Звено судьбы: Вестник исхода

— Входим отсюда. Тарасов — правее от меня, шагов на десять-пятнадцать, не дальше. Котов — левее, но тоже в пределах голоса. Никто не рвётся вперёд. Никто не уходит один. Смотрите под ноги, по сторонам и на ветки. Если там что-то было, следы могли остаться не на земле.

— Если тело есть, как берём? — спросил Тарасов.

— Не берём, — сразу отрезал Скворцов. — Обозначаем место, никого не подпускаем, сами лишнего не трогаем. Меня зовёте сразу.

Котов перевёл взгляд с карты на него.

— А что именно ищем? Старое захоронение, свежак, следы волочения?

Скворцов осекает него.

— Тебе пока хватит искать то, что выбивается из леса. Всё остальное — не твоя забота.

Котов кивнул, но не отступил.

— Чтобы не путаться под ногами, лучше всё-таки понимать, на что смотреть в первую очередь.

Скворцов помолчал секунду.

— На то, чего там быть не должно. Примятая трава, свежий излом веток, земля, следы. Достаточно.

Котов чуть склонил голову, будто принял ответ и вернул взгляд на карту.

— Тогда, может, не у самой дороги заходить?

Скворцов повернул к нему голову.

— Что?

Котов ткнул пальцем не в точку, а чуть ниже, туда, где лесной край загибался к старой просеке.

— Если бы я что-то там оставлял, я бы не тащил это прямо от дороги. Слишком близко. Любая машина, грибники, пацаны. А вот отсюда удобнее. Сначала прикрытие деревьями, потом углубление. И выйти можно не обратно, а к просеке.

Тарасов глянул на карту.

— Есть смысл.

Скворцов нахмурился.

— Ты у нас уже и по таким местам специалист?

Котов не смутился.

— Нет. Просто прячут обычно не от дороги.

Скворцов смотрел на него несколько секунд.

Вот это ему не понравилось. Не сам совет — совет был дельный. Не понравилось, как быстро тот в него вошёл. Слишком естественно для человека, которого формально просто взяли осваиваться.

— Значит, ты бы отсюда пошёл? — спросил он.

— Я бы посмотрел оба захода, — спокойно ответил Котов. — Но начал бы ниже. Там и обзор хуже, и шанс выше, что не с дороги работали.

Тарасов ещё раз глянул на карту, потом на Скворцова.

— Если там пусто, пять минут потеряем. Если не пусто — наоборот.

Скворцов цыкнул сквозь зубы. Изначально он хотел заходить прямо от дороги: быстрее, прямее, без лишнего круга. Но в словах Котова была логика. Нехорошая именно тем, что логика была правильная.

Он ткнул карандашом в новый заход.

— Ладно. Высаживаемся здесь, у изгиба. Идём по нижнему краю и режем к просеке.

Посмотрел на Котова.

— Но, если это пустая прогулка, будешь потом сам объяснять, зачем мы делали крюк.

— Объясню, — спокойно сказал Котов.

Тарасов тихо хмыкнул.

Скворцов снова уткнулся в карту.

— Ещё раз. Никто не расходится. Голос держим. Фонари — только по команде, если совсем прижмёт. До этого глазами. Под ноги смотрите внимательно.

— Понял, — сказал Тарасов.

— Понял, — отозвался Котов.

Машина пошла уже не по основной дороге, а по разбитой колее, уходящей к лесу. Колёса сразу заскрипели по мокрой глине и прелым листьям. По обеим сторонам встали деревья. Свет фар выхватывал куски стволов, кусты, поваленную ограду, тёмные ямы между корней. Всё вокруг выглядело так, будто город кончился не сзади, а сразу по сторонам машины.

Скворцов сложил карту.

— С этого места головы включили.

Больше никто не говорил. Только мотор гудел тише, да дворники продолжали свой размеренный, раздражающий ход. Когда впереди показался изгиб лесной дороги, водитель сбросил скорость.

— Здесь? — спросил он.

Скворцов сверился с картой, потом коротко кивнул.

— Здесь. Стой.

Машина дёрнулась и замерла.

Скворцов открыл дверь первым. Сырой воздух сразу ударил в лицо запахом мокрой земли, листвы и лесной гнили. Он выбрался наружу, осмотрел край дороги, потом перевёл взгляд туда, куда Котов предлагал увести заход.

Тёмный лес стоял тихо.

Слишком тихо.

Скворцов захлопнул дверь и коротко бросил:

— Пошли. И смотрим в оба.

Под ногами чавкала размокшая земля, скользили прелые листья, ветки тянулись в лицо сырыми холодными пальцами. Дорога осталась за спиной уже через несколько шагов. Свет от машины ещё держался между стволами тусклой полосой, но быстро ослаб, распался на отдельные блики и исчез совсем.

Скворцов шёл первым. Тарасов держался правее, как и было велено. Котов — левее, чуть позади. Шли медленно, почти без слов, слушая не только лес, но и друг друга: как ломается ветка, как скользит сапог, как кто-то задержал дыхание перед тем, как сделать следующий шаг.

Первым остановился Скворцов. Наклонился, провёл лучом фонаря по земле, но не включил его сразу, а лишь на секунду прикрыл ладонью стекло, чтобы свет не ударил далеко.

— Сюда, — тихо сказал он.

Котов подошёл ближе.

На земле, среди листьев и чёрной влажной травы, тянулась полоса примятости. Не явная тропа, не след волочения — скорее место, где кто-то тяжёлый прошёл не один раз и не вчера, но и не настолько давно, чтобы всё затянуло обратно.

Через минуту стало ясно, что место и правда удобное. Не с дороги, не на прямом глазке. Сухая, если так можно было назвать этот участок, кромка перед болотистой просадкой. Несколько старых сосен, между ними прогал, дальше — кустарник и тёмная жижа, в которую без нужды никто не полезет.

Скворцов остановился снова. Повернулся медленно, оглядывая пространство, будто пытался увидеть его не таким, каким оно было сейчас, а таким, каким оно должно было лечь на его схему.

Здесь. Логика выводила именно сюда.

Он чувствовал это почти физически — как чувствуют перекос в двери или фальшь в голосе. Место подходило слишком хорошо. И именно поэтому тишина в нём начинала раздражать.

— Расходимся не дальше чем на десять шагов, — сказал он тихо. — Смотрим землю, корни, кусты. Без самодеятельности.

Фонари включили уже открыто.

Свет резал лес кусками. Белая кора. Чёрный ствол. Мокрая трава. Ржавая банка у корня. Обрывок старой верёвки. Листва, в которой всё казалось подозрительным до тех пор, пока не оказывалось мусором, гнилью или звериным следом.

Скворцов шёл по прогалу медленно, почти по шажку. Один раз присел, тронул землю пальцами. В другом месте ковырнул носком сапога рыхлый верхний слой, но под ним была всё та же тёмная, сырая почва, не недавно вскрытая, не свежая.

Слева Котов остановился у двух молодых берёзок.

— Здесь ветки ломали, — сказал он негромко.

Скворцов подошёл.

Сначала хотел отмахнуться — в лесу всё ломается. Но нет. Один излом был свежий уже не по зелени, а по сухости: не сегодняшний, не утренний, но и не летний. Человеческая высота. И рядом, на влажной земле, — смазанное пятно, которое могло быть и следом сапога, и просто продавленным куском глины.

— Дальше смотри, — коротко сказал он.

Котов кивнул и полез взглядом ниже, в кусты.

Тарасов за их спинами буркнул:

— Если здесь что-то и было, то давно.

— Или не здесь, — отрезал Скворцов.

Он снова выпрямился и посмотрел вокруг.

Ничего. Только лес. Сырой, пустой и от этого всё более неправильный.

Тарасов остановился у поваленной сосны, осветил корни, выпрямился.

— Пусто.

Скворцов не ответил.

Котов стоял чуть левее, у края низины, и тоже осматривался, уже не с тем новичковым рвением, с каким люди обычно ищут слишком быстро, а внимательнее, осторожнее. Он повёл лучом вдоль кустов, потом опустил фонарь.

— Если что-то и было, — сказал он негромко, — то не в центре.

Скворцов резко повернул голову.

— А где, по-твоему?

Котов не смутился.

— Я бы смотрел край. Вот здесь, — он указал влево, вдоль линии кустарника, — и дальше к просеке. Если отсюда заходили, то держались бы не открытого места.

Тарасов тоже глянул туда.

— Логично.

Скворцов зло выдохнул через нос. Это уже начинало его бесить. Не сам Котов. То, что его слова снова ложились туда, где и у самого Скворцова было сомнение. Он ещё раз медленно оглядел место. Точка была верной. Он чувствовал это.

— Ладно, — сказал он. — Ещё раз проходим здесь и здесь.

Он махнул фонарём сначала вдоль кустарника, потом в сторону просеки.

— Берём дугой. Если и там пусто — возвращаемся к машине.

Они снова двинулись.

Теперь шли плотнее, уже без прежней осторожной разведки, а с той злой собранностью, которая приходит, когда место слишком долго не отдаёт ответ. Под ногами чавкала размокшая земля, ветки били по рукавам, фонари выхватывали из темноты мокрые листья, корни, чёрные ямы между кустами. Скворцов держал середину, ведя группу сначала вдоль низины, потом чуть вверх, к редеющей полосе деревьев, за которой уже угадывалась просека.

Позади хрустнула ветка.

Скворцов обернулся мгновенно.

— Тише.

— Это не я, — сразу сказал Тарасов.

Котов ничего не ответил.

Скворцов посветил назад. Луч скользнул по сырой земле, по кустам, по молодым берёзкам.

Пусто.

— Не растягиваться, — бросил он.

Они двинулись дальше.

Котов успел сделать ещё два шага.

Потом что-то тяжёлое и жёсткое ударило его сбоку в голову — коротко, точно, с такой силой, что свет фонаря сразу разлетелся белым пятном. Земля рванулась навстречу. В глазах вспыхнуло, потом всё смешалось: мокрые листья, чёрные корни, стволы, чья-то тень между деревьями. Он ещё успел понять, что падает. И всё провалилось в темноту.

Ноябрь 1998 год.

Андрей перевернул страницу.

Дальше шёл уже не живой рассказ, а сухой порядок протоколов. Допрос Котова оказался коротким: удар по голове, потеря сознания, нападавшего не видел, после падения ничего не помнит до момента, когда его нашли.

Следом — сводный рапорт.

Первая группа на своей точке обнаружила тело. Давность смерти была такой, что опознать человека на месте оказалось невозможно: сильное разложение, лицо и мягкие ткани изменены настолько, что судить можно было только по общим приметам. Грудная клетка вскрыта. Один из внутренних органов отсутствовал.

На оформление места и первичный осмотр ушло несколько часов. Когда стало ясно, что вторая группа к ночи не вернулась, в отдел передали сообщение, но Хромов распорядился ждать до утра: в темноте искать людей в лесу вслепую было поздно и опасно.

Утром, когда Скворцов, Тарасов и Котов так и не вернулись, первая группа получила приказ снова выдвинуться — уже к лесному участку второй группы.

У лесной дороги в 7:45 нашли машину второй группы. Водитель лежал рядом. Мёртвый. Причина смерти — тяжёлая черепно-мозговая травма, пролом костей черепа. Тарасова нашли в нескольких метрах от Скворцова. У него были те же повреждения головы. Самого Скворцова нашли в глубине лесного участка, неподалёку от просеки. Мёртвого. Именно у него грудная клетка была вскрыта, и один из внутренних органов отсутствовал.

Котова нашли живым.

Андрей перелистнул лист и наткнулся на медицинское заключение. Травма головы у Котова была схожей по характеру с теми, что получили водитель и Тарасов. Разница оказалась в считаных миллиметрах и, по сути, в случайности: удар пришёлся чуть иначе, чем должен был. Внизу сухим врачебным языком было сказано то, что в обычной речи звучало бы проще и страшнее — выжил чудом.

Андрей перевернул ещё лист.

Фотографии он просмотрел быстро. Слишком быстро, чтобы вглядываться, но достаточно, чтобы потом уже не забыть. Он откинулся на спинку стула и на несколько секунд закрыл глаза. Но какая-то мелкая нестыковка всё равно не отпускала.

Андрей открыл глаза, посмотрел на папку, потом протянул руку к телефону.

Дежурка ответила не сразу.

— Веру позови, — сказал он.

Пауза.

— Скажи, пусть зайдёт ко мне на минуту.

Он положил трубку и снова посмотрел на раскрытое дело.

Вера вошла тихо и дверь за собой прикрыла осторожнее, чем обычно.

Кабинет всё так же освещала одна настольная лампа. Жёлтый свет лежал на папке, на краю стола, на нескольких фотографиях, которые Андрей так и не убрал обратно. Всё остальное тонуло в полумраке. За окном давно стемнело. В отделе остались только дежурные, и от этого кабинет казался ещё тише — будто весь мир сжался до стола, лампы и старого дела между ними.

Вера остановилась напротив, посмотрела на папку и едва заметно качнула головой.

— Всё-таки полез.

Андрей устало усмехнулся.

— Полез.

Она подошла ближе и не сразу села. Сначала перевела взгляд на фотографии, потом на него.

— Что тебе здесь не даёт покоя?

Андрей подвинул к ней папку.

— Мелочи.

Помолчал.

— Самые поганые.

Вера наконец села. Лампа высветила её лицо сбоку — усталое, чуть бледное, с внимательным прищуром.

— Спрашивай.

Андрей провёл пальцем по открытому листу.

— Кабанов. Что с ним стало после того, как нашли Скворцова?

Вера не удивилась вопросу. Будто сама ждала, что он начнёт именно отсюда.

— Уволился практически сразу, — сказала она тихо. — Потянул немного и ушёл.

— Сломался?

— А ты бы не сломался? — так же тихо ответила она. Потом добавила: — После смерти Скворцова ему пытались вернуть это дело. Ему поставили выбор либо берёшь, либо в отставку. Он выбрал отставку.

Андрей кивнул и помолчал.

В кабинете было так тихо, что где-то далеко, в стороне дежурки, коротко звякнул телефон и почти сразу смолк.

— А у Скворцова с Хромовым? — спросил он. — Что у них на самом деле было?

Вера чуть усмехнулась, но без радости.

— Как есть и было. Старые приятели, не поделили место начальника. Вот и Скворцов и окрысилися на Хромова. Тот считал, что он лучше подходил на место руководителя.

— Только из-за этого?

— Для таких людей этого уже хватает, — сказала она. — Один стал наверху, второй так и остался тащить всё на себе.

Она чуть помолчала.

— И время тогда было гнилое. Страну лихорадило, денег не было. За место держались зубами, особенно если пахло повышением.

Вера опустила взгляд в папку.

— В такие годы из-за должности не просто ссорятся.

Андрей хотел спросить что-то ещё, но Вера вдруг замолчала.

Её взгляд зацепился за одну из фотографий. Она подтянула снимок ближе к лампе, наклонилась, прищурилась.

— Подожди.

Андрей поднял глаза.

— Что?

Вера молча ткнула ногтем в угол снимка.

— Посмотри на время. На снимке, почти у самого края, настенные часы.

Он придвинулся ближе.

— Пять пятьдесят восемь, — тихо сказал Андрей.

Вера не сразу ответила. Всё ещё смотрела на фотографию.

— Да, но это фото было сделано утром.

— Ну, может, часы просто завести забыли?

Она быстро взяла другой снимок, подтянула к свету.

— Как и здесь...

Палец скользнул по бумаге.

— И вот здесь.

На второй фотографии часы были видны хуже, почти в тени, но положение стрелок всё равно читалось. Часовая явно указывала почти на шесть.

Вера медленно подняла голову.

— У всех жертв, с которыми я тогда помогала оформлять бумаги, время так или иначе цеплялось за это. Пять пятьдесят восемь. Почти шесть.

Она помедлила.

— У Скворцова на наручных тоже было пять пятьдесят восемь. Посмотри на медэкспертизу Скворцова. Время установления смерти шесть утра.

Вера сделала короткую паузу и решилась спросить:

— А в деле о самоубийстве... ты на часы не обратил внимания?

— На удивление, часов не было в квартире, — сказал он.

Теперь уже Вера подняла на него глаза.

— Совсем?

— Совсем.

Он чуть помедлил.

— Был только запах.

— Какой?

— Непонятный. Сначала думал — показалось. Потом начал раздражать. Что-то вроде...

Он сморщился, будто снова почувствовал его.

— Серы.

Вера застыла. Не картинно, не театрально — просто на секунду перестала шевелиться.

— Выездные группы тоже иногда говорили про запах серы, когда осматривали тела, — сказала она почти шёпотом.

Андрей криво усмехнулся.

— И ты хочешь сказать, что демоны убивают? В Америке любят всю эту мистику, связывать запах серы с демонами.

Вера отвела взгляд, не ответив.

Андрей тут же отмахнулся:

— Бред.

Но слово прозвучало в кабинете слишком резко. Почти неуместно.

Он перевернул ещё один лист.

— А Котов? Его раны…

Вера кивнула, будто знала, что он до этого дойдёт.

— Практически не совместимы с жизнью, — тихо сказала она, не дав ему договорить.

— То есть?

— То есть удар должен был его убить. Почти наверняка.

Она чуть повела пальцами, будто показывала расстояние.

— Там разница была смешная. Буквально чуть-чуть.

Андрей внимательно посмотрел на неё.

Вера слабо усмехнулась — устало, почти виновато.

— Даже если он и родился в рубашке. Люди с такими ранами если и выживают, то стопроцентно впадают в кому на несколько лет. А тут словно без потусторонней силы не обошлось.

Он откинулся на спинку стула и несколько секунд молчал. Лампа потрескивала. За окном была уже полная темнота. Кабинет и правда стал похож не на рабочее место, а на угол, где ночью шёпотом рассказывают то, чего сами боятся.

Андрей посмотрел на папку, потом на Веру. Он загибал пальцы не спеша, почти машинально.

— Часы везде встают на пять пятьдесят восемь.

Загнул первый палец.

— Запах серы.

Второй.

— Какая-то мразь, которая ведёт людей по узору.

Третий.

— И Котов, который выжил там, где без потусторонней силы не обошлось.

Он опустил руку и покачал головой.

— Красиво складывается. Даже слишком.

Вера ничего не сказала. И вот это молчание ему не понравилось сильнее всего. Он резко захлопнул папку.

— Нет, это уже пошла чушь. Ночная, красивая, удобная чушь. Дело Мотылька, старая бойня, у всех поехала память — вот и начинают липнуть друг к другу часы, запахи, ангелы, демоны и прочая дрянь.

Вера смотрела на него спокойно. Слишком спокойно.

— Может быть, — сказала она тихо.

Андрей ничего не ответил сразу. Только выдохнул и опустил плечи, будто всё это время держал их слишком высоко сам того не замечая. Несколько секунд он молча смотрел на закрытую папку, потом устало провёл ладонью по лицу.

— Нет, — сказал он уже тише. — Хватит на сегодня.

Он поднял глаза на Веру и слабо, почти виновато усмехнулся.

— Спасибо, что помогла.

Она ничего не сказала, только смотрела на него всё так же внимательно.

— Надо просто заканчивать и расходиться. Тебе ещё дежурить, а мне — домой. Хоть немного отдохнуть.

Вера едва заметно кивнула.

— Всё, больше не держу. Иди работай.

Потом, уже совсем спокойно:

— И спасибо ещё раз.

Она поднялась.

— И ты не засиживайся, — сказала она тихо.

— Постараюсь.

Вера закрыла за собой дверь тихо, почти без щелчка. Секунду постояла в полутёмном коридоре, не двигаясь. За спиной остался жёлтый свет из-под двери кабинета, впереди тянулся знакомый служебный полумрак.

Надо было идти обратно на пост. Она даже сделала шаг в ту сторону. Потом остановилась. Воздуха вдруг стало мало. Не так, как бывает от бега или духоты. Иначе. Будто что-то сжалось внутри грудной клетки — не больно, но жёстко, и каждый вдох стал слишком коротким. Вера опустила голову, стараясь дышать ровнее, и только тогда поняла, что пальцы у неё дрожат.

— Господи... — едва слышно выдохнула она и тут же зло сжала губы.

Не хватало ещё сейчас начать шептать в коридоре, как впечатлительная девчонка.

Она быстро пошла вперёд — не к дежурке, а к умывальнику.

Лампочка под потолком там горела тусклая, с желтоватым налётом по стеклу. Белая раковина была старая, со щербиной на краю. Над ней висело мутное зеркало, в котором лицо всегда казалось чужим и уставшим сильнее, чем на самом деле.

Убедившись, что в умывальнике она одна, Вера вцепилась обеими руками в край раковины и наклонилась ниже. Сначала просто стояла так, глядя в белый фарфор. Потом открыла воду. Струя ударила слишком громко. В пустом умывальнике этот звук показался почти неприличным.

Только теперь она поняла, что почти не дышит. Воздух входил короткими, сбитыми глотками, будто грудную клетку изнутри стянули ремнём. Она сделала глубокий вдох — жадный, неровный, почти судорожный, словно только сейчас вспомнила, что вообще должна дышать. Но воздуха не хватило. Тогда она втянула его снова, ещё глубже, ещё быстрее, уже не контролируя это до конца, просто пытаясь надышаться после той внутренней паузы, в которую сама не заметила, как провалилась.

— Нет, — прошептала она, не поднимая головы. — Нет…

Это было сказано не делу, не памяти, не самой себе даже — чему-то другому, что она не хотела впускать в слова.

Она заставила себя выпрямиться и посмотрела в зеркало. Лицо побледнело. У виска прилипла влажная прядь. Глаза были слишком ясные — так бывает не после испуга, а когда старый страх вдруг встаёт внутри целиком, уже без тумана.

Потом глубоко вдохнула, плеснула себе водой в лицо и, когда подняла голову снова, выражение уже стало другим. Собранным. Почти обычным.

Вера закрыла кран и несколько секунд просто слушала, как вода уходит в трубу.

Нужно было возвращаться. Сесть на пост. Взять журнал. Сказать что-нибудь дежурному обычным голосом. Сделать вид, что ничего не случилось. Она уже выпрямилась окончательно, когда ладонь сама легла на край раковины снова — будто тело ещё не было уверено, что выдержит. Вера поправила волосы, отступила от раковины.

— Это не бред, — сказала она едва слышно.