Сквозь жизнь, что не угаснет никогда

— Нет, нет, ничего не забыл, — отмахнулся старик, выпрямляясь. — Просто хотел вас поблагодарить еще раз. И… спросить, как вас зовут-то? Совсем забыл спросить, а вы нам помогли. Да… всё-таки забыл.

Ной немного помолчал, как бы решая, стоит ли говорить. Потом пожал плечами.

— Меня зовут Ной. Ной Лэндон.

— Ной… — старик повторил, кивая, будто проверяя, как имя ложится на слух. — Спасибо вам, Ной. Вы её… вы её в чувство привели. Я сам не знал, что уже и говорить. Все слова какие-то пустые казались.

— Ничего особенного не сказал, — ответил Ной, глядя куда-то поверх головы старика на пустынную улицу. — Смотреть на всё это, — он сделал неопределенный жест рукой, охватывая безлюдные тротуары, заколоченные окна, — даже как-то… занятно. Но так, конечно, вечно продолжаться не может. Город же не должен умереть, его как-то оживить надо, людей выманить из нор, в конце концов. Но как это сделать — ума не приложу, не буду же по улицам с мегафоном ходить.

Старик внимательно посмотрел на него, и в его уставших глазах мелькнул огонёк какой-то житейской, немудрёной смекалки. Он причмокнул, обдумывая что-то.

— Оживить… — протянул он. — Мегафон, говорите? Нет, что вы. Кто сейчас громким словам поверит? После всего, что было. Крикунов и истериков за эти дни наслушались вдоволь. Вот смотрите, — начал он, понизив голос, будто делился большим секретом, хотя вокруг не было ни души. — Чтобы город ожил, не нужны громкие призывы с крыши, а некая… цепочка, понимаете?

Ной нахмурился, не совсем понимая.

— Какая цепочка?

— Цепочка доверия, — пояснил старик. — Или, как я это называю, «сеть доверия». Всё очень просто! Одному человеку нужно сказать другому, соседу, знакомому, даже просто тому, кого в окне увидел что-то вроде: «Жить можно, выходи, не бойся» и попросить его передать это дальше. Вот и всё.

— И что, сработает? — спросил парень без особой надежды, но и без скепсиса.

— А почему нет? — старик развёл руками. — Страх — он ведь тоже по цепочке передаётся. Все друг на друга смотрят, все боятся. Достаточно, чтобы несколько звеньев разорвалось. Один скажет другому, а тот, хоть и усомнится, но запомнит. Потом, глядя на того, кто вышел, и сам чуть меньше испугается, и скажет третьему. Мы вот с жёнушкой моей, наверное, уже не очень-то годимся для начала такой цепочки. Нас больше за двери не вытащишь, пока её время не… ну, вы понимаете. Но вы-то, молодой, крепкий… Вы могли бы стать первым звеном. Просто попробовать.

Ной долго смотрел на старика, потом медленно кивнул.

— Понял, — сказал он наконец. — Сеть доверия, спасибо.

— Не за что, — старик махнул рукой, но на лице его появилось слабое, едва заметное подобие улыбки — первое за долгое время. — Мы вам спасибо сказали, а это… это так, совет от старика, который уже мало на что годится. Вы там берегите себя, Ной Лэндон.

— И вы, — просто ответил Ной.

Больше говорить было не о чем. Они стояли друг напротив друга секунду-другую, потом старик ещё раз кивнул, развернулся и пошёл обратно к жене. Он подошёл к ней, что-то тихо сказал, помог ей подняться с бордюра, и они, по-прежнему держась за руки, медленно зашагали в противоположную от Ноя сторону, к своему дому, чтобы прожить её семь дней.

Ной смотрел им вслед, пока они не скрылись в арке старого дома. Потом вздохнул, повернулся и пошёл своей дорогой, но теперь в его шаге появилась чуть большая определённость.

***

Лэндон постоял на месте, обдумывая слова старика. С чего начать? Кто поверит первому? Его взгляд упал на пятиэтажный кирпичный дом через дорогу от сквера. Он знал этот дом. Вернее, знал одну квартиру на первом этаже. Много лет назад, когда он был ещё ребёнком, его семья жила по соседству. И он помнил мужчину по имени Декстер Кроу, который тогда работал сантехником и иногда помогал их семье с трубами. Не то чтобы они дружили, но Ною запомнилось его вечно усталое, но доброе лицо. Спустя годы Ной, уже взрослый, случайно видел того же Декстера, входящим в подъезд этого дома с сумкой из аптеки. От кого-то из старых соседей он слышал, что жена Декстера тяжело больна, и он за ней ухаживает. Это был человек, привязанный к дому, к своей ноше, но, возможно, ещё не окончательно разуверившийся.

Ной перешёл пустынную улицу и толкнул тяжелую дверь подъезда. Внутри пахло старой штукатуркой, вареной капустой и слабым запахом лекарств. Он подошёл к двери квартиры №3 и постучал. Долго ничего не происходило. Потом послышались медленные шаги, щелчок засова. Дверь приоткрылась на цепочку, а в щели показалось лицо — сильно постаревшее, обросшее седой щетиной, с глубокими морщинами вокруг глаз. Это был он, но узнать его было трудно.

— Кто вы? Чего надо? — голос был хриплым, усталым и настороженным.

— Мистер Декстер? — спросил Ной, наклоняясь немного, чтобы лучше видеть в щель. — Вы меня, наверное, не помните. Я Ной, сын Лэндонов, которые раньше в доме напротив жили. Вы нам кран чинили, помните?

— Лэндоны… Да, кажется… А что вам? Сейчас не до разговоров.

— Я знаю, — быстро сказал Ной. — Я слышал про вашу жену. Мне жаль, но я не за помощью. Я пришёл с предложением. Можно поговорить минуту?

Декстер с неохотой, но приоткрыл дверь чуть шире, не снимая цепочки.

— Я хочу попробовать что-то сделать, — начал Ной, выбирая слова, — чтобы люди перестали бояться выходить. Не я один, конечно. Нужно, чтобы кто-то начал эту цепочку. Вот вы, например. У вас соседи есть? Наверняка есть. Старики на втором этаже, молодая семья сверху.

— И что? — устало спросил Декстер. — Что я им скажу? Что всё хорошо? Так это неправда.

— Неправда, что всё хорошо, — согласился Ной, — но можно сказать другое, что, к примеру, есть человек, который вышел, что он ходит по улицам и не умер, что жизнь как-то продолжается. И попросить их передать это дальше. Соседу, родственнику, кому угодно. Просто скажите фразу: «Жить можно. Не всё кончено».

Мужчина молчал, его уставшие глаза изучали лицо Ноя.

— А вам-то что с этого? — наконец спросил он. — Что вы дадите взамен?

— Взамен я попробую достать то, чего вам не хватает, — сказал Ной. — Я не обещаю чудес, но я пройдусь, посмотрю. Аптека на углу разгромлена, но что-то на полу могло остаться. Я принесу, что найду. А вы просто поговорите с соседями и не требуйте, не уговаривайте. Просто скажите, что видели парня, который вышел и что он сказал передать: можно попробовать выглянуть в окно. Дальше уже только их дело. Договорились?

Он протянул руку в щель между дверью и косяком. Не для рукопожатия, а как жест соглашения. Декстер смотрел то на его руку, то на его лицо. В глазах Ноя не было фанатичного блеска проповедника или расчёта дельца. Мистер медленно вздохнул. Потом снял цепочку, открыл дверь полностью и пожал протянутую руку. Рукопожатие было крепким, но коротким.

— Договорились, — хрипло сказал он. — Я… попробую. С бабушкой Инджи на втором поговорю, она ещё на моей стороне. А вы… будьте осторожны там. Спасибо.

Ной кивнул.

— Вернусь к вечеру.

Он развернулся и вышел из подъезда. Всю оставшуюся часть дня он потратил на то, чтобы обойти ближайшие улицы. Он не лез в явно разграбленные крупные магазины, а заглядывал в маленькие лавочки, полуподвальные аптеки. Он нашёл несколько упаковок с антибиотиками, вату, бинты, которые валялись в углу развороченной аптеки. В одном закутке бывшего овощного ларька обнаружил ящик с мятными консервами и тушёнкой, заваленный обломками стеллажа. К вечеру он вернулся к дому Декстера с полупустым рюкзаком, в котором лежали найденные лекарства, четыре банки тушёнки и две зелёного горошка.

Он снова постучал. Кроу открыл быстрее, на этот раз без цепочки. Он взял рюкзак, заглянул внутрь, и его лицо на мгновение смягчилось.

— Спасибо. Это… это поможет.

— А вы? — спросил Ной.

— Поговорил, — коротко сообщил он. — Сказал, как вы велели. Она сначала ругалась, мол, с ума сошли. Потом… потом спросила, правда ли вы ходите. Я сказал, что правда. Она ничего не ответила. Но вечером, я слышал, она не просто шторы отодвинула, а форточку открыла ненадолго. И, кажется, с кем-то на улице перекликнулась. Быть может, с соседкой с противоположного дома.

Ной кивнул. Этого было достаточно.

— Передавайте дальше, — сказал он на прощание и ушёл в сгущающиеся сумерки.

***

Эффект, как и предсказывал старик, был.

На следующий день бабушка Инджи, выглянув в форточку, окликнула свою знакомую, кажется, Маргарет из дома напротив, которая тоже сидела у окна. Просто спросила: «Марго, ты жива?» Та откликнулась. Потом Инджи, кряхтя, сказала: «А тут один парень ходит, говорит, что можно на улицу. Я, говорит, сам хожу». Маргарет промолчала, но через час выставила на свой балкон пустую клетку для попугая — просто чтобы проветрить.

Вечером того же дня Маргарет позвонила (стационарный телефон кое-где ещё работал) своей дочери в соседний район. Не сказала про парня, просто спросила, как у них, и обмолвилась, что у них во дворе «уже не так страшно, одна бабка форточку открыла».

На третий день дочь Маргарет, молодая женщина с маленьким ребёнком, от безысходности и тоски по человеческому голосу выглянула в подъезд. Там она встретила соседа, который выносил мусор первый раз за четыре дня. Они переглянулись, кивнули друг другу. Никто не сказал ничего значительного.

На четвёртый день в нескольких дворах в этом районе люди начали по-настоящему выходить. Сначала ненадолго, озираясь, а потом, увидев друг друга, начинали короткие, скупые разговоры про еду, про воду, про то, что слышали. Кто-то принес из дома немного картошки и поделился с тем, у кого ничего не было.

На пятый день в одном из окон на первом этаже тихо, чуть слышно, заиграло радио. Не какие-то новости, а просто музыкальная волна.

К концу недели изменения стали видимыми. На улицах по-прежнему не было прежнего движения, но уже не было и гробовой тишины. В открытых окнах слышались голоса, детский плач (но уже не от ужаса, а просто потому что ребенок плачет), стук посуды. Во дворах появилось движение: мужчина чинил велосипед, женщина развешивала на верёвке постиранное в тазике бельё. Кто-то вынес во двор стул и просто сидел, глядя на небо. Дети, сначала по одному, робко выглядывая из-за родителей, а потом небольшими группками, начали играть в песочницах, оставшихся с прошлой жизни.

Город не вернулся к старой жизни. Он медленно начинал новую жизнь, что была открыта после Дня Раскрытия. Город никогда не вернётся в свое прежнее русло после всего того, что успело произойти за эти дни. Никогда.

***

Через неделю после Раскрытия, рано утром, Логан в школьном убежище копался в найденном транзисторном радиоприёмнике. Он поймал слабую волну. Сквозь шипение и помехи пробивался голос диктора, но это был не официальный голос власти — тот исчез в первый же день. Это был чей-то самодеятельный эфир, вероятно, с любительской радиостанции. Голос, прерывающийся от волнения, говорил: «…видим признаки жизни в центральных районах. Люди выходят во дворы. Слышны разговоры. В районе Старого рынка видели, как торгуют… нет, не торгуют, обмениваются продуктами. Повторяем, это не конец…»

Итан, Лили и остальные обитатели школы, услышав это, собрались вокруг приёмника. Они молчали, слушая. Решение пришло само собой — нужно было увидеть Новый Мир своими глазами.

Они осторожно, проверенным маршрутом, вышли из здания школы и выбрались на прилегающую улицу. Первое, что они заметили, — это звуки: где-то стучал молоток, кто-то пилил дерево, из открытого окна доносилась негромкая речь по телевизору, работающему, видимо, от генератора.

Они вышли на более широкую улицу. И картина, которую они увидели, заставила их замереть.

Напротив, у гаражного кооператива, мужчина лет пятидесяти что-то паял, ремонтируя электрощиток. Рядом с ним стояла женщина и подавала инструменты. На балконе пятиэтажки женщина развешивала на верёвке детскую одежду — яркие пятна синего, красного, жёлтого на фоне серого фасада. Из открытой форточки на первом этаже тянуло запахом жареной картошки. В соседнем дворе, огороженном забором, двое детей лет семи-восьми гоняли мяч. Их крики и смех были обычными, такими, какими они были всегда, до всего этого.

Машин было мало, но несколько штук проехали по улице с нормальной, не бешеной скоростью. Люди на тротуарах не бежали, не озирались в панике. Они шли — кто с сумками, кто с вёдрами, кто просто так.

Итан, Лили и Логан стояли у ворот школы и просто смотрели. Они не говорили ничего. Старый мир умер в день Раскрытия. Это было что-то другое.

Глава

Глава III : Хрупкий штиль

Утро начиналось с тусклого, серого света, пробивавшегося сквозь не до конца задернутые занавески на кухне. Итан стоял на табуретке, которую накануне нашел в сарае. Табуретка была старой, одна ножка слегка шаталась, и он старался не переносить на нее весь вес. В вытянутой руке он держал лампочку. Не новую, а ту самую, энергосберегающую, что светила в прихожей раньше. Она была покрыта тонким слоем пыли.

Их дом был небольшим, одноэтажным, с маленьким палисадником и покатой черепичной крышей. Он достался им, как сейчас говорили, «по праву заселения». Прежние хозяева уехали почти год назад, в одну из первых волн так называемого «великого переселения». Это были «срочники» — термин, который прижился в первые же месяцы после Раскрытия для тех, у кого на устройстве оставалось мало времени: годы, месяцы, недели. Противоположностью им были «долгожители» — те, кто увидел на своем экране десятилетия. Срочники, узнав свой короткий срок, часто срывались с мест. Они продавали или просто бросали всё, что нельзя было унести с собой, и стремились туда, где, как им казалось, можно было «дожить» ярко и быстро: к морю, в тёплые страны, в места былых отпусков. Этот дом бросила семья, у которой в запасе было меньше четырёх лет. Они собрали вещи в старый микроавтобус и уехали на юг, к морю, оставив на столе ключи и записку соседям: «Берите, если надо. Нам уже не вернуться».

Итан вкручивал лампочку медленно, стараясь попасть резьбой в патрон. Работа шла тяжело, потому что патрон был старым, немного разболтанным, и лампочка то заходила, то снова выскальзывала. Он приноровился, задерживая дыхание, и потихоньку проворачивал её, чувствуя, как резьба цепляется за жесть. Рука начинала затекать от неудобного положения. Со стороны это выглядело как простая бытовая задача, но в новых условиях даже она требовала сосредоточенности и терпения. Новых лампочек не выпускали, старые запасы раскупали или разбирали в первые месяцы паники. Каждая исправная лампочка теперь была ценностью.

За окном, в палисаднике, Лили возилась с кустом роз. Вернее, с тем, что от него осталось. Куст был чахлым, с тонкими, колючими побегами и несколькими мелкими, бледно-зелёными листочками. Он чудом пережил прошлое лето, когда за ним никто не ухаживал. Лили присела на корточки перед ним, держа в руках старую жестяную лейку без носика. В лейке была дождевая вода из бочки, что стояла под водосточной трубой. Вода была не чистой, с плавающими мелкими соринками и пылью, но другой не было. Водопровод в их районе работал нерегулярно, по несколько часов в день, и воду берегли. Она медленно, почти с благоговением, выливала воду под корень куста, стараясь, чтобы каждая капля впиталась в сухую, потрескавшуюся землю. Её лицо было сосредоточенным, почти суровым. Она не надеялась, что роза расцветёт. Она просто хотела, чтобы она не умерла.

С момента Раскрытия прошло одиннадцать месяцев и восемь дней. Мир изменился, но не так, как все боялись в первые дни хаоса. Он не рухнул окончательно, а как бы осел. Государства, в их прежнем виде, практически перестали существовать. Оставались местные администрации, советы из тех, кто соглашался работать, и что-то вроде охраны, набранной из «долгожителей», у которых была мотивация наводить порядок на десятилетия вперёд. Деньги почти обесценились. Главной валютой постепенно становилось время, вернее, обещания, основанные на времени. Если у тебя на устройстве значилось «40 лет», тебе больше доверяли дать в долг продукты или помочь с работой — был шанс, что ты отработаешь. «Срочнику» с пятью годами могли отказать, опасаясь, что он не доживёт до расплаты.

Итан наконец вкрутил лампочку до конца. Он осторожно спустился с табуретки и щёлкнул выключателем. Лампочка мигнула раз, другой, и загорелась тёплым, желтоватым светом, освещая обшарпанную, но чистую кухню. Они мыли её сами, счищая старые пятна и пыль. Итан выдохнул, удовлетворённо глядя на свет. Маленькая победа в большом мире.

Он подошёл к окну, прислонился лбом к прохладному стеклу и посмотрел на Лили. Она закончила поливать и теперь просто сидела на земле, обхватив колени, и смотрела на куст. Её профиль был тонким, немного заострённым от того, что за этот год она похудела. Они поженились три месяца назад. Церемонии не было, просто расписались в том, что теперь называлось «бюро учёта», получили потрёпанную бумажку. Решение прожить свой срок вместе было очевидным, учитывая, что их сроки были близки друг к другу. Они почти не говорили об этом, но каждая минута радости — смех за ужином, удачно найденная на заброшенной даче банка варенья, просто тихий вечер рядом — была отравлена знанием: время идёт. У Лили на месяц и четыре дня меньше, чем у него. Иногда Итан ловил себя на том, что смотрит на её запястье, когда она спит, и считает про себя: двадцать пять лет и два дня минус одиннадцать месяцев и восемь дней… Осталось двадцать четыре года и двадцать четыре дня. А у него устройство показывало: 24 года, 1 месяц, 28 дней.

За забором послышались шаги. Это шёл их сосед, мужчина лет тридцати, «долгожитель» с шестьюдесятью годами в запасе. Он нёс мешок с чем-то и кивнул Итану через забор. Итан в ответ поднял руку. Общения было мало, но соседская солидарность, особенно среди тех, кто остался жить оседло, была одним из новых правил.

Итан оторвался от окна. Он знал, что сегодня, как и всегда, их «ангел-хранитель» где-то рядом. Ной.

***

Ной действительно жил с ними. Он занимал маленькую комнату в дальнем конце дома, бывшую кладовку или каморку для гостей. Он появлялся там на ночь, а днем чаще всего отсутствовал, занимаясь своими неясными делами. Утром его можно было застать за тем, что он молча пил чай на кухне или чинил какую-нибудь вещь — то дверную ручку, то ножницы.

В то утро, после завтрака, Итан вытер руки о старые джинсы и взглянул на Лили.

— Мыло и соль кончаются. Надо сходить к универмагу, — сказал он, имея в виду рынок, который образовался у стен старого торгового центра. Площадь Бейла теперь все обходили стороной — она пустовала, как проклятое место, напоминая о дне Раскрытия и последующем кошмаре. Там почти не бывало людей.

— Пойдем, — без особого энтузиазма ответила Лили.

Они вышли на улицу. Путь до старого универмага занимал около двадцати минут пешком. Район постепенно оживал, но следы упадка были повсюду: некошеные газоны, кое-где разбитые фонари, граффити на стенах. Сам рынок располагался на бывшей парковке у бокового входа в здание. Это не был рынок в старом понимании. Люди стояли за самодельными столами или просто расстилали товары на земле на кусках брезента.

Деньги здесь почти не использовались. Их не отменили официально, но они окончательно обесценились в глазах людей. Кто будет продавать реальные, нужные вещи за бумажки, будущее которых неизвестно? Вместо этого шла торговля временем и услугами. Вернее, обещаниями, основанными на времени.

Итан и Лили медленно прошлись вдоль ряда. На первом столе мужчина лет сорока с усталым, осунувшимся лицом выставил несколько банок с тушенкой и солеными огурцами. На картонке было написано: «15 лет, 2 месяца». Это был его срок. А ниже располагались условия: «1 час моего времени на стройке завтра» или «3 часа присмотра за моей матерью (ей 80, осталось 4 месяца)». Люди подходили, смотрели сначала на товар, потом на его запястье, оценивая, стоит ли доверять его обещанию. Чем больше срок у человека, тем больше доверия. Долгожитель с сорока годами впереди мог «купить» у другого пачку свечей или канистру бензина, просто пообещав помочь с ремонтом крыши «когда-нибудь в будущем». Его слово, подкрепленное десятилетиями в запасе, ценилось высоко. Рядом, уныло сгорбившись, сидел «срочник» — молодой парень, на чьём устройстве Итан мельком разглядел «2 года, 6 месяцев». Он пытался обменять пачку новых носков на еду. К нему почти никто не подходил. Люди не смотрели в его сторону. Ему не верили. А вдруг он не доживет, чтобы выполнить свою часть договора? Рисковать в условиях дефицита никто не хотел.

Итан нашел то, что искал. У края парковки, на ящике из-под фруктов, сидела женщина лет пятидесяти. Перед ней аккуратными брусками лежало домашнее мыло сероватого цвета и несколько мешочков с крупной солью. Лили осталась в двух шагах позади, наблюдая.

Итан подошел, кивнув.

— Мыло хорошее? — спросил он просто.

— Сама варила, — ответила женщина. У неё было спокойное, но уставшее лицо, — из того, что было. Жира мало, поэтому суховато, но мылится.

— Сколько просите? — спросил Итан.

Женщина внимательно посмотрела на него, потом её взгляд скользнул на Лили. Она не назвала цену в деньгах.

— Мне нужно, чтобы забор починили. Сетка-рабица упала на участке, а я сама не справлюсь.

Итан посчитал, что это работа на полдня.

— Я могу, — сказал он, — но сегодня не смогу. Завтра утром или послезавтра.

Женщина внимательно изучила его лицо.

— Покажите срок, — попросила она.

Итан молча поднял левое запястье. На экране горели те же цифры, что и утром (24 года, 1 месяц и 28 дней). Женщина склонилась, чтобы разглядеть, потом кивнула, удовлетворённая. Достаточный срок, чтобы быть уверенной, что он выполнит обещание. Она подняла и своё запястье почти автоматически, хотя Итан не просил: 12 лет, 4 месяца, 11 дней.

— Ладно, — сказала она, — два бруска мыла и мешочек соли за три метра забора завтра с утра. Адрес напишу.

Она уже потянулась за мылом, но её взгляд снова задержался на Лили. Та стояла, слегка отвернувшись, но женщина, видимо, заметила её запястье или просто почувствовала их связь.

— Вы пара? — спросила женщина, уже обращаясь к Итану, но глядя на Лили.

— Да, — коротко подтвердил Итан.

Женщина снова кивнула, и на её лице мелькнуло что-то похожее на мимолетную, быстро погашенную жалость.

— Сроки почти равны же? Значит, проблемы будут скоро, когда один уйдёт раньше. Тяжко вам будет…

Она произнесла это не со злым умыслом. Итан увидел, как его жена чуть вздрогнула, отвела глаза в сторону и сжала руки перед собой. Её лицо побледнело.

— Мы справимся, — резче, чем планировал, сказал Итан, забирая мыло и соль. — До завтра.

Он быстро распрощался, взял Лили за локоть и повел её прочь от лотка.

Они еще не успели выйти с территории рынка, пройдя всего несколько метров, когда из небольшой группы людей, копошившихся у развала со старыми инструментами, отделилась знакомая фигура и направилась к ним. Это был Ной. Он возник как будто из ниоткуда, хотя, скорее всего, просто наблюдал за ними с какого-то расстояния.

На нём в тот день был чёрный пуловер на молнии свободного кроя. Ткань выглядела плотной, матовой, без единого намёка на блеск или потертость. Молния была короткой, доходила только до начала груди, образуя аккуратный воротник-стойку. Плечевой шов был слегка спущен, рукава широкими, что создавало ощущение лёгкой, ненарочитой небрежности. Из-под чёрного слоя пуловера в районе ворота и по низу выглядывала белая футболка, образуя чёткий контрастный край, что создавало ощущение многослойности. На нём были чёрные брюки свободного, почти прямого силуэта, не сковывающие движений. На ногах же казались белые кроссовки с лаконичным дизайном, чистые, несмотря на пыль улиц. За его плечами висел полупустой чёрный рюкзак, в котором он обычно приносил им то, что невозможно было «купить» за обещание времени: потрёпанные книги, пакетики со старыми семенами для Лили, иногда редкие лекарства в неповреждённых упаковках. Он никогда не рассказывал, где именно находил эти вещи.

Ной поравнялся с ними, слегка замедлив шаг, чтобы идти рядом. Его взгляд скользнул по их лицам, потом на свёрток в руках у Итана.