Сквозь жизнь, что не угаснет никогда

Он думал о том, что будет завтра в это время. Мысль об этом не вызывала в нём трепета. Сама по себе цифра не значила ничего. Важны были только действия, которые заполнят промежуток между сейчас и тем моментом, когда эта цифра обнулится. А чем их заполнить — вот единственный реальный вопрос. И, как он считал, каждый должен был найти на него свой ответ.

Когда стало совсем холодно, а звёзды на небе загорелись ярче городских огней, он наконец поднялся. Суставы слегка заныли от неподвижности. Он потянулся, разминая спину и шею, и ещё раз, уже в последний раз, окинул взглядом раскинувшийся внизу город, погружённый в синюю, предночную мглу. Затем развернулся и направился к тёмному проёму, ведущему вниз.

Спуск по заброшенному зданию в одиночестве был другим опытом. Без смеха и перешёптываний друзей каждый звук отдавался слабым эхом в пустых бетонных коробках этажей. Его кроссовки шуршали по мелкому битому стеклу и гравию на ступенях. Луч света от его телефона, который он включил, чтобы не споткнуться, выхватывал из темноты облупившуюся краску на стенах, груды строительного мусора, причудливые тени от обвалившихся конструкций. Воздух пах старой пылью и чем-то кислым — возможно, остатками чьего-то пикника. Он шёл не спеша, уверенно находя знакомые повороты, и через несколько минут его силуэт вынырнул из пролома в заборе на задворки здания.

Оказавшись на улице, он вдохнул прохладный, уже по-настоящему ночной воздух. Здесь, в районе старых складов, было почти безлюдно. Только одинокий уличный фонарь с трещащей лампой мигал через равные промежутки, отбрасывая на асфальт прыгающие тени. Он застегнул свою рубашку в клетку на одну пуговицу, засунул руки в карманы брюк и пошёл в сторону более оживлённых улиц.

Путь до его квартиры занимал около сорока минут пешком, и он предпочёл идти, а не ехать. Город в этот час был странным. С одной стороны, обычная вечерняя рутина: люди возвращались из кино или кафе, парочки гуляли, у подъездов курили соседи. Из открытых окон доносились звуки телевизоров, ссоры или смех. С другой стороны, везде чувствовалось лёгкое, едва уловимое напряжение. Взгляды людей, сами того не осознавая, чаще скользили по чёрным браслетам на своих запястьях и на запястьях прохожих. Разговоры затихали быстрее, чем обычно, а в паузах висела тяжёлая, невысказанная мысль. В витринах магазинов, где всё ещё горел свет, виднелись пустые полки — люди в последние дни скупали воду, консервы, батарейки, готовясь к неопределённости завтрашнего дня. На одном из перекрёстков он увидел, как молодая женщина, стоя у светофора, вдруг беспричинно расплакалась, а мужчина рядом растерянно пытался её обнять. Ной прошёл мимо, не замедляя шага.

Он шёл по тротуарам, мимо припаркованных машин, мимо всё ещё работающих круглосуточных магазинов, мимо бездомных собак, рыскающих у мусорных контейнеров. Он слышал звук своих шагов, ровное дыхание, отдалённый гул ночного города. Он видел всё это — эту последнюю, хрупкую нормальность, висящую на волоске. Он приближался к своему дому, к обычной пятиэтажке из силикатного кирпича, когда его путь лежал через маленький скверик. Там, на лавочке в тени старых клёнов, он на мгновение остановился, глядя на тёмные очертания спящих качелей на детской площадке.

И тогда, обращаясь не к кому-то конкретному, а скорее к ничего не подозревающей в своей обыденности картине мира, он тихо произнёс фразу:

«Завтра мы не узнаем ничего нового. Мы лишь увидим то, что было истиной всегда».

***

Наступил следующий день. К пяти часам вечера площадь Бейла уже не просто кипела — она была переполнена до состояния, когда отдельные люди сливались в единую, плотную, дышащую массу. Со стороны казалось, будто вся мостовая и плитка исчезли под сплошным слоем курток, капюшонов и поднятых к небу лиц. Людей были тысячи, может быть, десятки тысяч. Они заполнили не только саму площадь, но и прилегающие улицы, тротуары, ступени у зданий, даже какие-то строительные леса у одного из ремонтируемых фасадов. Давка была такой, что сдвинуться с места, даже если очень хотелось, уже не представлялось возможным. Просто стояли, тесно прижавшись друг к другу, плечом к плечу, спиной к спине.

Воздух над площадью гудел. Этот гул состоял из тысяч приглушённых разговоров, нервного смеха, плача детей и окриков тех, кто пытался найти в толпе своих. Пахло потом, парфюмом, пылью, поднятой с плитки, и сладковатым запахом жареного теста от ларьков, которые, как ни странно, ещё работали на окраинах площади. Солнце, уже клонящееся к закату, било в спины людям, стоящим лицом к мэрии и гигантскому экрану на ней. На экране, как и на всех устройствах, шёл обратный отсчёт, увеличенный в масштабе. Большие, чёткие цифры отображались там: 00:00:04:58.

Итан и Лили стояли примерно в тридцати метрах от центрального фонтана, у которого договаривались встретиться. Протиснуться туда сквозь стену людей они даже не пытались. Их зажало с двух сторон: сзади стоял плотный мужчина в кожаной куртке, который тяжело дышал, спереди же было две девушки, одна из которых непрерывно всхлипывала. Итан стоял, немного развернувшись к Лили боком, пытаясь хоть как-то прикрыть её от основного напора толпы. Их отношениям было всего две недели. Они не держались за руки — руки были заняты, чтобы удерживать равновесие в толпе. Но Итан чувствовал всё её тело, прижатое к его боку, каждый её вдох и выдох. Он то и дело наклонялся к её уху и говорил что-то вроде «Всё нормально» или «Держись», но слова терялись в общем гуле.

Лили была бледной. Она одной рукой вцепилась в рукав куртки Итана, а другой сжимала своё запястье с устройством, будто пытаясь спрятать его от самой себя. Она постоянно смотрела то на огромный экран на мэрии, то на свой маленький дисплей, сравнивая цифры, хотя они, конечно, были синхронизированы. Её глаза были широко раскрыты, в них читался чистый, неконтролируемый страх. Иногда она поднимала взгляд на Итана, ища в его лице подтверждения, что это не сон.

— Ты Логана видишь? — почти крикнула она ему в ухо, чтобы перекрыть шум.

Итан, приподнявшись на цыпочках, несмотря на то, что его и так подпирали со всех сторон, начал медленно водить взглядом по морю голов. Лица сливались в одно пятно: затылки, кепки, шапки, загорелые шеи. Он искал знакомую широкоплечую фигуру, причудливый пучок волос на макушке. Минуту он ничего не мог разглядеть, пока его взгляд не зацепился за высокого мужчину примерно в тридцати-тридцати пяти метрах левее, у края памятника. Это был Логан. Он стоял, прислонившись спиной к гранитному постаменту, что давало ему небольшую опору. Он тоже был зажат толпой, но, казалось, это его не особо беспокоило. Он смотрел не на экран, а куда-то поверх голов, и его лицо, насколько можно было разглядеть с такого расстояния, было сосредоточенным, но по-прежнему спокойным.

В тот момент, когда Итан его увидел, Логан, будто почувствовав взгляд, медленно повернул голову. Их глаза встретились через толпу. Логан не стал махать или кричать. Он просто коротко, почти незаметно кивнул. Мол, я здесь, вижу вас, держитесь. Итан в ответ тоже кивнул, ощущая странное облегчение от того, что они всё-таки нашли друг друга в этом хаосе, даже если добраться невозможно.

Протискиваться к нему не было ни малейшего смысла. Между ними была непроходимая стена из людей, и любая попытка сдвинуться с места вызвала бы волну раздражения и толчков. Да и смысла в этом уже не было: до Раскрытия оставалось меньше пяти минут. Они все были вместе, но при этом каждый равнялся один на один со своей судьбой, которую вот-вот должны были огласить. Толкучка вокруг стала ещё жестче, люди инстинктивно подавались вперёд, к экрану, хотя это ничего не меняло. Итан почувствовал, как капли пота стекают у него по виску, хотя вечер был уже прохладным. Он снова посмотрел на экран.

00:00:03:15.

Примерно за три минуты до окончания отсчёта на временной сцене, сооружённой у подножия мэрии, произошло движение. Из-за чёрного занавеса вышли сначала два крупных охранника в тёмных костюмах и с серьёзными лицами. Они осмотрели пространство перед сценой, где плотность толпы была особенно высокой, и отсалютовали кому-то невидимому. Затем на сцену вышел мужчина.

Он был одет в идеально сидящий тёмно-синий костюм, но без галстука. Белая рубашка была расстегнута на две верхние пуговицы. Ему было лет пятьдесят, с седеющими у висков тёмными волосами, аккуратно зачёсанными назад. Лицо его было знакомо многим по телевизионным дебатам последних месяцев — Аларик Вейн, бывший профессор социологии, а ныне самопровозглашённый «голос растерянного поколения». Он не был официальным лицом, не представлял власти. Он был просто публичным интеллектуалом, который после появления устройств стал ездить по городам и проводить «терапевтические митинги», пытаясь объяснить людям, что с ними происходит. Кто-то считал его шарлатаном, кто-то считал его единственным, кто говорит правду.

Он подошёл к микрофонам, установленным по краю сцены. Охранники встали по бокам, скрестив руки на груди. Гул на площади на секунду стих, сменившись напряжённым, выжидающим шипением. Все глаза теперь были прикованы к нему, а не к экрану с цифрами.

Аларик Вейн обвёл толпу медленным, тяжёлым взглядом. Он не улыбался.

— Братья и сёстры! — начал он, и его голос, усиленный мощными динамиками, разнёсся над площадью, заглушая последние разговоры. Голос был низким, хрипловатым от многолетнего говорения, но очень внятным. — Посмотрите друг на друга. Взгляните на соседа справа. На соседа слева. Видите эти чёрные полоски на всех запястьях? Видите?

Люди невольно, как по команде, взглянули на свои руки и вокруг.

— Полгода назад они появились. С неба упали, из земли выросли, чёрт его знает как. Нас скрутили, как скот на убой, и надели на нас эти… ошейники с таймером! Они сказали нам: «Ждите». И мы ждали, как дураки. Мы ходили на работу, платили налоги, смотрели сериалы, ругались из-за пустяков… а в это время на руке у каждого тикала бомба. Наша собственная, личная бомба! Нас лишили самого главного — неопределённости! — продолжал он, и его голос набрал силу. — Нам оставили только страх, страх завтрашнего дня, а завтра, оказывается, уже сегодня! Через три минуты мы все станем…

Он не подобрал подходящего слова и просто шагнул ближе к краю сцены, наклонившись к толпе.

— И знаете что? Это — величайший подарок! Да, вы слышали меня правильно. Подарок! Потому что теперь не будет места лжи. Никто не сможет говорить «у меня вся жизнь впереди», чтобы оправдать своё ничегонеделание. Никто не сможет откладывать жизнь на потом. Потому что «потом» теперь имеет точную дату! Его можно пощупать глазами! Они думали, что сломают нас! Что мы сожрём друг друга в панике, когда увидим цифры! Так давайте докажем им, что мы не скот! Давайте встретим эту правду не как трусы, а как люди, которые наконец-то могут жить без самообмана! Каждая секунда, которая остаётся на этих экранах после завтра, — это ваша секунда, ваша жизнь. Не их! Ваша! И только вы решаете, что с ней делать — пролить её, как воду сквозь пальцы, или вдохнуть её полной грудью!

Толпа всколыхнулась. Кто-то начал скандировать «Вейн! Вейн!», кто-то плакал, кто-то просто смотрел, раскрыв рот.

Он продолжал ещё около минуты, говоря о силе, о единстве, о том, что теперь человечество станет честным перед самим собой. Он закончил, когда на огромном экране позади него оставалось 00:00:02:01.

— Встречайте свою судьбу с открытыми глазами! — прокричал он в микрофоны последние слова и, резко развернувшись, скрылся за чёрным занавесом. Охранники последовали за ним.

На площади воцарилась на несколько секунд тишина. А затем с экрана, а также из всех городских громкоговорителей, раздался спокойный, синтезированный, бесстрастный женский голос.

— Внимание. До момента Раскрытия остаётся две минуты.

Толпа ахнула, как один организм. Люди снова, почти судорожно, стали смотреть на свои устройства, на большой экран. Через минуту голос повторил:

— Внимание. До момента Раскрытия остаётся одна минута.

Напряжение достигло такого накала, что стало физически трудно дышать. Люди перестали толкаться. Они замерли. Стояли, уставившись вперёд, сжимая руки в кулаки или обнимая самих себя. Итан почувствовал, как Лили прижалась к нему, закрыв глаза.

— До момента Раскрытия остаётся тридцать секунд.

Те, кто смотрел на экран, видели еще до объявления о тридцати секундах, как последняя минута начала отсчёт в обратном порядке: 59, 58, 57…

— Двадцать секунд.

— Десять секунд.

И тогда голос начал отсчитывать каждую секунду.

— Девять.

— Восемь.

Кто-то в толпе заголосил высоким, истеричным криком, который тут же затих.

— Семь.

— Шесть.

Лили прошептала что-то, но Итан не разобрал.

— Пять.

Он сам непроизвольно задержал дыхание.

— Четыре.

Он увидел, как на большом экране цифры сменились на крупный обратный отсчёт последних мгновений.

— Три.

Он сжал руку Лили.

— Два.

Он закрыл глаза, но тут же открыл их.

— Один.

Ноль.

Итан действительно закрыл глаза в ту самую последнюю секунду, сжав веки так сильно, что перед ними вспыхнули красные и оранжевые пятна. Он не мог сказать, сколько именно времени прошло — может быть, три секунды, может быть, десять. Но когда он заставил себя открыть глаза, мир вокруг уже не был застывшим в ожидании. Он был в самом настоящем разгаре нарастающего, стремительного хаоса.

Сначала он просто ощутил физическое давление. Толпа, которая до этого стояла как вкопанная, теперь пришла в смятенное, нескоординированное движение. Она не побежала в какую-то одну сторону, а затолкалась на месте, подобно гигантскому животному, дёргающемуся в конвульсиях. Люди начали расталкивать друг друга, не глядя и не разбирая дороги. От этого общая масса стала качаться, и Итан, потеряв на мгновение равновесие, едва не упал, наткнувшись на спину человека перед ним. Гул, который до этого был приглушённым, взорвался какофонией звуков. Это был уже рёв тысяч голосов, в котором невозможно было разобрать слов — только слившиеся воедино крики, вопли, рыдания, дикие, нечленораздельные выкрики.

Прямо перед ним мужчина в потрёпанной кожаной куртке, с красным, искажённым лицом, яростно дёргал и бил своим запястьем о металлический поручень ограждения, пытаясь сорвать или разбить устройство. Слышался глухой стук кости и пластика о железо. Из его горла вырывалось что-то среднее между стоном и ругательством. Чуть дальше девушка в розовой кофте трясла за плечи своего парня, который, казалось, окаменел. Он смотрел прямо перед собой пустым взглядом, и его трясли, а он не реагировал. Справа от Итана пожилой человек просто опустился на колени, а затем лег на асфальт лицом вниз, раскинув руки, и лежал неподвижно, в то время как ноги прохожих, мечась, едва не задевали его.

Кто-то, как и Итан, стоял в полной прострации, бессмысленно водя глазами по окружающему кошмару, будто не в силах осознать, что это реальность. А кто-то уже поддался слепой ярости. Метрах в пяти началась драка: двое молодых людей, без всякой видимой причины, просто набросились друг на друга, нанося беспорядочные, тяжелые удары кулаками. Они падали, цеплялись за одежду, снова поднимались, и вокруг них моментально образовалась маленькая зона давки, так как люди отпрянули, создавая суетливую пробку.

Взгляд Итана, помимо его воли, скользнул к сцене. Туда уже взобрались несколько человек. Один из них что-то кричал в отключённые микрофоны, размахивая руками, другой просто пинал аппаратуру ногами. Вдалеке, на подъездных дорогах к площади, завыли сирены. Сначала полицейские машины, а затем и машины скорой помощи пытались пробиться сквозь стену людей, но это было практически невозможно. Послышались резкие, отрывистые звуки сирен, перекрываемые общим рёвом. Где-то очень близко, может быть, в соседнем переулке, раздался резкий, сухой звук, похожий на выстрел, а затем ещё один. Итан не увидел, откуда именно, но люди в той стороне дружно пригнулись и зашумели с новой, панической силой.

И тогда его взгляд, поднявшись выше толпы, зацепился за что-то на одной из крыш пятиэтажного здания, выходившего на площадь. На парапете стояла фигура молодого парня в светлой футболке. Он стоял неподвижно секунду, две, а потом просто шагнул вперёд. Стоит заметить, что не прыгнул, не бросился, а именно шагнул, как со ступеньки. Он летел вниз недолго. Итан не видел момента удара — его заслонили другие здания и люди, — но он увидел, как уже безжизненно и странно скомканное тело лежит на тротуаре у стены дома, и как вокруг него медленно образуется небольшое свободное пространство — люди, даже в своем безумии, инстинктивно отступали от этой самой кончины.

Это зрелище, словно удар током, заставило Итана очнуться. Он резко, с паническим усилием, повернул голову туда, где только что была Лили. Она стояла на том же месте, прижатая к нему толпой, но теперь она не смотрела на него. Она смотрела на своё левое запястье. В её глазах было какое-то остекеневшее, гипнотическое сосредоточение. На экране её устройства больше не было обратного отсчёта. Там горели другие цифры: 25 лет, 0 месяцев, 2 дня. Ниже, более мелким шрифтом, светились ещё две строчки: часы и минуты, которые, очевидно, должны были отсчитывать уже время в пределах этих лет. Они двигались в обратном порядке.

Тогда, будто по щелчку невидимого, сознание Итана наконец врубилось окончательно, выйдя из оцепенения. Он резко поднял свою левую руку и повернул её ладонью вниз.

На экране его устройства тоже горели цифры: 25 лет, 1 месяц, 6 дней.

Итан всё ещё смотрел на цифры на своём запястье, пытаясь осмыслить их значение, когда в его левый бок и плечо пришёлся сильный, резкий удар. Кто-то, отчаянно пробивающийся через толпу назад, толкнул его, не глядя, со всей силы. Итан не успел даже выставить руки. Он потерял равновесие, его ноги подкосились, и он тяжело, всем весом, упал на асфальт. Удар пришётся на бок и локоть; в ухе отдался глухой стук, и по руке разлилась тупая, горячая боль. Воздух вырвался из лёгких со свистящим звуком.

Лили, которая только что очнулась от своего ступора, увидела это. Она попыталась наклониться к нему, протянуть руку, но толпа вокруг них не стояла на месте. Её оттолкнули в сторону, затем снова откинуло назад, к Итану. Она покачнулась, едва удерживаясь на ногах, а её руки беспомощно хватали воздух. Каждый раз, когда она пыталась сделать шаг в его сторону, новый поток метавшихся людей отбрасывал её или закручивал в сторону. Она кричала его имя, но её голос был совершенно неслышен в общем рёве.

Итан, откашлявшись, попытался подняться на колени. Где-то, может быть в квартале отсюда, раздалась короткая автоматная очередь — несколько сухих, отрывистых хлопков. Затем, чуть дальше, прозвучал глухой удар, больше похожий на взрыв — возможно, лопнула шина или что-то взорвалось. Со всех сторон доносился звон бьющегося стекла: витрины, фары машин. Рев моторов смешался с сиренами; где-то произошло ДТП — послышался протяжный визг тормозов и металлический удар. Какая-то машина, вырывавшаяся с площади, явно в кого-то врезалась.

Перед его затуманенным взглядом появилась чья-то рука — не маленькая и тонкая, как у Лили, а крупная, с широкой ладонью и крепкими пальцами, на одном из которых был простой чёрный перстень. Итан, не думая, машинально вцепился в неё. Рука резко дёрнула на себя, с силой, которой он не мог сопротивляться, и он смог встать на ноги. Перед ним, расставив ноги для устойчивости в толпе, стоял Логан. Его лицо было покрыто тонкой плёнкой пота, волосы из пучка выбились и прилипли ко лбу, но глаза смотрели остро и сосредоточенно. Он уже успел оценить обстановку.

Логан что-то крикнул ему прямо в ухо. Итан не разобрал слов, но понял интонацию и движение губ: «Держись за меня! Лили!». Логан резко развернулся, одним движением отпихнув плечом мечущегося рядом подростка, и протянул руку уже к Лили. Та, увидев его, с облегчением ухватилась за его куртку. Логан, не выпуская руки Итана и чувствуя, как Лили вцепилась ему в спину, начал двигаться. Он не побежал — бежать было невозможно. Он стал расталкивать людей, прокладывая путь локтями и корпусом, двигаясь не к центру площади, а наоборот, к её краю, где между массивным зданием банка и старой кирпичной постройкой виднелся тёмный проём переулка. Туда уже устремлялись некоторые другие люди, и это было относительно свободнее, чем основной котёл площади.

Их путь в те тридцать метров был медленным и тяжёлым. Они отталкивались от спин, их самих толкали, Лили чуть не упала, споткнувшись о чью-то сумку, но Логан, не оборачиваясь, буквально подхватил её за куртку и потащил за собой. Итан чувствовал, как по его щеке течёт что-то тёплое — вероятно, он рассек её при падении. Наконец, они достигли края толпы. Последний рывок — и они ввалились в узкий переулок.

Здесь было значительно тише. Давка сразу ослабла, потому что переулок был нешироким, заставленным мусорными контейнерами и старыми ящиками, и далеко не все решались забегать в такие тупиковые, на первый взгляд, места. Воздух, насыщенный запахом гари и пыли, был всё же легче для дыхания. Они отбежали на несколько метров от входа, прислонились к грязной кирпичной стене, пытаясь отдышаться. Итан, опираясь руками о колени, видел, как с его носа капают на асфальт красные капли. Лили, дрожа всем телом, смотрела то на него, то на Логана. Логан, тяжело дыша, оглядывал переулок, ища путь дальше. Казалось, можно было на секунду перевести дух.

Итан выпрямился, собираясь что-то спросить у Логана — что он видел, что у него на устройстве, что будем делать, но слова застряли в горле.

Из-за угла дальней стены, из-за груды сложенных пластиковых ящиков, неожиданно выскочил мужчина. Он был в грязной рабочей робе, лицо его было багровым, изо рта стекала слюна, глаза бегали, не фокусируясь. Он, не разбирая, замахнулся на ближайшего человека, а это оказалась Лили. В его руке блеснул какой-то предмет — не нож, а, кажется, просто осколок стекла или бутылки.

У Итана не было времени думать. Тело среагировало само. Годы занятий тайским боксом, которые он посещал довольно давно, но благодаря которым у него остались мышечная память и понимание дистанции, сработали. Он не стал бить в голову — слишком опасно и для него, и могло быть смертельно для того. Он сделал короткий, резкий шаг вперёд, перенёс вес тела и со всей силы, снизу вверх, всадил кулак в солнечное сплетение нападавшего. Удар пришёлся точно, с мягким звуком, в который вплелся резкий выдох. Мужик не закричал. Из его горла вырвался только короткий, сиплый хрип, как у пробитой футбольной камеры. Его глаза округлились от неожиданности и боли. Он сложился пополам, выпустил осколок из пальцев, и, не издав больше ни звука, осел на землю, свернувшись калачиком. Он не умер — его грудь судорожно вздымалась, — но было очевидно, что подняться в ближайшие десять-пятнадцать минут он не сможет.

Итан отдернул руку, почувствовав острую боль в костяшках пальцев. Он даже не посмотрел на упавшего. Логан, не теряя ни секунды, схватил его за плечо и потянул за собой.

— Бежим! Быстро!

Лили, опомнившись, кивнула, и они, уже втроём, бросились бежать вглубь переулка.

Переулок оказался не тупиковым. Он изгибался, сужался, местами приходилось перелезать через упавшую рекламную стойку и обходить опрокинутые мусорные баки, из которых расползалось зловоние. Под ногами хрустело битое стекло, валялись обрывки одежды, пустые бутылки. Они бежали, не разговаривая, прислушиваясь к звукам с площади, которые отсюда доносились приглушённым, но не менее жутким грохотом. Где-то рядом, во дворе, лаяла собака. Наконец, в конце переулка они увидели проход между двумя гаражами, ведущий на обычную городскую улицу.

Выбежав на неё, они остановились, чтобы сориентироваться. Эта улица также выходила на площадь, но находилась уже в двухстах метрах от эпицентра. Здесь тоже творился хаос, но несколько иного порядка. Люди не толпились, а скорее метались. По проезжей части, игнорируя правила, на высокой скорости неслись машины. И прямо в этот момент, прямо напротив них, в самом высоком окне пятиэтажного жилого дома, ярко вспыхнуло пламя. Оно вырвалось из окна длинным жёлтым языком, отбрасывая на асфальт прыгающие тени, и сразу же за ним потянулся густой, чёрный дым. Кто-то в доме начал кричать.