- -
- 100%
- +
Когда назвали его имя, Лёша пошёл к директору чуть быстрее остальных, будто хотел закончить неловкую церемонию до того, как на него успеют посмотреть. Получил папку, пожал руку, повернулся к залу. На секунду Яна увидела одновременно двух Лёш: маленького первоклассника с букетом и высокого парня, который уже перерос Марата.
Олеся молча протянула ей салфетку.
— Я нормально, — шепнула Яна.
— Конечно.
На сцене фотографировали весь класс. Лёша стоял во втором ряду и снова искал глазами мать. Яна улыбнулась ему, хотя слёзы ещё не высохли. Он улыбнулся в ответ — коротко, только ей, — и в этот момент Олеся сделала снимок.
После церемонии коридор сразу заполнился людьми. Родители обнимали детей, учителя пытались собрать класс ещё для одной фотографии, кто-то уже обсуждал ресторан. Лёша подошёл к Яне с папкой под мышкой.
— Ну что ты плачешь?
— Горжусь.
— Я просто школу пока не бросил.
— Ты поступил в десятый.
— Мам, это не университет.
— Дай мне самой решить масштаб моей гордости.
Лёша посмотрел на неё, потом обнял крепче, чем дома.
— Я тебя люблю.
— Я тебя тоже.
Рядом кто-то сказал, что Марат наверняка гордился бы сыном. Лёша сразу напрягся. Поблагодарил, но папку прижал к себе сильнее. Когда человек отошёл, он тихо попросил:
— Можно сегодня без папы? Не потому что я его не люблю. Просто все говорят.
— Можно, — ответила Яна. — Сегодня про тебя.
Лёша выдохнул и пошёл к одноклассникам. Яна смотрела, как он смеётся, перекладывает папку из руки в руку, спорит, куда они поедут после школы. Она не стала возвращать Марата в каждую минуту этого дня. Муж уже был в первых девяти годах, в школьном дворе, в привычке сына проверять колёса, в его серьёзном лице и резкой походке. Сегодня рядом с Лёшей стояла она.
Для фотографии он снова подошёл к матери и обнял её за плечи. Яна сначала встала привычно — руки перед животом, подбородок чуть ниже, — но Лёша что-то шепнул про Глеба, который стоял за спиной Олеси и показывал ему рожицы. Она засмеялась и повернулась к сыну.
Олеся сняла именно этот момент. На фотографии Яна не втягивала живот, не проверяла вырез и не смотрела в камеру. Светлое платье с красными цветами занимало половину кадра. Лёша наклонился к ней и тоже смеялся. За их спинами были чужие люди, плакаты и край школьной сцены, но Яна потом почти их не замечала.
В коридоре незнакомая женщина задержалась рядом.
— Вам очень идёт это платье.
Яна по привычке оглянулась, хотя рядом никого не было.
— Спасибо.
Женщина ушла, не добавив ничего про смелость, возраст или фигуру.
Лёша уехал отмечать с одноклассниками. Перед тем как сесть в чужую машину, вернулся к Яне и спросил:
— Заберёшь, если поздно?
— Позвонишь — заберу.
— Даже ночью?
— Даже ночью.
Он поцеловал её в щёку и убежал. Яна, Олеся и Глеб ещё немного постояли возле школы. На ступенях фотографировались другие семьи. Кто-то держал цветы, кто-то спорил, где припаркована машина. Девять лет назад Яна стояла здесь между Маратом и маленьким Лёшей. Теперь рядом были дочь и младший сын, Лёша уходил со своим классом, а ключи от машины лежали в Яниной сумке.
Ночью Лёша всё-таки позвонил. Яна переоделась в старое домашнее платье, вышла во двор, завела машину и поехала за ним по почти пустым улицам. Он сел на заднее сиденье усталый, счастливый и немного охрипший.
— Хороший день? — спросила она.
— Да.
Через несколько минут добавил:
— В десятом, наверное, будет сложнее.
— Наверное.
— Но я хочу.
— Я знаю.
На светофоре Яна посмотрела на него в зеркало. Лёша уже листал фотографии в телефоне и морщился на каждом кадре, где считал себя неудачно получившимся. Яна не стала спорить. У неё была другая фотография.
Дома она открыла снимок Олеси на компьютере. Сначала, как всегда, увидела себя: полные руки, складки ткани, слишком тёмные волосы. Потом посмотрела на лицо сына. Он смеялся и держал её за плечо.
Яна сохранила фотографию в отдельную папку. Назвала датой выпускного и добавила: «Лёша. Девятый класс». Через секунду дописала: «Зачислен в десятый».
После выпускного платье несколько дней висело на дверце шкафа. Яна могла бы убрать его сразу, но не спешила. Утром ткань с красными цветами попадала в поле зрения, когда она садилась за компьютер. Один раз Нора легла на край юбки, и Яна осторожно вытащила платье из-под тяжёлой лапы.
Потом всё-таки повесила в шкаф, но не задвинула к старым вещам. Оставила впереди.
Глава 8. Правильная жизнь
В августе Яне исполнился сорок один.
Она любила дни рождения. Ей не было стыдно за возраст и не казалось, что после определённой цифры праздник становится неприличным. Один день в году существовал потому, что она появилась на свет. Можно было хотеть внимания, свечей, красивой еды, поздравлений.
Первый день рождения после смерти Марата начался со звонка его матери. Та попыталась поздравить и расплакалась на втором предложении. Потом сказала, что Марат обязательно придумал бы подарок, что ему самому всегда нравились праздники, что она всю ночь о нём думала.
Яна утешала её двадцать минут.
Следом позвонила мама Яны. Тоже плакала.
К одиннадцати Яна устала от собственного дня рождения.
— Мы всё равно будем отмечать, — объявил Глеб.
— Кто «мы»?
— Семейный организационный комитет. Ты не уполномочена отменять своё рождение.
— А комитет уполномочен убрать комнату?
— Это выходит за рамки мандата.
Олеся заказала еду. Лёша принёс небольшой букет и поставил его в банку, потому что вазу никто не нашёл. Глеб сделал плакат: Яна за двумя мониторами, в короне, с чашкой кофе размером с ведро; Нора рядом в роли телохранителя.
Потом мальчики поссорились из-за того, кто должен расставлять тарелки. Лёша сказал, что Глеб весь день рисует плакат и ничего не делает. Глеб ответил, что ненавидит фразу «я старше». Один толкнул коробку с пиццей, соус попал на край плаката.
— Всё, — сказала Олеся. — Я вас сейчас обоих выселю.
— Куда? — спросил Глеб. — Недвижимость мамина.
— Вместе с кредитами, — добавила Яна. — Выбирайте комнату и платёж.
Они засмеялись, но тарелки всё-таки расставили.
Сергей поздравил сообщением: «Сегодня без срочного».
Яна ответила: «То есть срочное будет завтра в двойном объёме?»
«Не порть мне красивый жест».
Через час он прислал один файл с пометкой: «Не открывай до завтра». Яна, конечно, открыла. Написала два замечания. Сергей ответил одним словом: «Выгнать?»
«Меня нельзя. Я дома».
Сергей следом спросил, не у Глеба ли сегодня репетиция допоздна. Яна ответила, что сегодня праздник и сына забирает Лёша, и спросила, доехал ли сам Сергей до дачи. Он прислал фотографию ноутбука на коленях и написал: «Не бери пример с руководителя».
«Поздно. В файле два комментария».
«Два оставь. Третий, который ты сейчас пишешь, удали. Сегодня я начальник».
Яна удалила третий.
Осень прошла внутри работы, мокрой обуви у двери, Глебовых репетиций и Лёшиных попыток разобраться в машине лучше, чем успел научить отец. Олеся приносила из университета папки и модели, которые занимали половину проходной комнаты. Нора ложилась в оставшейся половине, а Яна по вечерам отвечала на сообщения между просьбами забрать, проверить, оплатить и найти.
Иногда Марат отсутствовал так громко, что никто не знал, куда посмотреть. Иногда дети спорили из-за зарядки, смеялись над испорченным ужином и забывали о нём на целый час. Яна не напоминала. Горе не требовало, чтобы они доказывали любовь непрерывной болью.
* * *
Перед Новым годом Глеб потребовал поставить ёлку на то же место, куда её ставил Марат. Там теперь лежали коробки Олеси и часть Лёшиных инструментов.
— В другое место нельзя, — сказал Глеб. — Папа всегда здесь ставил.
— Папа каждый год ругался, что здесь мешает, — ответил Лёша.
— Но ставил.
Олеся предложила маленькую ёлку на подоконник. Глеб сказал, что это куст, а не праздник. За десять минут разговор стал настолько громким, что Яна вышла из своей комнаты.
— Ставьте куда хотите.
— Нам нужно решение, — сказал Лёша.
— Мне нужно закончить работу.
— Конечно, — бросил Глеб. — Папа бы уже поставил.
Яна вернулась к компьютеру, закрыла дверь и тут же снова открыла. Глеб стоял у коробок, злой, с красными ушами. Лёша держал подставку, Олеся уже переносила вещи.
— Хорошо. Здесь, — сказала Яна. — Но проход оставьте. И Нору не привязывать к батарее, как в прошлый раз.
— Это папа привязал, — сказал Глеб.
— Поэтому и не повторять.
Ёлка оказалась кривой. Лёша подкладывал картон под подставку, Глеб уверял, что так даже красивее, Олеся распутывала гирлянду. Нора легла прямо на провод. Когда огни наконец зажглись, половина не работала.
— Папа умел чинить, — сказал Глеб.
— Папа в прошлом году выбросил её и купил эту, — напомнила Олеся.
— Значит, купил плохую.
Лёша нашёл оборванный контакт, замотал изолентой, гирлянда вспыхнула. Глеб ничего не сказал. Повесил на нижнюю ветку старую деревянную машинку, которую Марат всегда ставил сам.
Позже Яна обнаружила, что дети заказали продукты к празднику без неё. Олеся собрала корзину, Лёша проверил цены, Глеб добавил три упаковки сладкого и одну экзотическую банку, назначения которой никто не знал.
— Это для атмосферы, — объяснил он.
— Атмосфера стоит восемьсот рублей, — сказала Яна.
— Тогда убирай.
Он сказал слишком равнодушно. Яна убрала банку, вернула одну упаковку сладкого и добавила мандарины. Заказ привёз курьер, мальчики спустились. Нора ждала у двери, обнюхала каждый пакет, потом унесла один мандарин на свою подстилку.
В полночь мать Марата позвонила по видео. Все четверо по очереди говорили с ней, показывали ёлку. Глеб поднёс камеру к деревянной машинке и долго держал. Женщина заплакала. Глеб выключил звук и отдал телефон Яне.
— Я не могу, — сказал он.
— Иди в ванную, если хочешь побыть один.
— Уже иду.
Лёша хотел пойти следом, Олеся остановила его и поставила чайник. Через десять минут Глеб вышел сам, сел на пол рядом с ёлкой и стал чистить мандарин. Нора положила морду ему на плечо. Он отдал ей дольку, Яна забрала.
— Ей нельзя.
— В Новый год всем можно.
— Нет.
Они встретили праздник без тоста. Лёша включил музыку, Олеся раздала тарелки, Глеб пожаловался, что салат неправильный. В час Яна вернулась к компьютеру проверить отправку. Сергей увидел её в сети и написал одно слово: «Серьёзно?»
Яна ответила фотографией кривой ёлки.
Он прислал: «Засчитано. Теперь выйди».
Она закрыла чат и пошла к детям. Глеб уже спал, вытянувшись поперёк кровати, Лёша листал телефон, Олеся пыталась освободить себе место между коробками. Яна переступила через Нору, села рядом и доела холодный мандарин.
После двух ночи в квартире стало тихо. Яна лежала и смотрела на слабые огни гирлянды из проходной комнаты. Первый Новый год без Марата закончился не торжественным обещанием жить дальше, а холодным мандарином, недоделанной работой и детьми, которые наконец уснули.
Туман никуда не делся. Просто внутри него продолжалась жизнь, слишком обычная, чтобы каждый раз замечать её отдельно.
* * *
К психологу Яна начала ходить не сразу.
Сначала казалось, что говорить нечего. Марат умер — это факт. Дети живы, работа есть, долги надо платить. Психолог не мог вернуть человека, убрать платежи или прожить за неё день.
Потом Лида нашла специалиста и почти заставила записаться.
Несколько встреч Яна оплатила сама. На каждой говорила быстро, как на рабочем созвоне: факты, последовательность, выводы. Психолог просил остановиться и назвать чувство. Яна называла то, что, по её мнению, должен чувствовать человек в такой ситуации.
Собственные эмоции было труднее различить.
Она слишком легко принимала чужие. Мама плакала — Яна чувствовала её горе. Мать Марата боялась забыть голос сына — Яна успокаивала. Дети злились — Яна искала, что им сказать. Для себя оставалась усталость, которую можно было не анализировать.
На очередной встрече психолог сказал:
— Вам нужен врач.
— Я справлюсь.
— Вы справляетесь каждый день. Я спрашиваю не об этом.
На психиатра Яна решилась только зимой, незадолго до первой годовщины.
Первая причина была простой: деньги.
Приём стоил столько, сколько несколько пакетов продуктов, бензин и часть платежа. Яна открывала страницу клиники и закрывала. Вторая причина была привычнее: если она всё ещё встаёт, работает и возит детей, значит, может выдержать ещё.
Лида спросила цену и перевела деньги раньше, чем Яна успела запретить.
— Я верну.
— Потом.
— Мне неудобно.
— Поэтому я не спрашивала разрешения.
На приёме врач говорил спокойно и задавал прямые вопросы.
Спит ли она. Ест ли. Может ли работать. Бывают ли мысли о смерти.
Яна отвечала, глядя в край стола.
— Бывают.
— Как часто?
Она сказала правду.
После приёма в сумке лежал рецепт, а в голове — сумма следующей встречи. Таблетки Яна купила по дороге домой.
Первую выпила утром с кофе, хотя надо было с едой. Через час затошнило. Несколько дней состояние стало не лучше, а страннее: сухость во рту, тяжёлая голова, сонливость днём и невозможность нормально спать ночью.
Работать было труднее. Яна несколько раз перечитывала один абзац, пропускала очевидную ошибку, забывала слово.
Сергей один раз вернул файл и спросил:
— Что с тобой?
— Новые таблетки.
— Понял. Срок я перенесу.
На следующий день в календаре вместо пятницы стоял понедельник. Сергей ничего не объяснил и больше о таблетках не спрашивал.
Через две недели тошнота уменьшилась. Потом Яна однажды утром заметила: она уже выпила кофе, открыла рабочие чаты и ещё ни разу не подумала, что лучше было бы не просыпаться.
Это не было желанием жить.
Просто мысль о смерти отступила чуть дальше.
Долги остались. Тело болело. Гемоглобин был очень низким, ходить тяжело, к нужным врачам бесплатно было почти не попасть, а частные стоили слишком дорого. Таблетки не изменили ни одну из этих вещей.
И всё же внутри появилось несколько сантиметров расстояния между Яной и болью.
Возможно, именно поэтому к первой годовщине туман начал становиться тоньше. Возможно, просто прошёл год. Возможно, таблетки начали действовать примерно тогда же. Яна не умела отделить одно от другого и не хотела превращать лечение в чудо.
Оно не вернуло ей жизнь.
Но, может быть, позволило впервые увидеть, что жизнь всё ещё существует.
* * *
В конце февраля исполнился год со смерти Марата.
Яна долго не хотела ничего устраивать. Потом забронировала небольшой зал в кафе и позвала только близких — тех, кто действительно знал Марата и не требовал от неё отдельного представления горя.
Утром они поехали на кладбище.
Дорогу Яна знала наизусть. Где свернуть, у какого магазина купить цветы, куда поставить машину, если у входа занято. Дети спорили о том, какие цветы выбрал бы отец. Яна не вмешивалась, пока спор не стал громче музыки.
— Берите любые свежие, — сказала она. — Он всё равно говорил, что цветы бесполезные.
Глеб выбрал жёлтые. Лёша — простые красные. Олеся взяла оба букета.
До могилы Яна шла медленно. Лёша нёс воду и инструменты, Глеб жаловался, что пакет тяжёлый, Олеся несколько раз оглядывалась и в конце вернулась взять Яну под локоть.
У камня никто не говорил торжественных слов.
Лёша убрал старые ветки. Олеся протёрла фотографию. Глеб поставил жёлтые цветы и поправлял их, пока они не перестали падать на красные.
— Папа бы сказал, что мы неправильно всё делаем, — сказал Лёша.
— И сделал бы третьим способом, — ответила Олеся.
Глеб усмехнулся.
Яна тоже.
В кафе вспоминали закрытый мост, ночные поездки и Маратовы байки. Галина Петровна снова плакала по лучшему зятю. Яна сидела рядом, наливала ей воду и вдруг заметила: она уже делала это год назад в другом кафе.
Год замкнулся.
Не завершился. Не поставил точку. Просто впервые получил размер.
До этой даты Яна жила внутри «после смерти Марата». Теперь смерть перестала быть вчерашним событием, хотя иногда по-прежнему ощущалась именно так.
После кафе они вернулись домой. Дети разошлись по своим делам быстрее, чем после похорон. Олеся открыла ноутбук, Лёша ушёл проверить машину, Глеб включил музыку. Нора легла возле Яниной двери.
Яна села за рабочий стол и не включила мониторы.
На стене возле шкафа стояла незаконченная алмазная мозаика с маяком. Несколько готовых картин Марат успел повесить, эту Яна купила уже после его смерти. Тёмная вода, башня на камнях, полоска света. Верхняя часть неба оставалась пустой.
Яна сняла защитную плёнку, нашла нужный пакетик и приклеила один синий квадрат.
Потом второй.
Телефон молчал. Рабочие чаты не требовали её прямо сейчас. Дети не звали.
Она приклеила ещё несколько и вдруг подумала не о том, как прожить следующий день.
Подумала: а что вообще произошло с её жизнью?
Вопрос оказался страшнее многих срочных задач.
Яна накрыла мозаику плёнкой и включила правый монитор. На экране открылась таблица долгов. Все суммы были знакомыми. Ни одна не появилась после смерти внезапно. Просто раньше возле них существовал Марат, его обещания и его забота. Теперь остались цифры и Яна.
Она закрыла таблицу.
На левом мониторе был рабочий проект, который никто не просил открывать в воскресенье. Яна открыла и его, прочитала первый абзац, потом поймала себя на привычном движении.
Работа всегда приходила первой, когда становилось нечего держать руками.
В тот вечер она впервые не закончила файл.
Выключила оба монитора и легла рядом с Норой прямо поверх покрывала. Собака придвинулась, положила тяжёлую голову на Янину ногу.
Туман не исчез.
Просто в нём впервые стали видны отдельные предметы.
* * *
В июне Яна начала вспоминать.
Не специально. Память приходила через вещи, цифры, случайные фразы детей.
Лёша полез за инструментами и уронил коробку с фотографиями. Снимки рассыпались по полу, один заехал под кровать, другой оказался рядом с Нориной миской.
На первой фотографии Марат держал новорождённую Олесю.
Он был почти мальчишкой — чёрные волосы, очень тёмные глаза, растерянная улыбка. Локти прижал к бокам, ладонями поддерживал голову и спину ребёнка.
Марат присутствовал на всех трёх родах.
Для окружающих это было почти подвигом. Мужчины шутили, что сами добровольно не пошли бы. Женщины спрашивали, не стало ли ему плохо.
Яна подвигом не считала. Ей было страшно и больно, а он держал её за руку, приносил воду, раздражал неуместными шутками и иногда смешил в тот момент, когда она хотела его ударить.
После рождения Олеси он плакал. С Лёшей уже считал себя опытным, но привёз в роддом зарядку, три шоколадки для себя и забыл половину вещей из списка. На родах Глеба знал, когда молчать и как массировать поясницу.
Он был включённым отцом. Вставал к детям, гулял, оставался с ними, знал расписания. Не называл это помощью жене.
Яна тоже работала на всех трёх родах — точнее, почти сразу после них.
На фотографиях возле больничной кровати лежал телефон, иногда старый ноутбук. С Олесей Яна открыла рабочую переписку на следующий день. После Лёши отправляла правки из палаты. Когда родился Глеб, медсестра увидела таблицу и спросила:
— Зачем вы работаете?
— Там быстро.
— У вас ребёнок родился.
— Он спит.
Тогда это казалось достаточным объяснением.
— Ты правда работала в роддоме? — спросил Лёша теперь.
— Правда.
— Зачем?
Яна хотела ответить: надо было.
Потом подумала.
— Мне казалось, что если я могу, то должна.
— Странная логика.
— Сейчас тоже так думаю.
Дети продолжили разбирать фотографии. Спорили, что сохранить, что отсканировать, что никому не показывать. Яна оставила снимок Марата с ребёнком в стопке «не выбрасывать».
На фотографии не было лжи. Марат действительно заботился о ней: покупал то, что она просила, возил, приносил кофе, запоминал нужное пирожное. Боялся потерять и после того давнего августа старался быть рядом особенно сильно.
Только за кадром оставалось другое. Пока он заботился, Яна работала — утром, ночью, в отпуске, в роддоме. Брала следующий проект, когда цифры не сходились. Соглашалась на кредиты, потому что Марат обещал, что они расплатятся, и верила: рядом с обещанием была забота, а она ощущалась надёжнее таблицы.
Один раз Яна позволила себе не работать — и дома не оказалось хлеба. Второй раз уволилась перед его смертью.
После этого внутри закрепилась почти физическая уверенность: если она остановится, никто не подхватит. Всё просто продолжит падать.
Забота была правдой. Долги тоже. Яна больше не могла закрывать одно другим.
На работе Яна жила похожим образом.
Она быстро читала, быстро вникала, запоминала много. Руководитель мог задать вопрос, двое людей долго объясняли причины и обстоятельства, а Яна писала в двух предложениях: что происходит и что делать дальше.
Ей это не казалось достижением.
Как считать заслугой то, что далось без усилия?
Однажды Яну повысили до менеджера по обучению. Эту должность давно ждала другая девушка. Брала дополнительные задачи, готовилась, говорила о ней как о следующем шаге.
Выбрали Яну.
Девушка улыбнулась и поздравила. Яна не знала, что та чувствовала на самом деле. Но сама перестала радоваться почти сразу. Ей казалось неприличным получить легко то, к чему другой человек шёл долго.
Она взяла больше чужих задач, старалась работать тише, не подчёркивала скорость. Потом всё равно почувствовала напряжение и ушла.
Так происходило не один раз.
Яна меняла работу не потому, что не справлялась. Иногда потому, что справлялась слишком быстро и слишком хорошо чувствовала, как это действует на людей рядом.
Она создавала маленькое «мы» почти с каждым человеком, с которым решала задачу. Не важно — мужчина, женщина, руководитель, стажёр. По ту сторону был человек. Можно написать, обсудить, исправить.
Но если человеку становилось тесно рядом с её скоростью, Яна первой начинала уменьшаться.
А потом исчезала.
Однажды Сергей увидел, что Яна сама переписала чужой блок.
— Зачем?
— Так быстрее.
— Тебе — да. Верни сотруднице комментарии, а не готовый текст.
Яна спорила, что клиенту всё равно, кто исправил файл. Сергей ответил, что сотруднице — не всё равно, если она должна научиться работать без Яны.
Он не просил её становиться медленнее. Просто иногда возвращал людям их задачи. Но даже Сергей видел только результат: к сроку всё было готово. Сколько вопросов Яна успевала решить между запланированными задачами, оставалось в её чатах и в голове.