ключицей. Сейчас стражник стоял прямо у нижней двери, и в его позе было что-то напряжённое.

— Госпожа Вера, — сказал он. — Госпожа Иссара просила, чтобы я вас сопроводил до ваших покоев.

— Что-то случилось?

— Возможно. Идёмте, пожалуйста.

Она пошла за ним. Чашка, инструменты и сосуд с чешуйкой — в маленькой кожаной сумке через плечо. Коридоры в этот час были пустые. Тихие. Шум водопада снаружи. Звук собственных шагов.

Они шли минут десять. Уже когда сворачивали в коридор, ведущий к Восточным Покоям, стражник вдруг остановился.

— Что такое? — спросила Вера.

Он не ответил. Поднял руку. Стоял, прислушиваясь.

И тогда Вера тоже услышала.

Не звук. Отсутствие звука. В коридоре до этого где-то очень тихо журчал маленький встроенный в стену фонтанчик — Вера это слышала каждый раз, когда здесь проходила. Сейчас он не журчал. И ещё — там, впереди, где была её дверь, обычно стояли двое стражников, в тёмно-синем. Они должны были, как всегда, стоять. Их шаги, кашель, дыхание — что-то — должно было слышаться.

Не слышалось ничего.

— Назад, — тихо сказал стражник. — Госпожа, идите назад. Я проверю.

Он не успел.

Из-за угла бесшумно вышел мужчина. Не дракон — обычный человек. Невысокий, плотный, в тёмной одежде. В руке — короткий узкий клинок, очень похожий на хирургический скальпель, только длиннее. На лице — тряпичная маска, оставлявшая открытыми только глаза.

Глаза у него были спокойные. Это, как потом восстанавливала Вера, было самое неприятное — спокойные глаза.

Стражник сделал шаг вперёд, заслоняя её. Что-то крикнул — Вера не разобрала, потому что в этот момент мужчина в маске просто рванулся — быстро, по-кошачьи, без замаха, — и стражник упал. Тихо. Беззвучно. Только что-то горячее брызнуло на стену.

Вера развернулась и побежала.

Она бежала не назад — назад был коридор, по которому она пришла, длинный, прямой, ловушка. Она бежала вбок — в перпендикулярный коридор, в темноту, потому что в темноте у неё был шанс, а на свету не было. Сумка била по бедру. Кожаная подошва сапог стучала по камню. Сзади — она слышала — ничего не стучало. Он бежал бесшумно.

Она свернула направо. Налево. Снова направо. Дворец был большой и запутанный, и она знала только основные коридоры, но сейчас это было даже к лучшему: если она путается, путается и он. Где-то справа открылась арка во внутренний сад. Вера нырнула туда. Сад — маленький, с фонтаном в центре и какой-то беседкой. Ночь. Кусты. Запах цветов.

Она присела за беседкой. Затаила дыхание. Сердце колотило так, что было слышно за пять метров.

Шагов не было.

Минуту не было. Две.

Вера выдохнула. Слишком рано выдохнула.

Тихий, мягкий звук — кто-то перепрыгнул через куст. Совсем близко. Вера повернулась — и увидела глаза. Те самые, спокойные.

Клинок поднялся.

И тогда сверху, с крыши беседки, что-то прыгнуло.

Это было быстро. Очень быстро. Вера толком ничего не разобрала, увидела только тёмный силуэт — короткий, лёгкий, в чём-то облегающем — и услышала очень короткий, очень неприятный звук. Звук, какой получается, когда что-то острое входит в горло человека, и человек больше не дышит.

Мужчина в маске тихо осел на землю.

Над ним выпрямилась невысокая женщина.

Вера успела заметить: невысокая, ладная, в чёрной обтягивающей одежде, без оружия в руках — то, что у мужчины торчало из горла, было её, видимо, рукой; впрочем, нет, на пальцах у неё блестели какие-то длинные тонкие штуки, похожие на металлические когти. Тёмная кожа, тёмные волосы, заплетённые в десятки тонких косичек. Возраст — Вере на глаз тридцать. Лицо — резкое, скуластое, с большими тёмными глазами. И этими глазами она сейчас смотрела на Веру.

— Стой, — сказала женщина на торговом наречии. Голос у неё был низкий и хрипловатый. — Не ори. Не беги. Если ты заорёшь и побежишь — я тебя поймаю, и нам обеим будет неудобно.

Вера, как ни странно, не заорала и не побежала. Она просто сидела на корточках за беседкой и смотрела.

— Меня прислали тебя убить, — сказала женщина. — Этот мудак, который только что хрипел, — её ботинок коротко двинул лежавшее тело, — мой второй. Они нас вдвоём посылали. Я в последнюю минуту передумала. Понимаешь?

Вера кивнула.

— Хорошо. Меня зовут Налани. По прозвищу — Шквал. Я капитан корабля «Морская Ведьма». Сейчас мы с тобой быстро встанем, ты возьмёшь меня под руку, как подругу, и мы пойдём к ближайшему стражнику Лазурного Двора. Ты ему скажешь, что я тебя спасла. Я скажу, что хочу видеть Иссару. Иссара — это твой человек?

— Мой, — сказала Вера, сама не понимая, как это слово к ней пришло.

— Хорошо. Тогда вставай. И, девушка, — она вдруг улыбнулась, и улыбка у неё была белая, дерзкая, очень красивая, — я не знаю, кто ты, но ты мне уже нравишься. Ты не орёшь. У меня за пятнадцать лет ремесла из жертв не орали трое. Ты четвёртая.

Вера встала. Колени дрожали.

Глава 8. Жемчужина

Иссара не спала.

Вера это поняла, едва они с Налани зашли в её покои, — Айри пропустила их без вопросов, и они прошли через короткий коридор в маленькую гостиную, где у горящего очага в низком кресле, прямая как стрела, сидела Иссара. На ней было то же серое платье, что и днём на трибунале. В руках — глиняная чашка с тёмным дымящимся напитком. Перед креслом — узкий низкий столик, на столике — ещё две чашки, заранее приготовленные. Иссара ждала их.

— Садитесь, — сказала она, не поворачивая головы. — Обе.

Налани усмехнулась. Сняла со своей шеи маленький кожаный мешочек на тонком шнурке, бросила его на столик.

— Это с тела убитого, — сказала она. — Содержимое — твоё.

Иссара только теперь повернула голову. Налани она знала, Вера это сразу увидела по тому, как старуха её посмотрела: без удивления, с лёгким раздражением и с глубоко спрятанной симпатией.

— Шквал, — сказала Иссара. — В мои годы — врываться к мне в гости среди ночи, с трупом на совести и с подружкой моего императора под мышкой, — это уже совсем дурной вкус. Ты обещала.

— Я обещала не приходить, — поправила Налани. — Я не обещала не приходить ради дела.

— Это казуистика.

— Это профессия.

Они посмотрели друг на друга. Прошло секунды три. Потом Иссара чуть-чуть наклонила голову.

— Садитесь, — повторила она. — Обе. Чай.

Вера села. Налани, после короткого колебания, тоже села — на низкую скамейку напротив старухи, с прямой спиной, как сидят люди, привычные к тому, что любая поза может в следующую секунду превратиться в боевую стойку. Вера взяла свою чашку. Чай был горячий, тёмный, с пряным запахом. Она не понимала, что это, и не стала спрашивать.

— Рассказывай, — сказала Иссара. — Сначала ты, дочь моря. Что произошло?

Вера рассказала. Коротко, по делу: возвращение из купальни, стражник, отсутствие звука в коридоре, нападение, погоня, сад, Налани. На «Налани» она остановилась, дала рассказывать ей. Налани кивнула.

— Меня и моего напарника наняли вечером третьего дня — то есть позавчера, — сказала она, не глядя ни на Веру, ни на Иссару, а куда-то в очаг. — Заказ простой: убить чужестранку, которая лечит Императора. Желательно так, чтобы это выглядело как случайный разбой — вроде, перепутали с богатой паломницей. Платили вперёд. Половина — на месте, половина — после.

— Кто платил? — спросила Иссара.

— Посредник. Никаких имён. Толстый старик, видный, с золотыми кольцами. Я его раньше встречала по другим делам. Он работает на полтора десятка домов — официально торговец специями, неофициально пересылает заказы тем, кому надо. Имени он мне сегодня не назовёт даже под клинком. Я пробовала.