Цена счастья

Так и в этот раз: Анна схватила его за руку и уже было хотела закричать, как Кемаль, не дав ей произнести ни слова, резко развернул её к себе, притянул за талию и нежно поцеловал в губы. Анна пыталась вырваться из его крепких рук, но сопротивление было скорее привычкой, чем истинным желанием. Спустя мгновение она сдалась и размякла в его объятиях, словно потеряв силу держаться за собственную осторожность.

Седой старик, наблюдавший за этой сценой из-за развёрнутой газеты, молча улыбнулся. В его взгляде не было ни осуждения, ни притворства — лишь тихое, почти отеческое любопытство к чужой любви, которая, казалось, напоминала ему о чём-то давно прожитом.

Кемаль опустился на стул напротив Анны и бережно взял её за руку. Он наблюдал, как она греет ладони о тонкое стекло стаканчика, и ему отчаянно хотелось, чтобы Анна точно так же согрела его застывшую от постоянной лжи совесть. Она бросила короткий взгляд на него и предложила прогуляться, словно давая ему возможность выплакать то, что так сильно тревожило его сердце.

Они спустились вниз по извилистой и тёмной аллее.

— Я хочу бозу! — вдруг воскликнула Анна, остановившись у витрины.

— Пойдём в Vefa Bozacısı. Это лучшее место! — ответил он и свернул в переулок, ведущий к старинному кафе.

Они вошли внутрь легендарного заведения. В залах было так же шумно и людно, как и на улице. Маленькие столики были до отказа заняты посетителями, а у мраморной стойки выстроилась длинная очередь. Вскоре Кемаль вернулся к ней, держа в руках два стаканчика с густым напитком, поверхность которого традиционно украшала щедрая горсть ароматной корицы и золотистого жареного нута.

— Кемаль, я хотела с тобой поговорить, — сказала Анна, взяв его за руку и уверенно направляясь в сторону набережной. — Думаю, нам стоит прекратить наши встречи, пока это ещё не зашло совсем далеко…

Её голос дрожал, но в этой дрожи была странная твёрдость, которая испугала Кемаля.

— Ты знаешь, я очень ценю тебя, но я не хочу быть причиной чужого несчастья, — продолжила Анна, слегка прикусив нижнюю губу.

Кемаль чувствовал, как тяжело ей даются эти слова. В её устах это было больше похоже не на взвешенное решение, а на крик отчаяния.

— Нет, Анна! — с горечью воскликнул Кемаль, вцепившись в её тонкие пальцы.

— Ты понятия не имеешь, что такое настоящее несчастье! Несчастье — это когда ты впервые за последние десять лет чувствуешь не просто пресный интерес к жизни, а живые эмоции. Те самые, что заставляют тебя парить, как свободная чайка над волнами. Когда ты сам становишься этой волной, которая накатывает всё сильнее, растекаясь по венам сладким ядом. А затем этот яд превращается в чистый мёд, обволакивающий твоё израненное сердце, словно божественное лекарство, имя которому — любовь. И когда женщина, которая сейчас стоит передо мной, спокойно говорит, что готова всё это оборвать… Вот это, Анна, и есть истинное несчастье. А всё остальное — всего лишь временные неудобства!

— Я так больше не могу! У нас нет будущего, — с дрожью в голосе сказала она, отворачивая лицо, по которому уже текли слёзы.

— Я люблю тебя. Ты слышишь меня? Я никого и никогда так не любил в своей жизни. Ты единственный дорогой мне человек во всём этом мире. Ты — моя луна и моё солнце, — почти сорванным голосом произнёс он, глядя в её серые глаза.

Чёрное стамбульское небо мерцало далёкими отблесками уличных фонарей. Огромные белые чайки аристократично разгуливали по влажному асфальту, бдительно охраняя свою территорию от незваных гостей. Рыбацкие лодки покачивались у пирсов в такт прохладному осеннему ветру, и только пустынные улочки да гул редких машин, напоминали о том, что город окончательно сдаётся на милость ночи.

Они шли по набережной в сторону Фенера, крепко переплетя руки. Анна устало вздохнула и слегка капризно потянула Кемаля за рукав в сторону проезжей части.

— Я устала. Давай поймаем такси, — сказала она тихо.

— Конечно! — ответил он и поднял руку.

Почти сразу перед ними со свистом тормозных колодок остановилась машина. Они сели на старое потёртое сиденье. Водитель что-то говорил без умолку, держа сигарету в руке и выпуская дым в приоткрытое окно. У дома в Джихангире Кемаль осторожно помог ей выйти. Она доверчиво прижалась к нему всем весом, и они так и остались стоять перед старой дверью в мягком свете уличного фонаря.

— Ты хочешь чаю? — сонно спросила Анна, на ощупь доставая из сумочки ключи.

— С удовольствием, — тут же выпалил Кемаль, ловя себя на остром ощущении счастья от того, что она не прогнала его.

Анна открыла дверь и жестом пригласила его войти. Кемаль опустился на знакомый диван, сразу глубоко провалившись в мягкие подушки. Здесь по-прежнему пахло Чукурджумой — густой, упоительной смесью старой пыли, сухого дерева и самой истории. Это был аромат его единственного надёжного убежища.

Анна вошла в комнату с медным подносом, на котором стояли пиалы со свежими эклерами и янтарный апельсиновый джем в хрустальной вазочке. Она присела рядом. Кемаль намеренно избегал темы их возможного расставания, но её молчание было красноречивее любых громких слов — она ждала от него поступков.

Допив свой чай, она поднялась и подошла к окну. Кемаль не видел выражения её лица, но всем телом чувствовал её глубокое смятение. Эта недосказанность, похожая на отзвук глухой, застарелой печали, заполняла комнату, усиливая его почти животный страх быть оставленным здесь и сейчас. Он бесшумно подошёл к ней сзади и нежно обнял за талию, прильнув губами к шее. Анна попыталась слабо отстраниться, но он резким, отчаянным движением развернул её к себе. Она упрямо прятала взгляд, словно панически боялась утонуть в том, что увидит в его глазах. Тогда Кемаль бережно взял её за подбородок и поцеловал.

— Я люблю тебя, — прошептал он почти беззвучно, глядя в её уставшие серые глаза.

Их губы слились в жадном поцелуе, в котором в одночасье сошлись все их накопленные страхи и несказанные признания. За окном ослепительно вспыхнула молния, и следом над Босфором прокатился глухой, раскатистый гром. Анна вздрогнула, окончательно растворяясь в его руках, как в единственном надёжном укрытии. Кемаль целовал её лицо, опускаясь к ключицам, будто пытался навсегда выучить наизусть каждый изгиб этого хрупкого тела.

Капли начавшегося дождя всё громче барабанили по подоконнику, полностью перекрывая неровное дыхание Анны. Кемаль осторожно отвёл её русые локоны в сторону и снова прильнул к шее. Анна послушно запрокинула голову, жадно вдыхая воздух. В этом жесте было всё: и полная сдача на милость победителя, и та самая хрупкая граница, за которой для них обоих начиналась бездна.

Лёгкое платье медленно соскользнуло с её плеч, обнажая изящную линию спины. Её кожа покрылась едва заметной испариной, оставляя крошечные капли — словно следы летнего дождя на тёплом прибрежном камне. Кемаль поспешно расстегнул пуговицы своей рубашки и прижался к ней, чувствуя, как неистово, бешено бьётся её сердце. В призрачном свете уличных фонарей её нагота мерцала, точно влажный драгоценный жемчуг. Вцепившись одной рукой в край плотной занавески, она больше не пыталась остановить эту бурю, которая огненной лавиной накрывала их двоих. За окном снова пронзила небо яркая вспышка, и раскат грома отозвался дрожью в их телах.

Спустя время Анна стояла, опираясь локтями о подоконник, и отрешённо смотрела на струйки воды, стекающие по стеклу. Поправив платье, она плотно задёрнула шторы и скрылась в ванной комнате.

На часах было уже далеко за полночь. Выйдя в гостиную, Анна завернула мокрые волосы в полотенце и накинула домашний халат. Пока чайник мерно насвистывал на плите, она устало закурила на кухне. В дверном проёме появился Кемаль. Его волосы блестели в свете лампы, а сильная фигура отбрасывала тёмный, уверенный силуэт на стену. Он подошёл к ней, мягко притянул её к себе для прощального поцелуя, но затем медленно отстранился, будто уже намереваясь направиться к выходу.

— Ты… не останешься? — спросила она, чуть поджав губы — будто заранее знала его ответ.

Кемаль замер у порога. В его взгляде в эту секунду смешались сотни противоречивых чувств: от сомнения до отчаянной нежности, от подступившей тревоги до того безумного притяжения, которое он испытывал только к ней.

— Я останусь, — неожиданно для самого себя произнёс он и, решительно отвернувшись от входной двери, прошёл в комнату.

Её глаза засияли счастьем и желанием удержать это мгновение как нечто бесконечно драгоценное. Она молча разлила горячий напиток по армудам. Ей не хотелось спрашивать Кемаля, почему вопреки всему он решил провести эту ночь с ней. Теперь это уже не имело значения. Завтра он встретит с ней рассвет, и это было важнее всего, что могло случиться послезавтра.

Кемаль поднял её на руки и отнёс в спальню. Почувствовав под головой мягкую опору, Анна повернулась лицом к окну и окончательно уснула. Он ещё долго сидел рядом, глядя на неё в полумраке, где лишь тонкий луч фонаря, пробившийся сквозь шторы, освещал светлую прядь её волос. Кемаль снял рубашку и лёг рядом.

Ему казалось, что прошла целая вечность с того момента, как он впервые увидел Анну на яхте. Сегодня он больше не мог идти против себя. Он не думал о последствиях и не мог больше ждать, надеясь на тень счастья. Всё, что он мог сделать ради себя, — это принять единственное и, возможно, судьбоносное решение, способное навсегда изменить его жизнь. Обняв Анну, он закрыл глаза и впервые за долгое время провалился в глубокий и безмятежный сон.

Глава 15. На краю бездонного колодца

Кемаль свернул в сторону Мертера. В салоне негромко пел старый турецкий исполнитель, чьё имя ускользало из памяти. Внезапно мобильный в кармане ожил и на дисплее вспыхнуло имя «Мелек».

Он несколько секунд просто смотрел на мигающий экран, не зная, что сказать, но врать больше не было сил. На мгновение ему показалось, что он сейчас нажмёт на кнопку и объявит, что всё кончено, но звонок оборвался, и тут же пришло сообщение:

«Если ты сейчас же не ответишь, можешь не возвращаться домой».

Эти слова застыли перед глазами, как сухой щёлчок предохранителя. Мелек знала, куда ударить, чтобы заставить его подчиниться. Кемаль закурил. Предстоящий разговор мгновенно лишил его чувства лёгкости. Он нервно постукивал пальцами по коробке передач, пытаясь привести в порядок разбросанные мысли. Ему отчаянно хотелось вернуться обратно во вчерашний вечер и никогда не возвращаться в действительность.

До фабрики оставалось несколько сотен метров. Он резко прибавил газ и вскоре уже стоял перед шлагбаумом. Октябрь в этом году был обманчиво летним. Стоило открыть дверцу машины, как в салон ворвался душный воздух, похожий на жар пекарни. Кемаль быстро скрылся в прохладе здания и, пройдя в кабинет, рухнул в кресло.

Аппарат снова завибрировал. Мелек. Он взял его в руки, но вместо того, чтобы ответить жене, набрал номер Анны. В трубке раздались длинные гудки, которые тянулись мучительно долго. Анна не отвечала. Он ещё раз нажал на вызов, но в тот же момент дверь распахнулась, и на пороге появилась жена.

Она уверенным шагом вошла внутрь, резко захлопнув за собой створку, и направилась прямо к столу. Кемаль сидел в кресле не шелохнувшись, глядя в её чёрные глаза, которые, казалось, сжигали всё вокруг.

— Не предложишь чай или кофе? — язвительно бросила она.

Кемаль молча набрал внутренний номер. Через несколько минут вошла сотрудница и поставила на стол кофе с двумя маленькими кусочками лукума из розы с миндалём. Кемаль коротко кивнул в знак благодарности, и девушка так же бесшумно исчезла за дверью. В помещении воцарилась тишина, пропитанная неминуемым скандалом.

— Нам стоит наконец поговорить, — сказала Мелек.

— Я думаю, нам давно пора поговорить, — не менее решительно ответил Кемаль.

— Я знаю тебя достаточно хорошо, чтобы видеть все изменения твоей души на лице, — сказала она с иронией, скривив губы в наглой полуулыбке. — Не буду ходить вокруг да около и спрошу тебя прямо! Кто она?!

Кемаль смотрел на неё холодным, почти пустым взглядом. Внутри него не осталось ни сил на оправдания, ни желания что-то придумывать. Он чувствовал, как фантазия покинула его, как будто вместе с ней ушло и последнее терпение. Он встал и подошёл к окну, повернувшись к ней спиной.

— Ты думаешь, что знаешь меня, но это не так, — наконец заговорил он. — Ты видишь только воду на поверхности колодца, но не имеешь представления о том, что скрывается на его дне. Если бы ты хоть раз попробовала заглянуть глубже, то, возможно, увидела бы совершенно другого Кемаля. Но за все годы нашей жизни ты так и не захотела этого узнать. Я не понимаю, зачем ты вообще вышла за меня замуж. Ты любишь только себя, и для меня в твоей жизни никогда не было места. И даже сейчас ты задаёшь вопрос «кто она», потому что задето твоё уязвлённое эго. Но это не любовь, Мелек. Ты никогда не любила меня так, как женщина любит мужчину. Ты просто терпела меня, потому что так было удобно!

— Я задала тебе вопрос, но ты не ответил! Ты просто прикрываешься своим бездонным колодцем, убегая от правды, — крикнула она, усмехнувшись.

— У всех есть свой колодец, Кемаль! И если бы ты хотел мне что-то показать, ты мог бы сделать это сам, а не ждать, пока я начну блуждать по чёрным дырам твоей истерзанной души. Меня абсолютно не волнует, что ты обо мне думаешь. Но ты должен знать одно: ты не будешь счастлив вне нашего дома! И кто бы она ни была, развода не будет. Даже не мечтай! — выкрикнула она и, резко развернувшись, вышла из кабинета.

Кемаль сидел молча за столом, чувствуя, как его голова раскалывается на две части — будто внутри плескалась огненная лава, медленно сжигая всё на своём пути.

Мелек всегда отличалась жестокостью и равнодушием, но почему-то именно сегодня он увидел в ней то, что прежде словно отказывался замечать: ненависть и презрение, которые она испытывала к нему, скрывая их за маской внешнего благополучия. Его сердце раздирала боль, впиваясь всё глубже своими хищными зубами в окровавленную плоть воспоминаний.

За окном прогремел раскат грома, словно кто-то с размаху уронил рояль. В кабинете стало совсем темно, и только узкий луч серого мерцающего света жалобно пробивался сквозь щель приоткрытых жалюзи. Почему-то именно сейчас гроза напомнила Кемалю эпилог его отношений с Мелек. Он попытался сосредоточиться на работе, но мысли путались и ускользали, а звонок Анне так и остался без ответа, лишь усиливая его раздражение и тревогу.

Внезапно он вскочил с кресла и выбежал из помещения, даже не закрыв за собой дверь. В воздухе стоял густой запах жареного мяса, который слабый ветер разносил по району. Кемаль вдруг почувствовал острый голод. Голова кружилась, и желудок предательски сжимался, поднимая к горлу неприятную тягучую тошноту. Он сел в автомобиль и направился в сторону Фатиха.

Вдоль набережной, едва покачиваясь на воде, стояли маленькие рыбацкие лодки, и только пассажирские корабли, создавая невидимый ажиотаж, уверенно рассекали пространство, скользя с одного берега Босфора на другой. Кемалю вдруг нестерпимо захотелось сесть на один из этих вапуров и просто куда-нибудь уплыть. Исчезнуть на воде, раствориться в её движении, как будто вместе с волнами можно было унести и боль, и сомнения, и тяжесть на сердце.

На проспекте застыла плотная пробка, и, свернув в переулок Айвансарая, он оставил машину и вошёл в Balat Kahvesi. Это место с его обшарпанными стенами и неспешным ритмом было островком тишины посреди суетливого Балата. Выпив чашку кофе, он уже собирался уходить, как в его кармане зазвонил телефон. Это была Анна.

— Я звонил тебе несколько раз! У тебя всё хорошо? — взволнованно выпалил Кемаль, не дав ей сказать ни слова.

— Я заснула в ванне! Прости, только сейчас увидела звонок! — ответила она, и Кемаль почти физически почувствовал, как она улыбается в трубку.

Её звонкий голос переливался нотками лёгкости и счастья. Анна увлечённо щебетала, перескакивая с одной мысли на другую, а Кемаль ловил каждую интонацию, каждое дыхание между словами. Он вдруг понял, что совершенно забыл о тяжёлом разговоре с Мелек. Пока любимая делилась новостями, он никак не мог сосредоточиться на деталях. Мужчина просто улавливал отдельные фразы, машинально кивал в трубку и поддакивал, лишь бы этот миг не обрывался. Ему хотелось одного: поскорее увидеть её и просто обнять.

— Кемаль! Ты меня вообще слушаешь? — вдруг громко воскликнула Анна.

— Да, любимая. Конечно слушаю. Я завтра утром приеду к тебе, если у тебя нет никаких планов, — сказал он, открывая дверь автомобиля.

— Да! Только мне нужно пройтись по магазинам и найти себе платье. В следующую субботу я приглашена на мероприятие, которое опять организует Февзи. Там снова какая-то вечеринка, и я буду играть, — добавила она, улыбаясь в трубку.

Кемаль от неожиданности чуть не выронил телефон, садясь в салон. Сердце на мгновение рухнуло куда-то вниз — словно он оступился на невидимой ступени, ведущей прямиком в бездну.

Он чувствовал, как механизмы рока приходят в движение: Мелек, Февзи, Анна — все они неумолимо сближались для одной роковой встречи. Он прекрасно понимал, что даже если сам не пойдёт, Мелек обязательно там будет. Кемаля снова охватил мандраж. В его голове вспыхнула картина: сначала вежливые улыбки, холодная светская любезность, за которой скрывается бешеное напряжение. Затем неминуемый скандал. И Анна, которая покинет вечеринку гордо, без лишних слов. Анна, которая, возможно, больше никогда не возьмёт трубку… От этой мысли к горлу подступила тошнота.

— Хорошо! Я завтра приеду, и мы всё обсудим, — сказал Кемаль, стараясь, чтобы голос звучал ровно, и отключил вызов.

Он завёл автомобиль и медленно тронулся в сторону Нишанташи, чувствуя, как дорога уводит его не просто в другой район города, а всё глубже в лабиринт собственных решений, где абсолютно каждый поворот мог оказаться роковым.

Глава 16. Запах проданных душ

Яркое утреннее солнце настойчиво билось в окна, и лишь тяжёлые тёмные портьеры удерживали натиск октябрьского света. Анна прошла в гостиную и решительно распахнула их. Солнце мгновенно залило комнату, проникая в каждую трещинку стен, будто стремясь разбудить само пространство. В углу напротив окна стояло старое фортепиано.

На комоде, доставшемся ей в наследство от бабушки-француженки, среди стопок книг красовался виниловый проигрыватель. Потёртый, с едва заметными царапинами на крышке, он хранил тёплую память о прошлом, где каждая отметина на нём была словно морщинка на лице старого друга.

Анна бережно достала пластинку Клода Франсуа и опустила иглу на вращающийся диск — по дому разлилась мелодичная французская речь, полная музыкальности и лёгкой грусти. Этот язык Анна особенно любила за ощущение утончённой свободы, которое он в ней пробуждал.

Её мать приложила немало усилий, чтобы Анна владела не только французским, но и турецким, английским и русским. В её голове гармонично уживались парижская утончённость и стамбульский фатализм. Но турецкий язык всегда оставался для неё особенно близким: в нём звучала кровь её отца и та связь с миром, к которому она принадлежала с рождения.

Анна выключила проигрыватель и поспешила в спальню. В театре неожиданно назначили репетицию, и ей нужно было во что бы то ни стало успеть к началу. Она достала из гардероба платье оливкового оттенка. Повязав на шею тонкий полосатый платок, она надела туфли и, задёрнув занавески, вышла из дома.

Снаружи город пульсировал: грохот машин и треск мотороллеров смешивались с криками чаек, чьи гортанные возгласы напоминали странную смесь кошачьего мяуканья и лягушачьего кваканья. Этот акустический хаос казался почти осязаемым, словно воздух прошили невидимые нити разноголосицы. Миновав тихие кафе, Анна свернула к площади Таксим. Навстречу выехал фургон газовой службы, чья знакомая мелодия колокольчика мягко разлилась в воздухе, оповещая о доставке. Анна всегда ловила эти короткие хрустальные ноты. В их переливах, плывущих над асфальтом, слышался привет из иного, неспешного Стамбула. В отличие от надрывного «Эскиджи!» старьёвщиков, собирающих рухлядь, этот перезвон всегда звучал красиво, даже оставаясь лишь бытовым сигналом.

Пройдя площадь, Анна быстро направилась в сторону Нишанташи. Витрины этого района манили искушённых клиентов последними коллекциями и высокой кухней, а в кофейнях стамбульская элита вела свои неспешные беседы. Казалось, что даже сам воздух здесь звучит плотнее от негласных правил и завышенных ожиданий.

Анне была чужда эта ярмарка тщеславия, но именно светские связи помогли ей в своё время устроиться в труппу. Сцена была её храмом, но путь к нему лежал через лабиринт нужных знакомств. Анна была не лишена амбиций, но при всём успехе выше всего ценила в людях простоту. Высшему обществу всегда нужна «новая кровь», и она вполне могла бы стать заманчивой добычей для светских охотников. Однако интуиция и воспитание отталкивали её от шумных собраний и пустых разговоров.

— Анна! Рад встрече! — внезапно донёсся из-за спины знакомый голос.

Обернувшись, она увидела Экрем-бея — именитого руководителя театра и обладателя внушительной бороды. В его приветствии слышалась вся поставленная мощь голоса, привыкшего без труда заполнять партер.

— Какая неожиданность! — по-актёрски воскликнула она, хотя прекрасно понимала: в Нишанташи можно встретить все сливки стамбульского общества. Режиссёры, актёры, модные музыканты, художники и владельцы элитных ресторанов — все они составляли единое живое звено, кочующее по одним и тем же статусным адресам.

— Может быть, чаю? Или холодного просекко? — предложил Экрем-бей, прищурившись от яркого солнца.

Анна на секунду замешкалась, но он уже взял её под руку и повёл к ближайшей террасе. Его хватка была вежливой, но властной, как жест человека, привыкшего управлять сценой и людьми.

— Для просекко рановато, а от чая я не откажусь, — ответила она, понимая, что вопрос был скорее утверждением.

Они вошли в прохладный зал. Интерьеры в Нишанташи дышали сдержанной роскошью: никакой избыточности, только благородная простота, качество и стиль, за которым чувствовались уверенность и вкус. Экрем-бей оживился и, не дожидаясь заказа, принялся в своей привычной манере рассуждать о каком-то модном мероприятии. Он закинул ногу на ногу и размахивал руками так, словно сидел не в кафе, а на подмостках театра, сопровождая каждый свой жест живой мимикой. В этом движении рук читалась многолетняя привычка к аплодисментам, даже если зритель был всего лишь один.

Анна кивала, изредка вставляя короткие фразы исключительно для поддержания беседы. На самом деле ей не хотелось здесь оставаться, её мысли блуждали в прошедшем дне, вновь и вновь рисуя картины первой близости с Кемалем. Всё это было слишком свежим, и в тишине зала воспоминания о нём обжигали, как глоток чёрного кофе, превращая монолог режиссёра в далёкий и неважный шум.

— Анна! Кажется, ты влюбилась! — воскликнул Экрем-бей.

От неожиданности она вздрогнула, словно её рывком вытащили из другого мира и вернули за этот крошечный столик.

— С чего вы это взяли? — спросила она, пытаясь скрыть смущение за улыбкой.

— Ну вот, значит, я прав! — рассмеялся он. — Я впервые вижу тебя с такими глазами. Они горят, но блуждают где-то далеко. Ты выглядишь чертовски желанной.

Его тяжёлый взгляд на секунду скользнул к её груди, и Анна почувствовала острую неловкость. Она и правда была сейчас не здесь, а где-то в зыбком пространстве между памятью о прошлой ночи и ожиданием новой встречи.

— Наверное, это всё от недосыпа, — Анна придумала странную отговорку.

Экрем-бей прищурился и лишь понимающе улыбнулся, ничего не сказав. Он продолжил своё повествование о шумной вечеринке, как вдруг, потянувшись к ней и слегка отодвинув шёлковую прядь волос, неожиданно поцеловал её в щёку. Прикосновение было мимолётным, но она ощутила его как резкий, неприятный укол реальности. Анна на мгновение опешила, лишившись дара речи, но Экрем-бей, взяв её за ладонь и посмотрев прямо в глаза, тихо произнёс:

— Если тебе будет грустно, у меня есть прекрасное лекарство от скуки и несбывшихся надежд. Я могу сделать тебя счастливой хотя бы на пару часов. Просто позвони мне.

Анна уже открыла рот, чтобы возразить, но он не дал ей времени. Стремительно расплатившись с официантом, он поцеловал её в лоб и так же быстро исчез, растворившись в толпе прохожих. Его уход был столь же театрален, как и появление — эффектный финал дурно поставленной пьесы.