Звено судьбы: Вестник исхода

Глава 5 "Изолятор"

Ночь не принесла отдыха. Андрей лег ещё до полуночи, по привычке решив, что усталость сама выключит голову, как выключает свет в пустом кабинете. Но сон не шёл. Он лежал на спине, потом на боку, потом снова перевернулся, сбивая простыню ногами, и каждый раз ему казалось, что ещё немного — и сознание провалится. Не проваливалось.

В квартире было тихо. Слишком тихо для такой ночи. За окном изредка шуршали по мокрой дороге редкие машины. На кухне еле слышно тикали часы. Обычные звуки обычной ночи. Но в голове всё равно стоял табор — грязь, сырой воздух, шум голосов, барон, свежевскрытая земля, шланг, уходящий в сторону стоянки.

И её лицо.

Не тогда, когда она улыбалась, тянула время и смотрела на него с тем лёгким, почти наглым интересом, который ещё можно было списать на игру. А потом. Когда улыбка ушла. Когда она вдруг побледнела, уставилась ему в глаза так, будто увидела за ними не человека, а что-то, чего видеть не хотела.

Он закрыл глаза. Сразу всплыло не лицо, а голос.

«За тобой не ночь ходит».

Андрей резко открыл глаза и уставился в потолок.

— Бред, — сказал он вслух.

Слово прозвучало глухо. Квартира его не поддержала.

Он сел на край кровати, чувствуя, как поднимается злость — не на неё даже, а на себя. Мало ли что несут люди, когда хотят напугать, отвлечь, выторговать себе выход. Он таких видел десятки. Но здесь было другое. Она попала не в суеверие и не в усталость. Она попала туда, о чём не знал никто.

Сны.

Не сами картинки — вода, огонь, чьи-то лица, которых не вспомнишь наяву. А то чувство, что оставалось после них. Будто он всё время не успевает. Будто где-то уже что-то началось без него.

Он встал с кровати и пошёл на кухню. Пол под ногами был прохладный. На кухне он не стал включать верхний свет, только щёлкнул маленькой лампочкой над столом. Жёлтый круг лёг на клеёнку, пустую кружку, пачку сигарет и лежащие у стены бумаги. В полутьме всё остальное будто отступило.

Андрей налил себе воды из-под крана. Выпил половину стакана, потом поставил его и долго стоял, упершись ладонями в край стола.

Перед глазами снова всплыло: грязь под сапогами, грузовик, отъезжающий в сторону, шланг, свежая врезка. И она рядом, слишком близко, не сводит с него глаз.

«Ты не первый раз туда ходишь».

Вот это и было хуже всего. Не сама угроза. Не «старое время». А то, как точно она попала в самую середину. Раз в год. Может, в полгода. Она сказала это так, будто не угадывала, а просто видела.

Он потянулся к пачке сигарет, выщелкнул одну, покрутил в пальцах. Потом, не прикуривая, положил обратно.

Либо она ткнула в больное случайно. Либо знала что-то конкретное. Третьего не дано.

Он сел за стол и попробовал разобрать всё по частям, как дело.

Первое: она молода.

Второе: хотела отвлечь.

Третье: видела, что он устал и дёрганый.

Четвёртое: могла попасть в общие вещи.

Логично.

Андрей кивнул сам себе и тут же почувствовал, что не убедил даже этим кивком.

Потому что было ещё пятое: она испугалась. По-настоящему.

Не играла. Не ломала комедию. Не тянула время. В какой-то момент с неё будто сдёрнули чужое лицо, и осталась молодая девка, которой самой стало страшно от того, что она только что сказала.

Он откинулся на спинку стула и закрыл глаза.

Вместо кухни сразу пришёл не табор, а вода. Чёрная, тяжёлая. Потом — короткий обрывок огня. Такого яркого, что он почти почувствовал сухой жар на лице. Потом всё исчезло, оставив только знакомое внутреннее сжатие: поздно.

Андрей открыл глаза и выругался вполголоса.

Нет. Хватит.

Утром он пойдёт к ней и вытянет всё, что она знает. Или всё, что думает, будто знает.

Андрей ещё какое-то время пролежал с открытыми глазами, слушая, как за окном понемногу оживает город. В какой-то момент стало ясно, что дальше валяться в постели бессмысленно. Сон не придёт. А если и придёт, то только под самое утро, липкий и тяжёлый, после которого голова будет ещё хуже.

Он поднялся, умылся холодной водой, оделся почти машинально и, не завтракая, вышел из квартиры.

На улице было неожиданно хорошо.

Утро выдалось тёплым, ясным, с тем мягким весенним светом, который не бьёт в глаза, а просто ложится на дома, на деревья, на асфальт, будто за ночь кто-то снял с города серую зимнюю пыль. Лужи ещё не высохли после вчерашней сырости, но теперь в них уже лежало чистое небо. Воздух был свежий, лёгкий, с едва заметным запахом влажной земли и молодой листвы.

После бессонной ночи это утро почти издевательски нормальным. Будто мир вокруг решил напомнить: ничего не случилось, живи как жил, иди на работу, пей кофе, открывай папки, слушай дежурный трёп.

Он мог бы поехать. Машину брать не хотелось. Слишком тесно было бы сейчас сидеть за рулём, слишком удобно для лишних мыслей. Пешком было проще. Пока идёшь — хотя бы есть ощущение, что тело занято делом.

К изолятору он подошёл без пяти семь.

Старое здание стояло в стороне от оживающих улиц, серое, с облупившейся штукатуркой у цоколя и тяжёлой дверью, которую открывали чаще по привычке, чем по желанию. Здесь даже утренний свет выглядел бледнее, чем в городе. Воздух у входа пах холодным камнем, влажным железом и чем-то застоявшимся, как в помещениях, где окна открывают редко и ненадолго.

Дежурный на входе сначала посмотрел на него с недоумением — слишком рано для обычного визита, — потом узнал и поднялся.

— Андрей Игоревич? — спросил он. — Рановато.

— Знаю, — сказал Андрей. — Мне нужна вчерашняя задержанная.

Дежурный бросил быстрый взгляд на настенные часы, потом на журнал.

Тот помедлил ровно секунду, будто хотел спросить, нельзя ли подождать хотя бы до восьми, но передумал.

— Сейчас проведём.

Дежурный подтянул к себе журнал посещений, раскрыл на свежей странице и подвинул его к Андрею.

Тот машинально взял ручку. В журнале, как и положено, шло всё по порядку: кто пришёл, к кому, время входа, время выхода, подпись. Андрей быстро пробежал глазами графы и уже хотел расписаться, как взгляд зацепился за фамилию в строке задержанной.

Баранова Аза Тимофеевна.

Он на секунду задержал ручку над бумагой.

— Её так зовут? — спросил он, не поднимая головы.

— Да, — ответил дежурный. — Вчерашняя. Из табора.

Андрей поставил подпись, отметил время входа и вернул ручку.

Внутри изолятора было прохладно и сыро. Коридор тянулся узкой полосой между побелёнными стенами, местами серыми от старых потёков. Пахло хлоркой, железом и плохо выветренной ночью. Где-то лязгнула задвижка, потом другая. Шаги здесь сразу становились громче, чем должны были быть, а любой голос звучал так, будто его заставили говорить тише.

Андрей шёл за дежурным молча, глядя себе под ноги и чувствуя, как вместе с этим холодным казённым воздухом внутри снова собирается вчерашняя злость — уже не бессонная, ночная, а сухая, сосредоточенная. Сейчас всё должно было стать проще. Либо она и правда знала что-то, чего знать не могла, либо за её словами не было ничего, кроме удачно брошенного камня в темноту.

Дежурный остановился у двери камеры, откинул заслонку и заглянул внутрь.

— Баранова, подъём.

Ответа не было.

Он постучал сильнее.

— Подъём, говорю.

В камере что-то шевельнулось. Послышался сонный, невнятный звук — то ли вздох, то ли ругательство сквозь подушку.

Дежурный покосился на Андрея, будто извиняясь за эту бытовую неловкость, и уже громче бросил:

— Вставай. К тебе пришли.

Теперь в камере послышалось движение: шорох одеяла, быстрые шаги босых ног по полу, короткая заминка. Потом внутри стало тихо.

Дежурный отпер дверь и распахнул её.

Андрей увидел Азу.

Она действительно только что проснулась. Волосы сбились, лицо было ещё сонным, без вчерашнего выражения, без той уличной игры, которую она держала в таборе. В утреннем свете, падавшем из коридора, она казалась моложе, чем запомнилась ему вчера, и на мгновение особенно ясно стало видно, что это не «цыганка с пустыря», не голос из грязи и крика, а просто очень молодая девушка, которую выдернули из тяжёлого сна в холодное казённое утро.

Но стоило ей поднять на него глаза, как сон с лица сошёл почти сразу.

Она его узнала. И в этом взгляде — ещё мутном после сна, но уже настороженном — Андрей успел поймать сразу две вещи: испуг и понимание, зачем он пришёл.

— Выводим? — спросил дежурный.

Андрей не сразу ответил. Несколько секунд смотрел на неё, будто сверяя утреннее, сонное лицо с той, что стояла перед ним вчера на сыром краю табора и вдруг побледнела, заглянув ему в глаза.

— Да, — сказал он наконец. — Выводите.

Дежурный жестом велел ей выйти.

Аза на секунду задержалась в дверях, будто ещё надеялась, что всё это можно как-то отложить, переждать, вернуть обратно в утро, где она просто спала в тесной камере и никто не стоял у порога с таким лицом. Но потом всё-таки шагнула в коридор.

— Сюда, — коротко сказал дежурный.

Они пошли по коридору втроём. Андрей — чуть позади, молча. Аза — впереди, уже собраннее, чем минуту назад, но всё ещё с той утренней уязвимостью, которую не успела спрятать. Дежурный довёл их до небольшой комнаты для допросов в этом же изоляторе, отпер дверь и посторонился.

Комната была тесная, казённая, без всего лишнего: стол, два стула, облупившаяся стена, мутное окно под самым потолком, через которое пробивался уже по-настоящему утренний свет. В этом свете всё выглядело слишком простым и неуютным — место, где слова быстро теряют всякую лишнюю красоту и остаются только в своей сути.

Андрей вошёл последним, бросил взгляд на стол и сел так, чтобы видеть дверь и её лицо. Аза осторожно устроилась напротив, не сразу, будто даже сейчас не была уверена, что её действительно собираются просто слушать, а не ломать через протокол и угрозы.

Дежурный остался в дверях, ожидая указаний.

— Оставьте нас, — сказал Андрей. — Если понадобится, позову.

Тот коротко кивнул, вышел и прикрыл за собой дверь.

Они остались одни.

Несколько секунд в комнате стояла тишина. Утренний свет ложился на край стола, на её руки, на его плечо. Андрей смотрел на неё молча, уже без вчерашнего шума вокруг, без толпы, без барона, без грязи и раскопа. Теперь между ними не было ничего, кроме этой комнаты и того, с чем каждый из них сюда пришёл.

Он чуть подался вперёд, сцепил пальцы на столе и сказал ровно, без нажима, но так, что отступать после этой фразы было уже некуда:

— Ну что, Аза Тимофеевна… теперь давай поговорим наедине.

Аза не сразу ответила.

Сначала только посмотрела на него — насторожённо, уже без сна, но ещё и без той показной дерзости, с какой держалась вчера на пустыре. Здесь ей некуда было отступать в толпу, не за чью спину было встать, не за что было спрятать взгляд. Комната была слишком маленькой, утро слишком тихим, а Андрей сидел напротив так, будто и сам устал от всех обходных путей.

Она опустила глаза на свои руки, сцепленные на краю стола, потом снова подняла взгляд.

— А разве вчера не поговорили? — спросила она, и голос её прозвучал хрипловато после сна.

— Вчера вокруг нас было слишком много лишних, — ответил Андрей. — И ты слишком старалась говорить так, чтобы тебя слышали все, кроме меня.

Она чуть дёрнула плечом.

— Я и так сказала лишнего.

— Вот об этом и поговорим.

Андрей сделал короткую паузу, не отрывая от неё взгляда.

— Начнём с того: что именно ты вчера такого во мне разглядела?

Аза сразу напряглась. Это было видно по тому, как пальцы её сцепились крепче, как взгляд метнулся к мутному окну под потолком и сразу вернулся обратно, будто выхода всё равно не было.

— Не знаю, как это сказать, — пробормотала она.

— Скажи так, как умеешь.

— А если я не умею?

— Тогда начни с того, откуда вообще взялись эти слова, — ровно сказал Андрей. — Про ночь. Про старое время. Про сны. Ты ведь не наугад это бросила.

Аза вскинула на него глаза. Теперь в них уже не было сна. Только настороженность и тот самый страх, который он заметил ещё вчера на пустыре — только здесь, в тишине, без толпы и грязи, он выглядел чище и сильнее. Там, среди шума, она ещё могла делать вид, что играет. Здесь не получалось. Наедине смотреть на него ей, похоже, было даже тяжелее.

— Ты понимаешь, где сидишь? — спросил он уже жёстче. — И почему?

— Понимаю.

— Тогда давай без игры. Ты вчера угрожала сотруднику при исполнении. На месте была незаконная врезка в трубу. Табор ваш и без того сидит на чужой земле. Мне достаточно захотеть, и всё это пойдёт дальше уже не как шум на пустыре, а как нормальное дело. Для тебя. Для твоего отца. Для всех.

Он выдержал паузу и добавил ровнее:

— И всё равно я сижу здесь и спрашиваю не про трубу. Не про раскоп. Не про табор. А про тебя. Как думаешь, почему?

Аза побледнела ещё заметнее.

Она, похоже, и сама уже это понимала. Именно это, а не угрозы, делало разговор по-настоящему опасным.

— Потому что ты сам хочешь это знать, — сказала она тихо.

— Хочу, — не стал спорить Андрей.

На секунду ему показалось, что она снова попробует уйти в молчание. Но вместо этого Аза резко выдохнула, будто решилась не на признание даже, а на шаг в холодную воду.

— Я не хотела тебе этого говорить вчера, — сказала она.

— Но сказала.

— Потому что увидела.

— Что именно?

— Ты думаешь, я это придумала? — она вскинула на него взгляд, уже почти злой. — Думаешь, мне больше заняться было нечем, кроме как перед всеми лезть к тебе с этой дурью?

— Я думаю, ты вчера тянула время, — спокойно сказал он. — А потом вдруг сама испугалась того, что сказала. Вот это мне и не нравится.

Она отвела глаза.

Попал.

— Что ты увидела? — повторил он.

Аза провела языком по пересохшим губам.

— Не картинку, — сказала она наконец. — Я не так это… не как во сне. Не как люди думают. Просто иногда смотришь на человека — и видно, что за ним что-то идёт. Или на нём что-то лежит. Не болезнь даже. Не беда обычная. След. Грязь. Что-то чужое.

Она говорила медленно, как человек, который сам по дороге к словам пытается понять, что именно говорит.

— У кого-то это слабое, — продолжила она. — У кого-то почти нет. У кого-то темно рядом, но это людское — злость, кровь, страх. А у тебя…

Она запнулась и подняла на него взгляд — всего на секунду. Этого хватило, чтобы Андрей увидел: ей действительно тяжело смотреть ему в глаза. Не от стыда. Не от допроса. От чего-то другого.

— У тебя это сильное, — сказала она еле слышно. — Вчера было видно сразу. А сейчас…

Она осеклась.

— Что сейчас? — спросил Андрей.

Аза сжала губы.

— Здесь хуже, — выговорила она почти нехотя. — Там люди были. Шум. Всё смешалось. А тут… тут оно будто чище стало.

В комнате стало очень тихо.

— Что именно оно?

Аза посмотрела ему прямо в глаза — и тут же отвела взгляд, словно долго выдерживать не могла.

— Я не знаю, как это назвать, чтобы ты не подумал, что я совсем дура.

— А ты назови. А я сам решу.

— За тобой идёт не просто тьма, — сказала она еле слышно. — Тьма у многих ходит. За тобой… старое. Как будто давнее зло.

Эта фраза легла между ними тяжело и почти сразу отозвалась в нём тем самым внутренним сжатием, которое он уже знал слишком хорошо. Но лицо удержал ровным.

Она снова посмотрела ему в глаза — и снова почти сразу отвела взгляд.

— Поздно, — сказала она тихо. — Всё время поздно. Будто ты идёшь за тем, что уже свершилось. Ты пытаешься это догнать, но не успеваешь.

Теперь уже молчал он. Аза заметила это и, похоже, поняла, что попала. Именно туда, куда вчера попала случайно — или не случайно, чёрт её разберёт.

— То, от чего ты всё ходишь кругами, а уйти не можешь.

— Хорошо, — сказал Андрей после паузы. — Допустим. Дальше что?

Аза молчала несколько секунд.

— Не могу. Я сказала, что вижу. А не что понимаю всё.

Он смотрел на неё уже холоднее.

— Мне нужно либо понять, что ты вчера несла, либо закончить этот разговор. Пока у меня выходит второе.

Он помолчал секунду, потом сказал уже жёстче:

— Не можешь объяснить — значит, сиди дальше. В суде будешь рассказывать и про угрозы, и про трубу, и про табор, и про то, что ты там «увидела». Может, кого-нибудь впечатлит.

На этот раз она побледнела заметно.

Не от его голоса даже — от того, что разговор действительно уходил туда, где уже не будет ни манёвра, ни отсрочки. Где её слова станут не странностью, а лишним грузом на собственную шею, на шею отца и всего табора.

— Подожди, — сказала она быстро.

Андрей ничего не ответил.

— Я не могу тебе это объяснить, — выговорила она уже почти зло, злясь и на него, и на себя. — Я бы объяснила, если бы умела. Но я знаю, кто может.

Андрей выдержал паузу.

— Вот как, — сказал он. — Значит, объяснить не можешь, но знаешь, к кому меня отправить.

— Да.

— Ты вчера сказала достаточно, чтобы я не спешил тебе доверять.

— Мне нет смысла тебя обманывать.

— Допустим. Кто?

Аза облизнула пересохшие губы.

— Я тебе скажу, но с условием, что ты меня отсюда выпустишь.

Андрей не обольщался. Надолго в изоляторе её бы всё равно не оставили — не тот случай. После допроса отпустили бы. Вопрос был не в этом. Вопрос был в том, что пойдёт за допросом дальше: оформит ли он вчерашнее по полной, прицепит ли угрозу сотруднику, потянет ли за собой табор, врезку, сопротивление, шум. Вот этим она сейчас и торговалась, сама, возможно, не до конца понимая точную цену. Андрей понял это сразу. И всё же решил согласиться. Не потому, что она его переиграла, а потому, что нужное ему было уже не здесь.