Звено судьбы: Вестник исхода

Глава 3 "Скворцов"

Андрей развязал тесёмки и на несколько секунд задержал руки на раскрытой папке с делом Мальцева по кличке «Мотылёк».

Она была ему знакома. Он уже брал её в руки раньше, видел этот серый картон, потёртые края, служебную надпись, чуть смазанный штамп на обложке. Но сейчас папка лежала перед ним иначе. Не как одно из множества дел, проходящих через стол, а как вещь, к которой возвращаются во второй раз уже не по обязанности, а потому что что-то внутри не даёт оставить её в покое.

Кабинет освещала только настольная лампа. Её жёлтый свет падал узким кругом на стол, на верхние листы, на его руки, на край блокнота. Всё остальное терялось в мягком вечернем полумраке: шкаф с папками у стены, два стула для посетителей, вешалка у двери, подоконник. Без верхнего света кабинет казался меньше и тише, будто к восьми вечера сжался до стола, лампы и того, что лежало перед ним.

За окном давно стемнело. В стекле смутно отражались жёлтый абажур, край стола и его собственное лицо — уставшее, с тем застывшим напряжением, которое к концу дня уже не убирается ни движением плеч, ни привычной сухостью взгляда.

В отделе почти никого не осталось. Всё живое держалось теперь только у дежурных. Иногда с их стороны доносилось что-то приглушённое: короткий звонок телефона, скрип стула, обрывок фразы. Но и это быстро тонуло в тишине. На таком фоне шорох бумаги звучал слишком отчётливо.

Андрей отвёл верхний лист.

Папка пахла сухим картоном, пылью и выдохшейся бумагой. Не архивной древностью — недавней работой, которую уже успели закрыть, убрать и будто вытеснить из живого хода отдела.

Под верхним листом лежали рапорты, схемы, протоколы, машинопись с выцветшими краями, страницы с торопливыми правками от руки. Старые скрепки оставили рыжие следы. Некоторые углы были загнуты, будто эти бумаги не раз перелистывали быстро, без аккуратности. На нескольких листах чернила въелись в бумагу с таким нажимом, словно человек писал не для порядка, а в раздражении.

Он взял первый документ и подвинул его ближе к свету.

Дата. Номер. Короткая служебная передача материалов. Всё сухо, ровно, по форме. Пока ещё без крови, без лиц, без того, что потом остаётся в памяти дольше текста. Только обычный канцелярский порядок, из которого чаще всего и начинает проступать самое грязное.

Андрей перевернул лист.

На следующем взгляд сразу зацепился за фамилию.

Скворцов В. И.

Не внизу, не в строке ознакомления, а сбоку, в короткой резолюции. Почерк был быстрый, жёсткий, с сильным нажимом. Неровный, рваный. Так не пишут для красоты. Так пишут, когда времени мало, а раздражения слишком много, чтобы тратить его ещё и на аккуратность.

Андрей задержал пальцы на краю страницы.

Потом перелистнул ещё лист.

Передача дела от одного следователя другому.

Всего несколько строк, а за ними уже чувствовался сдвиг. Кто-то это дело не вытянул. Кто-то от него отступил. А кого-то, наоборот, в него втолкнули.

Андрей откинулся на спинку стула и на секунду оторвал взгляд от текста.

В кабинете было так тихо, что слышно стало, как едва заметно потрескивает нагревшаяся лампа. Свет лежал только на бумагах. Всё за его пределами — шкаф, стены, окно — словно отступило, оставив его один на один с подшивкой.

Он снова опустил взгляд в папку.

Под жёлтым светом резче выступили штампы, подписи, правки на полях. И он поймал себя на том, что смотрит уже не только в текст. Он смотрит в следы чужой работы. Кто-то сидел над этими листами так же поздно вечером. Кто-то так же не включал верхний свет. Кто-то так же не хотел уходить домой, пока не дочитает ещё один рапорт, ещё одну сводку, ещё одну строку, за которой, возможно, скрывалось что-то важное.

На одном из листов снова мелькнула фамилия Скворцова.

На этот раз уже в тексте.

Андрей сел ровнее и взял страницу обеими руками.

Сверху, под датой, стояло:

О передаче материалов уголовного дела следователю Скворцову В. И.

Дело к тому времени тянулось уже четыре года — с августа 1989-го, успело сменить руки, обрасти мёртвыми листами, пустыми версиями и чужой усталостью. Скворцову его передавали не как новое расследование, а как старый, запущенный хвост, который слишком долго не давался никому.

Август, 1993 год.

Скворцов вошёл без стука и сразу закрыл за собой дверь так, что та сухо щёлкнула замком.

Кабинет Хромова был больше его собственного, но уюта в нём не было ни на грош. Тяжёлый стол, шкаф с подшивками, графин с водой, телефон, зелёная настольная лампа, да голые стены, на которых всё висело слишком ровно, будто и здесь всё подчинялось служебному порядку. Даже воздух в кабинете был другим — не комнатным, а вымеренно официальным.

Хромов сидел за столом, листая раскрытую папку. Голову поднял не сразу. Дал Скворцову постоять. Тот это заметил, но садиться без приглашения не стал тоже.

Несколько секунд в кабинете слышно было только, как шелестит бумага. Потом Хромов перевернул последний лист, закрыл папку и поднял глаза.

— Пришёл.

— А ты сомневался? — Скворцов даже не пытался скрыть раздражение.

Хромов чуть подвинул папку к краю стола.

— Возьми дело.

Скворцов перевёл взгляд на подшивку, потом снова на него.

— Это Гришино?

— Было у Гриши. Теперь будет у тебя.

Скворцов коротко хмыкнул.

— И чем он тебе вдруг не угодил?

— Тем, что не справляется.

— Или тем, что ты не хочешь, чтобы он тонул у тебя на глазах?

Хромов никак не отреагировал. Только сложил руки на столе.

— Дело висит. Результата нет. Значит, возьмёшь ты.

Скворцов медленно подошёл к столу, глянул на папку, но не притронулся.

— Ты решил свалить на меня это гиблое дерьмо?

Хромов смотрел на него ровно, без раздражения.

— Я решил передать дело тому, кто способен его вытянуть.

— Не ври хоть мне, Петь, — Скворцов усмехнулся без веселья. — Гриша у тебя не справляется, Седых тупит, остальные заняты, и кто у нас остаётся? Правильно. Вечно крайний.

— Закончил?

— Нет, не закончил. — Скворцов упёрся ладонью в край стола. — Ты так и будешь скидывать на меня всю грязь? Сам возьми это дело и расследуй. Если тебе так нужны хорошие отчёты, делай их сам и подтирай ими жопу начальству.

Хромов чуть прищурился, но голос у него не изменился.

— Высказался?

Скворцов криво дёрнул ртом.

— Пока нет.

— Слушай, Виталя. Если тебе что-то не нравится, пиши рапорт наверх. Хоть сегодня. Хоть сейчас. А пока я твой начальник, ты будешь делать то, что я говорю.

В кабинете повисла короткая тишина.

Скворцов смотрел на него тяжело, с откровенной неприязнью, уже не служебной — старой, накопленной, почти привычной.

— Как же ты любишь это слово, — сказал он тихо. — Начальник.

Хромов не ответил.

Скворцов усмехнулся ещё раз, теперь злее.

— В институте ты был умнее. Или хотя бы честнее.

— В институте мы оба были моложе, — сказал Хромов.

— А потом ты очень вовремя научился держать спину прямо перед теми, кто выше.

— А ты очень вовремя не научился держать язык за зубами.

— И что? — Скворцов наклонился чуть ближе. — Поэтому ты сейчас решил сунуть мне дохлое дело, чтобы я в нём посидел и не путался под ногами?

Хромов выдержал его взгляд.

— Поэтому я отдаю его тому, кто ещё умеет работать, а не только орать у меня в кабинете.

Скворцов несколько секунд молчал.

Потом выпрямился, взял папку со стола и тут же снова положил, не открывая.

— Что там?

— Шесть трупов за четыре года. Все разные. Связи нет. Мотив неясен. Гриша ходит кругами.

— То есть либо я вытащу это дерьмо, либо утону в нём красиво.

— Это уже от тебя зависит.

Скворцов качнул головой и тихо выдохнул через нос.

— Ты всегда так делал, Серёжа. Всегда. Стоило где-то начаться настоящей дряни — ты тут же находил, кому её отдать, а сам оставался чистым.

— Если бы ты меньше жрал себя этой злостью и больше смотрел в дело, давно сидел бы не напротив меня, а на моём месте.

Скворцов замер. Фраза ударила точно. Это было видно сразу — по тому, как дёрнулась у него щека, как на секунду застыли пальцы на папке.

— Не льсти себе, — сказал он уже глуше. — На твоём месте я бы сдох от скуки через неделю.

— А я на твоём месте — от собственной дури.

Они смотрели друг на друга молча.

Со стороны это могло бы показаться обычной служебной ссорой. Но в кабинете уже было слишком много того, что не имело отношения ни к службе, ни к делу: старая зависть, давняя злость, неудавшееся равенство, которое когда-то было между ними, а потом ушло, и каждый это помнил по-своему.

Хромов первым отвёл взгляд и кивнул на папку.

— Забирай.

Скворцов не двинулся.

— Скажи честно. Ты правда думаешь, что я это раскрою, или просто хочешь спихнуть меня подальше?

— Я думаю, что Гриша не справляется. А ты, может быть, справишься.

— Может быть, — повторил Скворцов. — Великое доверие.

— Тебе всегда было мало любого доверия.

Скворцов взял папку под мышку.

— Если это подстава, я тебе её припомню.

— Раскроешь — припомнишь, — спокойно сказал Хромов. — Не раскроешь — уже будет неважно.

Скворцов остановился у двери.

Руку на ручку положил не сразу.

— Знаешь, что самое паршивое? — сказал он, не оборачиваясь. — Ты ведь и сам понимаешь, что дело гнилое.

Хромов ничего не ответил.

Скворцов коротко кивнул сам себе, как будто этот ответ был и не нужен, и вышел, не попрощавшись. Дверь за ним захлопнулась уже громче.

Лето уже ломалось, но город пока держал тепло — пыльное, вязкое, с раскалённым асфальтом, кислым запахом рынков и тяжёлым вечерним воздухом в кабинетах, где с открытыми окнами работать было нельзя, а с закрытыми — почти невозможно. Тогда Скворцову казалось, что Хромов просто в очередной раз скинул на него чужой провал. Неприятный, мутный, но всё ещё обычный.

К осени следующего года он так уже не думал. За это время дело успело въесться в него так, как въедается только то, что долго не даётся. Сначала было шесть жертв. Потом появилась седьмая. Скворцов к тому времени уже знал материалы не по папке — по памяти. Мог, не заглядывая в подшивку, назвать адрес, возраст, кто первым вошёл на место, кто вёл осмотр, что именно сказал сосед, где врал родственник, а где не врал, а просто боялся.

От этого не становилось легче. Наоборот. Чем дольше он сидел в деле, тем сильнее раздражало одно и то же: внешне жертвы не складывались ни во что. Разный возраст. Разный пол. Разные районы. Разная жизнь. Не родня, не соседи, не коллеги, не одна среда. Если смотреть поверху — действительно безразборно. Именно так это и называли в справках, на летучках, в курилке, в чужих кабинетах.

Скворцова это слово бесило. Безразборно — это когда не видишь порядка. Или когда не хочешь его видеть. Работа была одна.

Во всех случаях грудная клетка была вскрыта по одному принципу. Где-то аккуратнее, где-то грубее, где-то тело уже успело изменить время, но почерк всё равно оставался. И каждый раз не хватало одного органа.

Сердце. Правое лёгкое. Левое лёгкое. Печень. Почка. Желудок. Селезёнка.

Скворцов выписывал это себе по кругу, снова и снова, как будто сама последовательность могла вдруг заговорить, если долго на неё смотреть. Не заговаривала.

Карта города лежала у него на столе уже не первую неделю. Сначала он нанёс на неё адреса просто для порядка. Потом начал возвращаться к ней каждый вечер. Отмечал точки, переставлял пометки, пробовал связывать районы, маршруты, транспорт, пустыри, старые кварталы, линии вдоль реки, промзону, случайные совпадения. Несколько раз ему казалось, что вот оно — нитка. Но нитка каждый раз рвалась в руках.

К началу октября 1994 года карта уже пошла следами карандаша, стёртой резинки и табачным пеплом. На углах бумага замялась. Один край надорвался. Отдельные улицы Скворцов уже узнавал не по названиям, а по тому, куда на них приходилась очередная его ошибка. Он всё равно возвращался к ней снова.

В тот вечер за окном шёл мелкий, липкий дождь. Вода тянулась по стеклу тонкими нитями, и от этого город за окном расплывался в грязное серое пятно. Кабинет освещала одна лампа. На столе лежали фотографии, заключения судмеда, список адресов и развёрнутая карта, которую Скворцов уже давно не убирал.

Он сидел над ней, сутулясь сильнее обычного, и в который раз смотрел на точки. Опять не складывалось. Он уже злился не на дело, а на собственный взгляд, который чувствовал порядок и не мог его поймать. Это было хуже, чем полный тупик. Полный тупик хотя бы честный.

В дверь постучали.

Скворцов даже не поднял головы.

— Ну.

Дежурный вошёл на полшага, мокрый воротник форменной рубашки блестел от дождя.

— Виталий Иванович, ещё одна.

Скворцов медленно выпрямился.

— Где?

Дежурный протянул лист.

— Частный сектор. Улица Приозёрная. Женщина. Обнаружили соседи. Участковый уже там.

Скворцов взял бумагу, быстро пробежал глазами адрес, время, первые строки, и тут же шагнул к столу.

Приозёрная.

Он поставил новую точку. И замер.

На этот раз взгляд не упёрся в очередную отметку, как раньше. Наоборот — словно отступил на шаг назад и вдруг увидел всё целиком.

Скворцов медленно наклонился ниже. Потом взял карандаш.

Линия пошла не между ближайшими адресами и не в круг. Она разворачивалась наружу, виток за витком, каждый раз чуть дальше от невидимого центра. Не идеально, не как по циркулю — город был живой, кривой, застроенный как попало. Но слишком близко, слишком упрямо, чтобы это можно было списать на случайность.

Скворцов провёл карандашом ещё раз, уже увереннее.

Смотрел молча. Потом выдохнул сквозь зубы.

Вот почему всё время было ощущение фальшивого хаоса. Точки не были россыпью. Они двигались по узору.

Он взял чистый лист и быстро, почти зло, набросал схему уже без улиц — только последовательность, витки, расстояние, направление.

Спираль.

И почти сразу увидел второе. Рисунок был неполным. В нём оставались пустоты. Места, где ход уже требовал следующую точку, а точки не было. Скворцов поставил там кресты.

Один. Потом второй. Потом после короткой паузы — третий, уже менее уверенно.

Если узор настоящий, там должны быть жертвы. Будущие — если он ещё идёт вперёд. Или уже прошлые — если кто-то просто не нашёл тела или не связал их с остальными.

Скворцов поднял голову и посмотрел на карту, приколотую к стене. Теперь она выглядела иначе. Не как город, а как чья-то схема. Не метание психа. Маршрут. Последовательный, холодный, заранее выверенный.

Дежурный всё ещё стоял у двери и ждал.

— Что-то не так? — спросил он осторожно.

Скворцов не ответил сразу. Он смотрел на карту так, будто боялся, что стоит моргнуть — и рисунок снова распадётся в бессмысленные точки.

Не распадался.

— Готовьте машины, — сказал он наконец.

Дежурный кивнул.

— Одну?

Скворцов перевёл взгляд на кресты, поставленные в пустотах.

— Две.

Дежурный исчез за дверью. Скворцов остался один. Несколько секунд стоял неподвижно, с карандашом в руке, и смотрел на карту. Потом медленно опустил взгляд на фотографии.

Одинаково вскрытые грудные клетки. Разные отсутствующие органы. Разные люди. Один почерк. Один маршрут.

И впервые за всё это время он почувствовал не злость и не тупик, а почти ясность. Тяжёлую, холодную. Такую, после которой уже нельзя делать вид, что дело просто грязное и сложное. Оно было устроено.

Скворцов взял карту, сложил её как попало, подхватил верхние листы и пошёл к двери. Теперь у него была либо первая настоящая нитка, либо повод окончательно сойти с ума. Но сидеть в кабинете дальше уже было поздно.

Хромов выслушал его молча.

Карта лежала на столе, прижатая по углам графином и тяжёлой стеклянной пепельницей. Бумага по сгибам отсырела и теперь упрямо топорщилась. На ней карандашом были отмечены найденные жертвы и три крестa в пустых точках, где, по расчёту Скворцова, рисунок ещё не был завершён.

— Вот, — сказал Скворцов, ткнув карандашом в карту. — Приозёрная легла туда же. Теперь видно. Это не россыпь. Это ход. И в нём дыры. Либо там будут новые жертвы, либо старые уже лежат.

— Почему две группы? – спросил Хромов глядя на карту.

— Потому что точек две сильных. Если поедем по одной, потеряем время.

— А третья?

— Слабее. Её держим в голове.

Хромов поднял глаза.

— Уверен?

— Настолько, насколько можно быть уверенным в такой дряни.

Пауза была короткой.

— Хорошо, — сказал Хромов. — Выезжаете сейчас.

Скворцов даже не сразу ответил.

— Вот так сразу?

— Если ты прав, до темноты надо хотя бы зайти на места.

Хромов протянул руку к телефону, снял трубку и, не глядя на Скворцова, набрал дежурку.

— Дежурный? Записывай. Кабанов, Жданов, Бочаров. Скворцов, Тарасов, Котов. Пусть собираются на выезд немедленно.

Короткая пауза.

— Да. Две машины.

Ещё одна пауза.

— Бумаги потом. Практикантка, как её… Морозова оформит.

Хромов положил трубку.

— Первая группа — Кабанов, Жданов, Бочаров. Северная точка. Кабанов дело знает, пусть хоть на земле от него будет толк.

Скворцов сразу качнул головой.

— Нет. На северную иду я.

Хромов поднял на него глаза.

— Нет, Виталя. Ты идёшь на вторую.

— С чего это? — Скворцов ткнул на карту в первую точку. — Северная сильнее. Если там и правда дыра в рисунке, я должен смотреть её сам.

— Поэтому туда и пойдёт Кабанов, — ровно сказал Хромов. — Он уже копался в этом куске. Быстрее сориентируется.

— Вот именно копался, — огрызнулся Скворцов. — И накопал так, что теперь мы по темноте за ним бегаем.

— Хватит, — отрезал Хромов. — Если там пусто — быстрее вернёшься.

— Щедро. То есть исправлять его дерьмо всё равно мне, только с другого конца.

— Исправлять ты будешь то, что я сказал, — отрезал Хромов. — Не путай.

Скворцов несколько секунд смотрел на него, потом процедил:

— Ты ведь специально меня туда суёшь.

Хромов даже не изменился в лице.

— Не льсти себе.

— А как это ещё назвать?

— Работой, Виталя. Обычной работой. То, что ты вечно видишь в ней личное, — твоя беда, не моя.

Скворцов дёрнул щекой, но промолчал. Хромов подвинул к нему карту кончиками пальцев.

— Во вторую идёшь ты. С Тарасовым и Котовым.

Скворцов вскинул глаза.

— Котова мне зачем?

— Пусть осваивается.

— Сергеич, он у нас не первый день, но и не старик отдела. Я еду не нянькой.

— И не будешь, — спокойно сказал Хромов. — Месяц с лишним уже отработал, по кабинетам насиделся. Пора смотреть, как люди работают на земле.

Скворцов недовольно качнул головой.

— Смотреть — это одно. Под ногами путаться — другое.

— Не перепутает, — отрезал Хромов. — Третьим номером пойдёт. Тарасов у тебя есть.

Скворцов помолчал секунду, потом кивнул.

— Ладно. Только чтобы без сюрпризов.

Хромов ткнул пальцем в карту.

— Проверяете обе точки. Что находите — сразу доклад. Если пусто, возвращаетесь.

Скворцов сложил карту. И вышел.

В коридоре ещё держалось движение конца дня. У дежурных быстро переговаривались, хлопали двери, кто-то торопливо проходил мимо с папкой под мышкой. Но за окнами уже быстро темнело, и отдел словно сжимался вместе со светом.

Кабанов стоял у стены в застёгнутой куртке, мрачный и помятый, с тем выражением лица, какое бывает у человека, которого снова ткнули в дело, от которого он сам предпочёл бы держаться подальше. Жданов натягивал перчатки. Бочаров, уже с ключами, быстро переговаривался с дежурным.

Чуть поодаль Тарасов застёгивал воротник. У окна стоял Котов.

Не салага уже, но и не свой до конца. За последние месяц-два он успел примелькаться в отделе, запомниться спокойствием, немногословием и тем, что слишком быстро схватывал, где и когда лучше молчать. Сейчас он держался чуть в стороне и смотрел в сырой вечер за стеклом. Услышав шаги, обернулся.

— Котов, — сухо сказал Скворцов. — С сегодняшнего вечера осваиваешься по-настоящему.

— Давно пора. – чуть кивнул Котов.

— На месте держишься рядом. Без самодеятельности. Что не понял — спрашиваешь сразу.

— Понял.

Скворцов задержал на нём взгляд на секунду и перевёл его на остальных.

— Всё. По машинам.

Через несколько минут две служебные машины одна за другой выкатывались со двора отдела в сырой октябрьский вечер.

Машина шла тяжело, с мелкой дрожью по кузову. В салоне пахло мокрой формой, бензином, табачным дымом и старым кожзамом, который к осени всегда тянул особенно глухо и неприятно.

За рулём сидел водитель из хозяйственной части. Спереди рядом с ним устроился Тарасов — тяжёлый, молчаливый, собранный. Сзади, у левого окна, сидел Скворцов. Рядом — Котов. За эти месяц-два в отделе он уже успел примелькаться: не новичок с круглыми глазами, но ещё и не свой до конца. Сидел он спокойно, без суеты, однако видно было, что не расслаблен — смотрит, слушает, запоминает.

Некоторое время ехали молча. Потом Скворцов развернул на коленях карту.

— С этого места слушаем внимательно, — сказал он. — Высаживаемся у лесной дороги. Машину дальше не гоним. Фары не тушить. Сначала смотрим край, потом углубляемся.

Тарасов обернулся вполоборота. Котов тоже наклонился к карте.

Скворцов ткнул карандашом в отметку у кромки леса.