Сквозь жизнь, что не угаснет никогда

Взгляд Итана автоматически скользнул вниз, к дороге. Легковая машина, пытаясь объехать перегородивший путь фургон, резко вывернула на тротуар. Раздался отвратительный глухой удар, и тело молодой девушки, которая, казалось, просто стояла в растерянности, отбросило в сторону, на витрину магазина. Она осела на землю и не двинулась больше.

А в четырёх метрах от них, у самого бордюра, стояла полицейская машина. Она была сильно разбита: лобовое стекло превратилось в паутину трещин, одна дверь была сорвана с петель. На её капоте, прямо на измятой крыше, лежало чьё-то тело, накрытое с головой куском тёмно-синей ткани, похожей на брезент или накидку. Из-под ткани были видны только ноги в высоких, армейского образца, берцах. Кто это был — полицейский, случайный человек — понять было невозможно. Рядом с машиной никого не было.

До них доносились отдалённые, но неумолкающие крики с площади и гул моторов. Итан уже почти собрался с мыслями, как вдруг, всего в двух метрах от полицейской машины, на асфальт тяжело упал человек.

Это был старик, очень худой, в потрёпанном коричневом пальто. Он упал, споткнувшись, или его толкнули — было неясно. Он попытался подняться на колени, но из-за него, выскочив из-за угла соседнего дома, появился мужчина лет сорока. Мужчина был в замасленной куртке, лицо его было искажено такой безумной гримасой, что было трудно разобрать черты. В его руке был булыжник, похожий на кусок бордюрного камня.

Мужчина, не говоря ни слова, навалился на старика. Он не бил его с размаху, а пригвоздил одной рукой к земле, а другой, с зажатым камнем, начал методично, с мокрым звуком, колотить старика по лицу. Первый удар пришёлся в щёку, второй в нос. Раздался хруст. Третий, четвёртый… Старик сначала вскрикнул, потом захрипел, его руки беспомощно задергались, но он был ещё жив, его тело судорожно дергалось под ударами. Лицо быстро превращалось в кровавое, бесформенное месиво.

Логан среагировал быстрее всех. Он просто сделал два быстрых шага вперёд и с силой нанес боковой удар ногой в корпус нападавшего. Удар пришёлся точно в бок, под ребра. Мужчина ахнул, потерял равновесие и откатился в сторону, выпустив камень из руки. Старик, воспользовавшись моментом, с невероятным для своего состояния усилием отполз в сторону, поднялся на четвереньки, а затем, хромая и спотыкаясь, почти ползком, убрался в тёмный проём между гаражами, скрывшись из виду.

Итан, застывший на мгновение в ужасе, машинально перевёл взгляд на запястье мужчины, который теперь, кряхтя, поднимался с асфальта. На экране его устройства горела одна-единственная цифра: 7. В спешке и при плохом освещении Итан не успел разглядеть — семь чего? Лет? Месяцев? Недель?

Мужчина поднялся. Теперь его безумие, подпитанное болью и яростью, было направлено на них. Его глаза, налитые кровью, остановились на Логане, как на главной помехе. Он прорычал что-то нечленораздельное, и бросился на него, забыв про камень. Он замахнулся кулаком. Удар был диким, неотточенным, но сильным. Логан попытался уклониться, но не до конца — удар пришётся по верхней части плеча, ближе к шее. Итан услышал глухой стук и увидел, как Логан на мгновение скривился от боли, но не отступил. Наоборот, он тут же, рефлекторно, схватил напавшего за руку и куртку, пытаясь его контролировать.

Итан, видя, что Логан скован в движениях на близкой дистанции, действовал на автомате. Он подскочил сзади. Воспоминания о тренировках по тайскому боксу, где отрабатывали контроль противника сзади, сработали сами собой. Он перекрестил руки на груди мужчины, обхватив его чуть ниже подмышек, и с силой потянул на себя и вверх, лишая опоры и сжимая грудную клетку. Это был болезненный и эффективный захват, из которого трудно было вырваться, особенно если человек не подготовлен. Мужчина закашлялся, его тело затрепетало, он попытался вывернуться, но Итан держал крепко.

В этой сцепке они, шатаясь, сделали несколько невольных шагов и с размаху врезались боком в ту самую разбитую полицейскую машину. Удар пришётся по двери с такой силой, что Итан почувствовал, как всё его тело содрогнулось. Мужчина выдохнул воздух со стоном.

Логан, оказавшийся прямо перед ними, увидел у своих ног тот самый окровавленный булыжник. Он не думал ни секунды. Мыслей в этот момент не было вообще — ни о морали, ни о последствиях, ни о том, что происходит. Логан наклонился, схватил камень. Он даже не почувствовал его вес. Он просто, с короткого замаха, со всей силы, которую мог собрать в этой нелепой и ужасной позе, нанёс удар камнем по лицу мужчины.

Раздался тот же мокрый звук, но на этот раз более тяжёлый. Тело в захвате Итана вдруг обмякло, стало невероятно тяжелым.

Логан выронил камень. Он упал на асфальт. Наступила тишина, несмотря на отдалённый грохот города. Они оба, Итан и Логан, смотрели на то, что произошло. Их сознание, заторможенное шоком и действием, начало медленно, с жутким запозданием, обрабатывать информацию.

Итан, испугавшись этой неподвижности, инстинктивно разжал руки. Мужчина, уже совершенно безвольный, сполз по двери машины и осел на землю, беззвучно облокотившись спиной на колесо. Его голова упала на грудь.

Итан отступил на шаг. Его взгляд упал на запястье мужчины. Устройство всё ещё было видно. Те цифры, которые раньше показывали «7», теперь изменились. Теперь там горело: 0 лет, 0 месяцев, 0 дней, 0 часов, 0 минут, 0 секунд. И эти нули светились не привычным белым светом, а ярким, тревожным, алым красным. Та семёрка, которую Итан мельком видел, означала семь секунд. И они только что истекли. Устройства работают…

— Что… что я наделал, — прошептал Итан. Он повторил это снова, уже громче, глядя на свои руки: — Что я наделал?

Он не обращался ни к Логану, ни к Лили. Он говорил сам с собой, пытаясь вложить смысл в только что произошедшее. Он убил человека. Нет, они убили. Его руки… Это была самооборона, но от этой мысли не становилось легче. Перед глазами плыли красные пятна.

Итан смотрел на свои ладони, всё ещё сжатые в кулаки, и не мог заставить их разжаться. Кожа на костяшках была содрана, саднило, но он почти не чувствовал боли. Он смотрел на них и пытался понять: это те же самые руки, которыми он всего несколько часов назад обнимал Лили? Те же пальцы, которыми он поправлял ей волосы? В голове было пусто и одновременно очень тесно от одной единственной мысли: это сделал я. Не какой-то другой человек в пылу схватки, а именно он, Итан.

Он перевёл взгляд на тело у колеса машины. Мужчина лежал неподвижно, неестественно вывернув шею. Алые цифры на его запястье теперь погасли. Совсем. Их больше не было. Итан судорожно втянул воздух, пытаясь вдохнуть, но лёгкие будто сдавило стальным обручем. Отменить это было нельзя. Нельзя было разбудить этого человека, извиниться, объяснить, что они не хотели. Хотели или нет — теперь не имело значения. Он лежал здесь, а они стояли над ним.

По телу прошла мелкая, противная дрожь. Он хотел что-то сказать, позвать Лили, спросить у неё, видел ли она это, правда ли это, но из горла вырвался только сиплый, сдавленный звук. Язык прилип к нёбу. Он чувствовал, как сознание снова начинает уплывать куда-то в сторону, вязнуть в этой красно-чёрной мути перед глазами.

Его вывело из начинающегося ступора резкое движение. Лили, которая всё это время стояла в оцепенении, схватила его за руку выше локтя. Её пальцы впились в мышцы с такой силой, что было больно.

— Итан! Двигайся! — её голос прозвучал резко, срываясь на крик. Она смотрела на Логана, который, бледный, с пустым взглядом, уже инстинктивно отходил от места происшествия.

Логан встретился с ней взглядом и кивнул, резко, побуждая к действию. Он сам повернулся и бросился бежать дальше по улице, в сторону от площади, туда, где казалось немного спокойнее. Лили потянула за собой Итана. Он позволил ей это сделать, его ноги двигались на автомате, почти не слушаясь.

Он бежал, спотыкаясь, всё ещё что-то бормоча про себя, когда в десяти метрах впереди них на перекрёсток вынеслась огромная фура с прицепом. Кабину машины охватывало яркое пламя, чёрный дым стелился из-под колёс. Она мчалась, совершенно неуправляемая. Два человека, перебегавшие дорогу прямо перед ней, не успели даже отпрыгнуть. Фура на полном ходу сбила их. Раздался отвратительный, сложный звук. Тела отбросило в разные стороны, и они остались лежать неподвижно. Горящая фура, не сбавляя скорости, пронеслась дальше, скрывшись за поворотом, оставив после себя только стойкий запах палёной резины.

Сознание Итана, уже расшатанное увиденным и содеянным, поплыло.

***

Он тут же, с усилием, открыл глаза. Но и это было не полноценное пробуждение. Перед ним, прямо по центру зрения, висел размытый, жужжащий свет. Что-то похожее на старую люминесцентную лампу, которая мигает перед тем, как разгореться. Свет был резким, неприятным для глаз. Итан инстинктивно зажмурился, ощутив легкую тошноту. Он попытался снова открыть глаза, медленнее. Ощущения были смутными, плавающими. Он чувствовал, что лежит на чём-то твёрдом и холодном, покрытом тонким слоем пыли или песка. Под спиной и головой была некая плотная ткань, может быть, куртка или одеяло. Тело ломило, особенно плечо, бок и голову. Во рту стоял неприятный, горький привкус, а губы были сухими и потрескавшимися.

Постепенно, преодолевая слабость и головокружение, он смог приподняться на локтях. Он упёрся спиной во что-то твёрдое и шершавое — стену. Перед ним, в полумраке, виднелись тёмные, деревянные, уходящие вверх ряды сидений. Он был задвинут в узкое пространство между стеной и последним, самым высоким рядом. Осмотревшись, он с трудом начал узнавать очертания. Высокий потолок с балками, большой проём в стене, ведущий в более освещённое пространство… Он находился в актовом зале. В актовом зале своей старой школы, которую он и Лили закончили всего год назад.

Он медленно поднялся на ноги, опираясь на стену. Ноги дрожали, но держали. Он сделал несколько неуверенных шагов вперёд, мимо рядов пустых кресел, и вышел из узкого бокового разделения, где обычно хранился реквизит, на открытое пространство перед сценой.

Здесь было светлее. Кто-то завесил высокие окна тёмной тканью, но через щели пробивался тусклый утренний свет, смешиваясь с жёлтым светом нескольких работающих аварийных светильников и одной-единственной лампы на стене. В зале были люди. Не много, а человек семь-восемь. Они сидели на расставленных в беспорядке стульях или прямо на полу, на разостланных куртках.

Едва он сделал пару шагов вперёд, как из-за ближайшего ряда сидений в него буквально влетела мелкая, стремительная фигура. Это была Лили. Она обхватила его так сильно, что у него перехватило дыхание. Она прижалась лицом к его груди, и он почувствовал, как всё её тело дрожит, но теперь не от страха, а от безудержного, захлёстывающего облегчения.

— Ты очнулся, — выдохнула она. — Ты очнулся, слава богу…

Он машинально обнял её, по её спине скользнула его рука. Она была в той же одежде, что и вчера, но теперь её кофта была испачкана в каких-то тёмных пятнах, а волосы выбились из пучка и висели растрёпанными прядями. Они стояли так несколько мгновений, и постепенно Итан начал приходить в себя. Он взглянул на своё запястье. Цифры поменялись: 25 лет, 1 месяц, 5 дней.

— Сколько я был… в отключке? — спросил он, осторожно отпуская Лили.

Она отступила на шаг, вытерла тыльной стороной ладони щёку, смазывая грязь и слёзы.

— Целую ночь и утро. Сейчас… наверное, часов десять, — сказала она. — Мы еле тебя дотащили. Ты вырубился, как только мы свернули в тот переулок за горящей фурой. Логан тебя почти на себе нёс последние полкилометра.

Итан кивнул, медленно переваривая информацию. Целый день. Он пропустил первые сутки нового мира. Он осмотрел зал. У стены, на сложенных в ряд стульях, сидели трое: мужчина лет сорока с усталым, обветренным лицом, женщина помоложе, с тёмными кругами под глазами, и подросток лет тринадцати, который что-то сосредоточенно ковырял в полу. Видимо, семья. Чуть поодаль, на ступеньках, ведущих на сцену, сидели двое подростков постарше, лет шестнадцати. Они тихо переговаривались, поглядывая на остальных. В углу, на расстеленном одеяле, сидела одинокая женщина, качавшая на руках младенца, завёрнутого в какую-то тёмную ткань. И у самой сцены, прислонившись к ней спиной, сидел Логан.

Логан, увидев, что Итан на ногах и в сознании, медленно поднялся. На его лице, обычно сдержанном, появилось выражение искреннего, почти радостного облегчения. Он даже улыбнулся. Он подошёл и, без лишних слов, по-дружески обнял Итана за плечи, похлопал по спине.

— Живой. Идиот, но живой, — сказал он.

— Спасибо, что… вытащили, — выдавил Итан.

— Не за что. Сам потом чуть не рухнул, — Логан махнул рукой, будто отмахиваясь от неважного. — Ладно, знакомься с нашим новым «санаторием», — он жестом обвёл зал.

— Кто все эти люди? — спросил Итан, опускаясь вместе с Логаном на край сцены. Лили села рядом.

— Помощники по несчастью, — пояснил Логан, понизив голос. — Ту семью мы встретили, когда они пытались выбраться из города на своём фургоне. У них кончился бензин как раз в том районе, где мы тебя тащили. Они увидели нас, я крикнул, что помощь нужна. Мужик помог мне тебя донести до их фургона, а потом мы вместе толкали его до заправки, которая, к счастью, оказалась разграбленной, но не опустошённой до конца. Выкачали остатки из резервуаров. Они нас подбросили в сторону этого района, пока не застряли в пробке из брошенных машин. Дальше шли пешком вместе. Женщину с ребёнком — её зовут Харпер Синглтон — мы нашли уже ближе к ночи. Она сидела в подъезде и плакала, ребёнок кричал. Забрали с собой. А этих пацанов, — он кивнул в сторону подростков, — мы уже здесь обнаружили. Они пришли в школу раньше нас, искали, где спрятаться. Зовут Джейс и… имя второго запамятовал, уж извини. Школьники.

— А почему именно школа? — спросил Итан, оглядывая знакомые стены.

— Логистика, — просто сказал Логан. — Высокие заборы по периметру, прочные двери, которые можно забаррикадировать. Окна на первом этаже решётки. Знакомое место — знаешь все выходы и тайники. И главное — школьная столовая и склады. Мы уже рекогносцировку провели. Консервов, круп, макарон хватает на месяц, а то и больше, если экономно, на всех нас хватит. Есть генератор, но топлива мало, бережём. Водопровод пока работает, но воду кипятим. Это самое безопасное и обеспеченное место в радиусе километра, которое мы смогли найти, пока ты в отрубе был.

Итан слушал, медленно встраиваясь в новую реальность. Он посмотрел на своё устройство, потом на Лили.

— А у тебя сколько? — спросил он её, хотя уже знал ответ.

— Двадцать пять лет и один день, — тихо сказала она и показала запястье, как будто в подтверждение.

Итан робко, почти нерешительно, повернулся к Логану.

— А у тебя? — спросил он.

Логан посмотрел на него, потом на Лили, потом снова на Итана. Он ничего не сказал, а просто поднял левую руку, нащупал сбоку устройства, видимо, какую-то кнопку (Итан и не знал, что их можно нажимать), и экран сменил отображение, показав более подробную расшифровку. Он поднёс запястье ближе, чтобы Итан мог разглядеть: 50 лет, 2 месяца, 3 дня.

Итан выдохнул. По сравнению с его двадцатью пятью — невероятное богатство.

— Поздравляю, старик, — сказал он, и в его голосе прозвучала слабая, но искренняя попытка шутки. — Теперь ты долгожитель.

Логан фыркнул, опустил руку.

— Спасибо. Буду есть овсянку и делать зарядку. А пока, — его лицо снова стало серьёзным, — придётся тут перекантоваться. Месяц, может, больше, пока на улицах не станет хоть немного спокойнее. Не идиотов же бить камнями каждый день. Еды, повторюсь, хватит, вода пока есть. Главное, не светиться и не шуметь.

Итан кивнул. Всё это было разумно. Он откинулся назад, опершись локтями о деревянный настил сцены, и вдруг, резко, в его сознании всплыл образ. Спокойное лицо, волнистые волосы, отрешённый взгляд. Человек, которого не было с ними с того вечера на крыше.

Итан выпрямился:

— А где Ной?

Глава

Глава II : Тот, кто останется

Наступил четвертый день.

Город, который четыре дня назад кипел паникой и насилием, теперь лежал в странном состоянии. Воздух был насыщен мельчайшей взвесью пыли и пепла, которые медленно оседали на асфальт, крыши машин, подоконники. Солнце светило так же ярко, как и раньше, но его свет, пробиваясь через эту взвесь, становился рассеянным, молочным, лишённым резких теней.

Ной сидел на том же самом месте на крыше заброшенного здания, свесив ноги за парапет. Но теперь вид, открывавшийся перед ним, был иным. Машин на улицах почти не было. Те, что остались, стояли брошенными, некоторые с открытыми дверями, другие с разбитыми стёклами. Светофоры на перекрёстках продолжали механически переключать цвета с красного на зелёный, но не было никого, кто бы на это смотрел. Витрины магазинов внизу представляли собой чёрные провалы, обрамленные зубьями разбитого стекла. На тротуарах валялся мусор — оборванная одежда, пустые сумки, осколки, обрывки бумаги, — который никто не убирал. Изредка где-то в отдалении проносилась одинокая машина.

Люди исчезли. Не полностью, конечно. Где-то там, за стенами домов, в квартирах, в подвалах, они прятались. Иногда в окне мелькала тень, шторка чуть отодвигалась и тут же захлопывалась. Город не был мёртвым.

Одежда Ноя была той же, что и в тот вечер: расстёгнутая рубашка в клетку, немного потемневшая, белая майка под ней, чёрные брюки. Кроссовки были покрыты серым налётом. На шее по-прежнему висел потускневший крестик. Волнистые и откинутые назад волосы тоже припорошила пыль, и отдельные пряди беспорядочно падали на лоб. На его лице было выражение, которое трудно было однозначно определить. Это не было отчаянием, не было и прежним спокойствием. Черты лица казались немного размытыми, неотчётливыми, будто он сам стёр с себя излишнюю выразительность. Взгляд его, устремлённый на пустынные улицы, был пустым. И в то же время в уголках его глаз и в лёгком, едва уловимом напряжении вокруг рта читалось удивление.

Он не знал, живы ли его друзья. Мысль о них приходила, но она была лишена паники или активного беспокойства. Он не предпринимал попыток их искать в первые три дня. Любая попытка перемещения по городу была бы игрой в рулетку. Теперь, на четвертый день, ситуация изменилась. Хаос не закончился, но он сменился другим состоянием. И теперь, сидя на крыше, Ной, кажется, начинал обдумывать возможность действий.

Ной наконец спустился оттуда. Ему нужно было двигаться, нужно было увидеть всё своими глазами, а не с высоты. Он вышел на улицу и просто пошёл, не имея конкретной цели, просто выбирая направления на развилках.

Город действительно был пуст. Он шёл по знакомым тротуарам, и под ногами у него хрустело битое стекло от витрин. Сами витрины были пустыми, внутри лежала перевёрнутая мебель, валялись коробки. В одном магазине одежды манекены были повалены на пол, и кто-то надел на одного из них пожарный шлем. Машины стояли где попало: посреди перекрёстка, на тротуаре, врезавшись в фонарные столбы. У одной иномарки все четыре двери были распахнуты настежь, а на сиденье лежала детская игрушка.

Он видел следы мародёрства. Ларёк с сигаретами был выломан до основания, и вокруг валялись пустые пластиковые упаковки. В аптеке пустые полки, рассыпанные по полу бинты и пузырьки. Но самое главное было то, что он почти не видел людей. Изредка в окне высокого этажа мелькала тень, и штора тут же задергивалась. Один раз из подворотни на него уставилась бездомная собака, но и та, не лая, медленно скрылась в глубине двора. Люди боялись выходить. Боялись друг друга, боялись смотреть на свои запястья.

Через час таких блужданий он вышел к маленькому скверу, вернее, к тому, что от него осталось. Лавочки были перевёрнуты, урны опрокинуты. На одной из уцелевших скамеек сидела пожилая пара. Мужчина, сухонький, в аккуратной, но помятой рубашке и жилетке, сидел прямо, положив руки на колени. Рядом с ним, обхватив голову руками и согнувшись почти вдвое, сидела женщина. Её плечи мелко и часто вздрагивали — она плакала.

Ной замедлил шаг, посмотрел на них, и потом всё-таки подошёл ближе. Он остановился в двух шагах.

— Всё в порядке? — спросил он мужчину. Голос у него был обычный, негромкий, как если бы он спрашивал дорогу.

Старик медленно повернул к нему голову. Глаза его были усталыми, но сухими.

— Жена, — просто сказал он и кивнул в её сторону. — Не может успокоиться уже второй день.

— Что случилось? — спросил Ной, хотя ответ, в общем-то, был очевиден. Все причины для слёз сейчас были одной природы.

Старик помолчал, глядя куда-то в пространство перед собой. Потом тихо сказал:

— На её устройстве неделя, а у меня… у меня ещё года три, вот и не может смириться. Говорит, как же так, мы же всегда вместе.

Ной посмотрел на сгорбленную спину женщины, на её седые, аккуратно уложенные в пучок волосы. Он постоял так минуту, обдумывая что-то. Потом подошёл совсем близко и присел перед ней на корточки, чтобы оказаться с ней на одном уровне. Он не трогал её. Просто сидел и ждал, пока она поднимет голову.

Она постепенно затихла, почувствовав чьё-то присутствие. Подняла заплаканное, опухшее лицо. Глаза были красными, полными такого отчаяния, что смотреть было тяжело.

Ной смотрел прямо на неё, не отводя взгляда. Он заговорил негромко, медленно, подбирая простые слова.

— Слушайте, — начал он. — Я понимаю, что страшно, очень страшно, но вы сейчас тратите эти семь дней. Прямо сейчас тратите на слёзы. Плакать нужно на похоронах, а у вас ещё целая неделя. Вы понимаете, что это такое? Неделя — это семь дней. Семь утр, когда можно проснуться и решить, что сегодня будет хороший день. Семь вечеров, чтобы посмотреть на закат. Он сейчас, кстати, красивый, пыльный такой, оранжевый. Семь раз можно сказать своему мужу то, что вы, может, откладывали на потом, поблагодарить его за что-то, просто посидеть с ним молча, держась за руки. Семь чашек чая выпить вместе, семь раз лечь спать и знать, что завтра вы ещё проснётесь. Эти слёзы, они ничего не меняют. Они только отнимают время, которое у вас уже и так по часам расписано. Вы не можете добавить себе ни минуты, но вы можете сделать так, чтобы каждая из этих минут чего-то стоила, хоть чего-то. Сварите ему его любимую кашу, вспомните самый смешной случай из вашей жизни, посмотрите старый альбом, просто пройдитесь до того киоска и обратно. Проживите эти семь дней. Не переживайте их, а именно проживите.

Он помолчал, потом полез в карман своих брюк. Вытащил смятые, но целые банкноты. Денег было немного, но достаточно.

— Вот, — сказал он, протягивая деньги старику. — Наверное, магазины не работают, но если попадётся какой-нибудь открытый ларек… купите ей что-нибудь вкусное. Шоколадку или те самые конфеты, что она любит. И себе тоже не отказывайте, чтобы был простой повод улыбнуться.

Старик растерянно взял деньги, сжал их в руке. Он смотрел то на Ноя, то на жену. Женщина перестала плакать. Она вытерла лицо ладонями, оставив на щеках грязные полосы, и глубоко, с видимым усилием, вдохнула, потом выдохнула. В её глазах ещё стояли слёзы, но уже не было той паники.

— Спасибо вам, молодой человек, — тихо, хрипло сказал старик. — Вы… вы правы. Сидеть тут и реветь — дело бесполезное.

Женщина кивнула. Она взяла мужа за руку и, опираясь на неё, медленно поднялась с лавочки. Она посмотрела на Ноя и попыталась что-то сказать, но только снова кивнула, без слов. Потом они, держась друг за друга, медленно пошли прочь из сквера, в сторону своих домов. Они шли очень медленно, но они шли.

Ной смотрел им вслед, пока они не скрылись за поворотом. Потом поднялся с корточек, отряхнул ладони о брюки и пошёл дальше своей дорогой.

Он уже сделал несколько шагов в сторону узкой улочки, ведущей от сквера, когда сзади раздался голос:

— Молодой человек! Постойте-ка!

Ной остановился, обернулся. Старик, оставив жену сидеть на бордюре неподалеку, быстрыми, семенящими шажками догонял его. Он немного запыхался, подойдя ближе, и на мгновение поставил руки на боки, чтобы отдышаться.

— Что-то забыли? — спросил Ной, поворачиваясь к нему всем телом.