Звено судьбы: Вестник исхода

Андрей просыпается с криком.

Резко. Так, будто его не разбудили, а выдернули откуда-то вверх, за горло. Несколько секунд он просто сидит, не понимая, где он. В груди колотится сердце. Во рту — сухая горечь, будто дым всё-таки успел войти внутрь и там остался.

Он дышит часто, коротко, через рот. Потом заставляет себя вдохнуть глубже. Воздух обычный. Холодный. Утренний. Никакой гари. Никакой реки. Никакого огня. Только его служебная квартира.

Андрей медленно проводит ладонью по лицу. Кожа сухая. Ни копоти, ни жара. Только пот на лбу и шее. Он опускает ноги на пол. Холодный линолеум немного приводит в чувство.

Несколько секунд сидит на краю кровати, глядя в пустоту перед собой. Сон уже отступает, но не уходит до конца. Не распадается, как обычный кошмар. Наоборот — держится слишком цельно. Лодка. Вода. Дым. Огонь. Люди. И он сам — там, снаружи. И там, внутри.

Андрей резко встаёт.

Хватит.

На кухне он открывает кран и долго умывается холодной водой. Вода течёт по лицу, по векам, по шее, стекает за ворот майки. Он на несколько секунд замер так, глядя в эмалированное дно, будто ждёт, что сейчас из горла снова полезет кашель. Не лезет.

Из зеркала над умывальником на него смотрит не покойник и не человек из сна — просто уставший мужик, осунувшийся, с тенями под глазами. Это почему-то раздражает сильнее всего.

Он вытирает лицо полотенцем, идёт в комнату и начинает собираться.

В квартире прохладно. От окна тянет сыростью. За стеклом — ранний апрель девяносто девятого. Весна только началась, но пока больше на словах, чем на деле. Деревья стоят тёмные, мокрые, с едва заметной зеленью на ветках. Двор серый, в лужах. Небо низкое, мутное.

На спинке стула висит рубашка. На столе пустая кружка и несколько аккуратно сложенных бумаг. Среди них — заявление.

Андрей берёт лист, пробегает глазами по уже знакомым строчкам. Всё написано коротко, без лишнего. Просит перевести обратно. После завершения текущих материалов и в связи с освобождением от дела.

Он кладёт лист обратно, ровняет по краю стола и несколько секунд смотрит на него.

Вот и всё.

Ждали суда. Дождались.

Ждали, пока оформят хвосты. Оформили.

Передали дело в архив.

Дальше держаться здесь было уже не за что.

Он сам думал, что почувствует что-то, когда этот день наконец придёт. Облегчение, например. Или хотя бы ясность. Но внутри было пусто. Только усталость. И мерзкий осадок после сна.

Такие сны начали приходить уже здесь, в этом городе. Редко. Раз в год, может, в полгода. И всегда после них оставалось одно и то же чувство — будто во сне к нему тянется что-то, что давно знает, где его искать. Возможно, ещё и поэтому он так хотел уехать отсюда.

Он застёгивает рубашку, надевает китель, берёт папку с заявлением и ключи.

Перед выходом на секунду задерживается в коридоре. Квартира молчит. Тихо, как всегда, по утрам. Обычная жизнь. Обычные стены. Обычная дверь. Всё то, к чему человек должен просыпаться без крика.

Он гасит свет в прихожей и выходит.

До отдела Андрей добрался как обычно, без спешки. Люди вокруг шли на работу с теми же утренними лицами — ещё не злыми, но уже заранее уставшими.

На работе было всё по-старому. Тот же запах бумаги, пыли, крепкого чая и старых стен. Те же голоса в коридоре. Короткое приветствие на ходу. Андрей поздоровался с теми, кто уже был на месте.

До девяти оставалось немного. Вскоре все, как обычно, собрались у Хромова.

Совещание шло недолго. Говорили о текучке, о бумагах, о выездах, о жалобах. Андрей слушал вполуха. Слова проходили мимо, не цепляясь. Всё главное у него сегодня лежало в папке, под рукой.

Когда совещание закончилось, стулья сдвинулись, люди начали подниматься. Кто-то сразу вышел, кто-то задержался на пару слов. Андрей не торопился. Сидел молча и ждал, пока кабинет опустеет.

Когда за последним закрылась дверь, он достал из папки заявление, подошёл к столу и положил лист перед Хромовым.

— Пётр Сергеевич, мне нужно поговорить.

Хромов опустил взгляд на бумагу. Пробежал глазами по верхним строкам, потом поднял глаза на Андрея.

— Что это?

— Заявление на перевод. Назад.

Несколько секунд Хромов молчал. Не удивлённо. Скорее так, будто ещё раз примерял эту мысль к Андрею и к себе.

— Решил всё-таки.

— Да. Дело закрыто. Суд прошёл. Хвосты добили. Архив принял. Больше мне тут держаться не за что.

Хромов откинулся на спинку стула, не выпуская листа из рук и чуть повёл бровью.

— Только поэтому?

Хромов ещё несколько секунд смотрел на него, потом опустил глаза на заявление.

— Быстро это не решится. Я отправлю, куда положено. Дальше будут смотреть они. Есть ли место. Возьмут ли обратно сразу. Так что завтра ты никуда не денешься.

— Я понимаю.

Хромов кивнул, будто именно этого ответа и ждал.

— Уверен?

— Да.

— Почти пять лет здесь отработал. После такого дела тебя не вниз двинут.

— Может быть, — спокойно сказал Андрей. — Но мне уже хватит. Домой хочу.

Хромов сложил заявление пополам, аккуратно, без лишней спешки, и убрал в папку на краю стола.

— Хорошо, — сказал он. — Отправлю. Передумать ещё успеешь.

Пауза вышла короткой.

— Но пока ответ не пришёл, ты всё ещё мой сотрудник.

— Это тоже понимаю.

Хромов чуть качнул головой.

— Вот и отлично.

Он потянул к себе другую папку, полистал верхние листы, будто разговор о переводе уже закончился и место ему теперь было среди прочих бумаг.

— С утра тут сидит один настырный барон, — сказал он. — Цыганский. Жалоба на местных. Говорит, их табор трясут без повода, давят, грозят выгнать. Просит, чтобы посмотрело следствие.

Андрей молчал.

Хромов поднял на него глаза.

— Забери к себе. Послушай, что скажет.

— Именно я?

— А кто? — сухо спросил Хромов. — Ты пока ещё здесь. От бумажек всё равно до вечера не уедешь. Заодно не заскучаешь в ожидании новой жизни.

В голосе не было насмешки, но последняя фраза прозвучала так, будто он всё-таки позволил себе её ровно настолько, насколько считал допустимым.

Андрей чуть выдохнул через нос.

— Хорошо.

— Возьмёшь Козлова. Если дело доедет до места — съездите, посмотрите.

— Понял.

Хромов кивнул на дверь.

Андрей уже собрался уходить, как Хромов снова заговорил:

— Воронов.

Андрей обернулся.

— Это из-за усталости — или давно решил?

Вопрос был задан ровно. Без нажима. Без участия напоказ.

Андрей помолчал.

— Давно, — сказал он.

Хромов посмотрел на него ещё секунду, потом кивнул.

Андрей вернулся в кабинет, сел за стол и сразу потянулся к телефону.

— Дежурный? — сказал он, когда на том конце сняли трубку. — Посетителя, что с утра у начальника сидит. Ко мне пусть приведут.

Андрей положил трубку и откинулся на спинку стула, машинально посмотрел на часы и тут же отвёл взгляд. После сна время почему-то раздражало.

В дверь постучали.

— Да.

Дверь открылась, и дежурный пропустил внутрь барона.

Тот вошёл без спешки, сдержанно, как человек, привыкший сначала осмотреть чужое место, а уже потом в нём садиться. Лет под пятьдесят. Тёмный пиджак сидел аккуратно, хоть и поношенно. Волосы зачёсаны назад. На пальце поблёскивал тяжёлый перстень. Держался он прямо, с достоинством, но без вызова.

— Проходите, — сказал Андрей.

Барон коротко кивнул дежурному. Тот прикрыл дверь и ушёл.

Несколько секунд они молча смотрели друг на друга. Потом Андрей показал на стул напротив.

— Садитесь.

Барон сел осторожно, положил ладони на колени и чуть склонил голову.

— Мне сказали, вы будете со мной говорить, начальник.

— Буду, — ответил Андрей. — Представьтесь, пожалуйста.

Тот едва заметно улыбнулся.

— Баранов. Тимофей Ильич.

Андрей открыл лежащий перед ним чистый лист.

— Жалобу вы подавали?

— Я, — кивнул барон. — Сам писал. Просил только, чтобы посмотрели по закону. А не как у вас иной раз любят: сперва шум, потом уж разбор.

— Что случилось?

Барон развёл руками. Медленно, будто разговор этот ему уже успел надоесть, но терпение он пока держал.

— Стоим мы тихо, товарищ следователь. На краю города. Никому не мешаем. Дети при нас, женщины при нас, мужики делом заняты. А местные ваши ездят уже который день, как на войну. То им костры не там, то машины не так стоят, то люди мои им не нравятся.

— Конкретнее.

Барон чуть кивнул, принимая тон.

— Конкретно так: давят. Пугают. Велят сниматься и уходить. Я спрашиваю — на каком основании? Если есть бумага, покажите бумагу. Если есть нарушение, скажите какое. А мне в ответ: потом разберёмся. Сперва убирайтесь.

Он сделал короткую паузу.

— Это порядок, начальник?

Андрей не ответил.

— Кто приезжал?

— Из местных. Участковые, ещё люди с ними. Я им говорю: по-хорошему давайте. А они уже злые приехали. Когда человек заранее злой, он и правду видит так, как ему удобно.

— Что именно вам предъявляют?

Барон на секунду задержал взгляд.

— Сегодня одно, завтра другое.

— Что именно?

— Говорят, будто мои что-то там повредили. Коммуникации какие-то. Но у нас сейчас что ни случись — всё на табор валят.

— Что за коммуникации?

Барон пожал плечами.

— Да кто ж их разберёт. То одно говорят, то другое. Будто кабель, будто трубу, будто ещё что. Я ж не инженер, начальник. Я людям говорю: стоять тихо, без дурости. А если теперь на табор хотят повесить всё сразу — это уже не разговор.

Андрей смотрел на него молча. Барон выдержал паузу и подался чуть вперёд.

— Вы поймите правильно, я не за скандал пришёл. Мне не шум нужен. Мне надо, чтобы было по закону. Если мои виноваты — скажите. Я сам первый разберу. Но если ваших просто понесло, тогда тоже кто-то должен им слово сказать.

Фраза была построена ловко. Ровно так, чтобы звучать разумно. Даже слишком разумно.

Андрей закрыл блокнот.

— Жалобу вашу проверим.

Барон чуть склонил голову.

— Вот за это спасибо.

— Спасибо потом скажете, — сухо ответил Андрей. — Когда выясним, кто там и что именно трогал.

Барон снова улыбнулся. Вежливо. Почти тепло.

— Правильно. Сначала смотреть, потом говорить.

Андрей встал, давая понять, что разговор окончен.

Барон тоже поднялся. Уже у двери обернулся.

— Я только одного хочу, товарищ следователь. Чтобы к нам приехали не злые, а честные.

— Разберёмся, — сказал Андрей.

Барон кивнул и вышел, мягко прикрыв за собой дверь.

Андрей сделал в блокноте несколько коротких заметок и отложил ручку.

Проверить всё равно придётся.

Он взял трубку и набрал внутренний.

— Саня, зайди.

— Уже боюсь, — отозвался тот почти сразу. — Когда ты говоришь таким голосом, это либо бумажки, либо выезд. А я с утра морально был готов только к чайнику.

Через минуту Козлов вошёл, прикрыл за собой дверь и, не садясь, посмотрел на Андрея.

— Ну? Бумажки или приключения?

Андрей подтолкнул к нему заявление барона.

— Табор на окраине. Жалоба на местных. Давят, гонят, жить не дают.

Саня быстро пробежал лист глазами, хмыкнул и поднял взгляд:

— О. Мы, значит, поедем цирк с конями смотреть.

Андрей не улыбнулся, только забрал у него бумагу.

— Пока никуда не едем.

— А, то есть сначала культурная программа в бумажном виде?

— Сначала как положено, — сухо сказал Андрей. — Свяжусь с МВД, узнаю, кто их там принимал, что у них на табор уже есть, какие жалобы, какие выезды были. Потом решим, когда и с кем ехать.

Саня кивнул.

— Вот за это я тебя и люблю. Ты даже в цирк едешь по протоколу.

Андрей поднял на него глаза.

— Не трепись. На выезд поедешь со мной.

— Ну это само собой, — сказал Козлов. — Куда ж ты без культурного сопровождения.

Он вышел, а Андрей взялся за телефон.

Дальше всё пошло как положено: дежурная часть, местные, бумаги. К обеду стало ясно, что шум вокруг табора поднялся не на пустом месте. Жалобы были. Выезды тоже.

Через несколько дней Андрей выехал на место с Саней и ещё двумя сотрудниками милиции — теми, кто уже не раз мотался туда по жалобам жителей. Он взял именно их: меньше лишних разговоров, когда рядом люди, которые видели всё не по бумаге, а своими глазами.

Утро выдалось сырое, с тем тусклым апрельским светом, от которого город выглядит не проснувшимся, а просто поднятым с постели раньше времени. Машину потряхивало на разбитой окраинной дороге. По обочинам тянулась грязь, тяжёлая, чёрная, с серыми лужами и прошлогодней травой, ещё не до конца придавленной новой весной.

Саня сидел рядом, куртку не застегнул до конца, локтем подпирал дверь и смотрел в окно так, будто ехал не на проверку, а на обещанное представление.

— Всё-таки люблю я нашу службу, — сказал он. — Где ещё с утра пораньше можно бесплатно съездить на цирк.

— Это ты ещё самих циркачей с недовольными рожами не видел, — буркнул сзади Лапин.

— Ничего, — сказал Саня. — Цирк без недовольных рож не считается.

— Причём заметьте, — не унимался Саня и изредка оглядывался назад, — культурная программа у нас всегда без афиши. Пока доедем, ещё выяснится, что кони не главные.

— Главные там бабки из частного сектора, — сказал Лапин. — Вот где настоящее представление. Они нас в прошлый раз чуть живьём не сожрали. Одна кричала, что у неё из крана "воздух с проклятием" идёт.

— А ты что? — оживился Саня.

— А что я? Сказал, что проклятие не по нашему ведомству.

Сзади коротко засмеялись.

Андрей покосился на них в зеркало.

За окно пошли дома частного сектора. Низкие, мокрые, с тёмными заборами, кривыми калитками, облезлыми сараями. У одного двора копался старик в резиновых сапогах, у другого на верёвке висело бельё, серое от сырости. Дорога становилась всё хуже.

Когда колёса в очередной раз тяжело провалились в раскисшую колею, Саня посмотрел вниз и сказал:

— Ты смотри, как выйдем, в какую-нибудь какашку не наступи. А то потом протокол будет пахнуть как вещественное доказательство.

— Очень ценное замечание, — сказал Андрей.

— Да ты не переживай, — подал голос Греков второй из милиционеров. — Там мимо не промахнёшься. Вся стоянка как минное поле, только запах честнее.

Лапин фыркнул.

— В прошлый раз Семёнов как раз влез. Потом полдня всем рассказывал, что это не он, а сапог такой был с завода.

Андрей улыбнулся.

Табор увидели ещё издали. Сначала — дым. Несколько тонких сизых полос над пустырём. Потом тёмные пятна машин, навесов, тряпья, бочек. Потом уже людей.

Стоял он на краю города, там, где частный сектор почти кончался и начиналась рыхлая, никому по-настоящему не нужная земля. Грязь была везде: под колёсами, между машинами, у бочек, у костров. Земля выглядела так, будто её не просто топтали, а долго и зло месили.

— Во, приехали, — сказал Лапин и кивнул вперёд. — Вон там слева они в прошлый раз с местными сцепились. А за теми машинами у них самая суета.

Андрей сбросил скорость.

— Людей много?

— Хватает, — ответил Греков. — И детей полно. И баб. Но орут в основном мужики.

— То есть, — сказал Саня, — программа у нас богатая.

Андрей заглушил двигатель.

— Ну, приехали, — сказал Саня и первым глянул в сторону табора. Потом присвистнул. — О, смотри какая фифа наряженная идёт.

По краю стоянки действительно шла молодая цыганка — в яркой юбке, слишком лёгкой для такой сырой погоды, с платком на плечах и блестящими серьгами. Шла не торопясь, будто всё это место принадлежало ей одной.

Саня чуть повернулся к Андрею и с самым серьёзным видом сообщил:

— Я всё решил. Женись на ней.

Сзади заржал Лапин.

— Конечно. А потом мы к тебе будем ездить не на выезд, а в гости всем табором.

— И жить будешь красиво, — подхватил Греков. — С конями, с кострами. Сразу карьерный рост.

— Вы втроём, я смотрю, уже устроили мне судьбу, — сухо сказал Андрей.

— А что? — не унимался Саня. — У тебя с личной жизнью и так статистика мрачная, а тут женщина уже в кадре.

— Козлов.

— Всё, молчу, — тут же отозвался Саня. — До первого повода.

Они вышли из машины.

Грязь под ногами чавкнула сразу, жадно. Саня посмотрел вниз, качнул головой и пробормотал:

— Ну вот. Я же предупреждал. Это место человека ещё на подходе не уважает.

Лапин, вылезая следом, хмыкнул:

— Смотри под ноги, артист. А то первым делом не женихом себя покажешь, а сапогом в дерьме.

Греков, вылезая с другой стороны, только буркнул:

— Хорош ржать. Сейчас местные подойдут — и весь ваш цирк быстро закончится.

Андрей захлопнул дверцу и оглядел табор. Весёлое утро закончилось. Теперь начиналась работа.

К ним барон вышел сам.

С той же вежливой улыбкой, с какой сидел у Андрея в кабинете, будто и здесь собирался не оправдываться, а принимать гостей.

— Приехали всё-таки, — сказал он, разводя руками. — И правильно. Сами посмотрите, как мы тут стоим. Тихо, спокойно. А наговорили, будто у меня тут шайка разбойничья.

— Посмотрим, — коротко ответил Андрей.

Барон сразу пошёл рядом, чуть впереди, показывая то на машины, то на костры, то на женщин с детьми:

— Видите? Дети. Бабы. Старики. Кому мы тут мешаем? А шум такой подняли, будто мы у них дом разобрали.

Андрей не отвечал. Смотрел по сторонам. Грязь под ногами была тяжёлая, разъезженная. У бочек с водой земля размокла до чёрной каши. Между машинами тянулись колеи. Возле костров торчали пустые ящики, тряпьё, железки. Всё выглядело как обычный таборный беспорядок.

Саня тем временем уже отстал на несколько шагов, оглядывался по сторонам и, сунув руки в карманы, изучал стоянку с тем видом, с каким человек пришёл на базар и пока не решил, что именно здесь воруют — кур, металл или совесть.

Лапин с Грековым держались ближе к краю стоянки и почти сразу заметили, как со стороны домов к ним начинают тянуться местные.

Сначала одна женщина — в пальто, наброшенном прямо на домашнюю кофту. Потом мужик в кепке. Потом ещё двое.

И почти в ту же секунду со стороны табора к ним двинулись свои — двое крепких мужчин, какая-то крикливая баба в платке, за ними ещё несколько человек. Будто только и ждали, когда жители снова полезут вперёд.

— Во! — почти крикнула женщина, тыча в сторону барона. — Вот ему это и скажите!

— Мы вам с прошлой недели говорим, что они тут всё раскопали! — подхватил другой. — И ещё делают вид, что ни при чём!

— Да сколько можно-то уже? Посмотрите, что они тут натворили! — вмешался третий.

— А ты видел, кто раскопал? — тут же заорал в ответ один из таборных. — Или у вас там, если цыгане рядом, значит уже виноваты?

— Да вы тут всё загадили! — рявкнул мужик в кепке.

— Ты за словами смотри! — влезла баба в платке, подходя ближе. — Сам сюда припёрся, теперь орёт!

Табор загудел сразу, зло, в несколько голосов.

Лапин шагнул вперёд, выставил ладонь между жителями и таборными.

— Спокойно. Назад оба.

Греков встал чуть левее, отсекая тех, кто уже собирался лезть ближе.

— По одному! — резко бросил он. — Не все сразу в уши.

Но поздно — толпа уже пошла волной. Кто-то из жителей тянул Андрея за рукав, требуя сейчас же посмотреть. Кто-то из таборных, наоборот, лез ближе с криком, что опять на них валят всё подряд. Двое мужиков спорили уже почти нос к носу. Баба в платке махала руками так, будто ещё секунда — и вцепится кому-нибудь в лицо.

Саня, стоявший чуть в стороне, негромко пробормотал:

— Ну всё. Первый акт пошёл. Сейчас ещё кто-нибудь кому-нибудь в волосы влезет — и можно билеты продавать.

Греков покосился на него:

— Помолчи, режиссёр.

— Я молчу, — сказал Саня. — Я атмосферу фиксирую.

Барон мгновенно повернулся к этой каше, уже без прежней кабинетной мягкости:

— Ну началось. Опять одно и то же. Вам лишь бы на табор орать.

— Не ори мне тут! — рявкнул мужик в кепке. — Ты сначала убери своё хозяйство от трубы!

— Да кто тебе сказал, что это моё? — почти ласково ответил барон, но глаза у него потемнели. — Ты видел? Нет. Так не кричи.

— Тихо! — резко сказал Андрей.

Галдёшь прекратился не сразу, но приглох.

Жители остались гудеть у себя, зло, вполголоса, перебивая друг друга. Те из таборных, что выскочили вперёд, тоже отступили, но недалеко, продолжая огрызаться через плечо. Остальные так и держались возле машин, костров и барона.

Молоденькая цыганка осталась рядом с ним. Стояла чуть позади, молча, и смотрела уже не на жителей — на Андрея.

— Показывайте, где копали, — сказал Андрей.

Барон тут же развёл руками, возвращая на лицо терпеливую улыбку.

— Да что показывать, начальник? Колодец чуть подкопали, чтобы ходить проще было. После дождей размыло его немного.

— Показывайте, — повторил Андрей.

Лапин с Грековым остались сдерживать обе стороны, чтобы никто снова не полез ближе, чем надо. Саня двинулся за Андреем, оглядываясь по сторонам так, будто одновременно и шёл по делу, и считал, кто тут на кого первым кинется, если дать волю.

Они подошли к колодцу.

Крышка была на месте. Снаружи всё выглядело почти обычно: мокрая земля, следы сапог, грязь, размазанная колёсами и ногами. Внутри тоже с первого взгляда не было ничего такого, за что можно хвататься сразу.

— Вот, — сказал барон. — Сами смотрите. Где тут беда?

Андрей не ответил.

Присел, глянул вниз, потом поднялся и медленно пошёл дальше вдоль линии.

Земля рядом была слишком свежая. Не просто размокшая — недавно тронутая.

Чуть поодаль, у самого края стоянки, стоял грузовик. Слишком удачно. Почти боком. Будто его ставили не там, где удобно, а там, где надо что-то закрыть.

Рядом были навалены доски, старые мешки, тряпки, какой-то железный хлам.

Саня прищурился, посмотрел туда и негромко сказал:

— Слушай, а это у них тоже для удобства? А то больно уж аккуратно бардак лежит.

Андрей остановился.

— Машину отгоните, — сказал он.

Барон помолчал секунду.

— Зачем? Там ничего нет. Хлам один. Тряпки.

— Машину отгоните, — повторил Андрей.

Барон коротко выдохнул через нос. На мгновение посмотрел мимо Андрея — туда, где за его спиной стояли свои. Не резко. Почти лениво. Будто просто прикидывал, кого послать за ключами.

Но заминка вышла слишком явной. Саня это тоже уловил. Покосился на грузовик, потом на барона и пробормотал:

— Странно. За колодец он так не переживал.

Барон сделал вид, что не услышал.

— Сейчас скажу, — произнёс он наконец.

Он обернулся, крикнул что-то своим на цыганском. Один из мужиков нехотя двинулся к машине, но без всякой спешки, как человек, которому и не велели торопиться. Второй остался на месте. Пожилая цыганка нахмурилась и что-то быстро заговорила барону вполголоса.

Молоденькая всё это время молчала. Потом легко отделилась от остальных и пошла к Андрею. Не торопясь. Будто не влезать собиралась, а просто посмотреть поближе, что тут за шум из-за грязи и старого железа. Саня заметил её первым.

— Ну всё, — тихо сказал он. — Сейчас пойдёт тонкая дипломатия.

Андрей не обернулся.

Цыганка подошла почти вплотную и остановилась чуть сбоку, чтобы видеть его лицо.

Молодая. Лет двадцать, не больше. Черноволосая, с острым подбородком и слишком внимательными глазами для той лёгкой улыбки, что держалась у неё на губах. Яркая юбка была заляпана грязью по подолу, но её это, кажется, не смущало.

— Зачем вам туда смотреть, начальник? — спросила она почти весело. — Там правда тряпки одни.

Андрей перевёл на неё взгляд.

— Отойди.

— Да я не мешаю. — Она чуть склонила голову. — Просто думаю: люди шумят, вы злитесь, грязи тут по колено, а смотреть всё равно не на что.

Саня негромко хмыкнул:

— Это у вас семейное? Один говорит ничего нет, теперь вторая.

Цыганка посмотрела на него мельком и снова на Андрея. На Саню её взгляд будто не задержался вообще.

— Ты, начальник, лучше на людей смотри, — сказала она. — У людей всегда всё интереснее, чем в земле.

— Отойди, — повторил Андрей.

Улыбка у неё стала тоньше.

— А если я тебе и так скажу, кто врёт?

Саня оживился:

— Во. Пошёл новый жанр. Сейчас следствие можно будет вообще свернуть.

Андрей не двинулся с места.

За его спиной грузовик всё ещё стоял. Мужик, которому барон что-то крикнул, возился слишком медленно. Будто то ли искал ключи, то ли ждал, не отменят ли ему это неприятное поручение.

Андрей сказал, не повышая голоса:

— Барон.

Тот сразу повернулся.

— Да?

— Я долго ждать не люблю.

Барон развёл руками, уже без прежней уверенности:

— Так я ж не нарочно, начальник. Сейчас отгонят.

Молоденькая цыганка словно и не слышала этого. Всё так же стояла сбоку и смотрела на Андрея.