Легенда о Зеркальном Королевстве. Книга 3

А за частоколом, на южных склонах, пыль лежала тихо. Она ждала. Она всегда ждала. У неё было время. Вечность.

Но она знала: они вернутся. Не завтра — послезавтра. Или через неделю. Или через год. Но вернутся. Потому что Мельница звала. Потому что Наблюдатель смотрел. Потому что пустота не терпит пустоты.

И потому что песнь пыли ещё не кончилась.

КОНЕЦ ГЛАВЫ 31

ГЛАВА 32. АТАКА СТРАЖЕЙ

Часть первая: Тень на частоколе

I

Эйнар проснулся от того, что тишина стала слишком правильной.

Не глубокой, не плотной, не давящей — правильной. Такой, какая бывает в лесу после снегопада, когда даже ветер затихает, боясь нарушить хрупкое, первозданное спокойствие, и только редкие, тяжёлые хлопья срываются с веток и падают в сугробы с едва слышным, почти невесомым шорохом. Но здесь, в лагере Детей Бурь, после вчерашнего «звенящего часа», после пыли, которая пела, после Мельницы, которая перемалывала память в забвение, правильная тишина была страшнее любого крика. Потому что правильная тишина означала, что пустота затаилась. Она ждала. Она всегда ждала.

Он лежал на спине, глядя в чёрный, костяной потолок своего убежища — временной кости, которую Гарм выделил им после «звенящего часа» как равным, не как пленникам. Левая рука, перевязанная свежей тряпицей, почти не болела. Только лёгкое, едва заметное напряжение в запястье напоминало о том, что ещё недавно здесь была открытая рана, гной, воспаление. Мазь Ирис сделала своё дело. Или его тело наконец вспомнило, как заживать по-человечески. Или пустота, которая жила внутри него теперь, когда его отражение исчезло, перестала требовать крови.

Он пошевелил пальцами — они гнулись легко, почти безболезненно. Хорошо.

Ирис спала рядом, свернувшись калачиком, подложив под голову свой изодранный, тёмно-синий плащ с серебряной нитью, который когда-то был дорогим и красивым, а теперь превратился в лохмотья, державшиеся только на честном слове и на нескольких уцелевших швах. Её лицо в тусклом, красноватом свете тлеющих углей было бледным, почти прозрачным — видно было, как под кожей пульсируют голубые жилки на висках, как под глазами залегли глубокие тени, как губы потрескались и покрылись мелкими корочками запёкшейся крови. Она дышала ровно, но неглубоко — не спала, просто отключалась между переходами, как зверь, который знает, что следующая охота начнётся через минуту.

Эйнар сел, опираясь на здоровую руку. Отцовы сапоги привычно обхватили голени — старая, потрескавшаяся кожа скрипнула, но не подвела. Лук был на плече. Стрелы — в колчане. Нож — на поясе, в ножнах из берёсты. Всё было на месте.

Он посмотрел на свою тень.

Она лежала на шкурах — короткая, бледная, почти невидимая. Не уменьшилась за ночь — но и не выросла. Застыла. Как застывает вода в луже, когда мороз становится таким сильным, что даже время перестаёт течь. Эйнар смотрел на эту тень, и в затылке пульсировало — не видение, предчувствие. Тяжёлое, липкое, как смола. Что-то приближалось. Не опасность — неизбежность. То, что должно было случиться. То, ради чего они шли через прах и пустоту, через осколки и чёрную воду, через страх и смерть.

II

Он вышел из кости, когда небо на востоке начало светлеть бледной, болезненной желтизной, которая не предвещала солнца, а обещала тяжёлый пасмурный день. Лагерь просыпался медленно, неохотно, как раненый зверь, который боится пошевелиться, потому что каждое движение отзывается болью. Люди сидели у потухших костров, жевали вяленое мясо, переговаривались шёпотом — тихо, осторожно, как после похорон, когда каждое слово может разбередить свежую рану, но молчать уже невозможно.

Хьялмар — тот, с кем Эйнар дрался на Совете, — стоял у южного частокола, опираясь на свой боевой посох из чёрной кости. Его лицо было осунувшимся, бледным, с тёмными кругами под глазами, но в глазах — светлых, почти бесцветных, с точечными зрачками — не было усталости. Была насторожённость. Напряжение. Он смотрел на юг, туда, где за частоколом расстилалась серая, выжженная равнина, и его пальцы сжимали посох так, что костяшки побелели.

— Не спится, пророк? — спросил он, не оборачиваясь. Голос его был хриплым, низким, как рык.

— Не спится, — ответил Эйнар, подходя ближе. — Что-то не так?

— Всё не так, — ответил Хьялмар. — С тех пор как вы пришли, пророк. Не в обиду — факт. «Звенящий час» был сильнее, чем когда-либо. Сильнее, чем в прошлом году. Сильнее, чем десять лет назад. Сайга говорит, что земля тревожится. Что кто-то разбудил то, что должно было спать.

— И кто же?

— Ты, — Хьялмар повернулся к нему, посмотрел прямо в глаза. В его взгляде не было обвинения — только констатация факта. — Ты — пустой. Твоё отражение исчезло. Ты — дыра в мире. И через эту дыру пустота смотрит на нас. Или мы смотрим в пустоту. Не знаю. Но что-то изменилось. И это «что-то» идёт с юга.

Эйнар посмотрел туда, куда смотрел Хьялмар. Равнина была пуста — только серая, выжженная земля, только жёсткая, колючая трава, которая шелестела на ветру, как старая, высохшая бумага, только серая, пустая пелена неба, в которой не было ни облаков, ни надежды. Но он чувствовал — там, на границе видимости, что-то двигалось. Не ветер. Не звери. Что-то другое. Тяжёлое. Медленное. Неотвратимое.

— Ты видишь? — спросил Хьялмар, заметив его взгляд.

— Чувствую, — ответил Эйнар. — Дар пульсирует. Не видение — предчувствие. Идёт. Скоро будет здесь.

— Сколько?

— Не знаю. Может, час. Может, день. Дар не показывает время.

Хьялмар кивнул — коротко, резко, как отдают честь, — и развернулся, чтобы идти к Гарму.

— Постой, — сказал Эйнар. — Кто они? Те, кто идёт? Ты знаешь?

Хьялмар замер, не оборачиваясь. Его спина — широкая, сутулая, покрытая шрамами — напряглась. Пальцы сжали посох так, что костяшки побелели.

— Стражи Порога, — ответил он, и в его голосе появились новые нотки — не страх, не усталость, а что-то другое, похожее на благоговение. — Те, кто охраняет границу между Пустотой и тем, что за ней. Те, кто служит Мельнице. Те, кто перемалывает тех, кто пытается пройти туда, куда не пускают живых. Они не приходят просто так. Они приходят, когда кто-то привлекает внимание Наблюдателя. Ты привлёк, пророк. Когда смотрел на Мельницу. Когда видел лицо без лица. Он заметил тебя. И теперь он послал своих псов.

Он ушёл, не дожидаясь ответа. Его тень — длинная, чёрная, правильная — упала на землю, пересеклась с тенью Эйнара, короткой, бледной, почти невидимой, и в этом пересечении, в этой черноте, было что-то, от чего Эйнару стало холодно.

III

Гарм собрал Совет через час.

Они сидели в тронном черепе — старейшины на черепах поменьше, воины стояли вдоль стен, опираясь на копья и топоры. Гарм восседал на своём троне из сросшихся челюстей, его костяная пясть лежала на подлокотнике, позвонки скрежетали при каждом движении. Единственный глаз — светлый, почти бесцветный, с точечным зрачком — обводил собравшихся, останавливаясь на каждом лице, оценивая, взвешивая, запоминая.

Эйнар и Ирис стояли в стороне, не приглашённые в круг, но и не изгнанные из него. Сайга — шаманка, с мутными, почти белыми глазами, с осколком первозеркала на шее — сидела у ног Гарма, положив руки на колени. Её лицо было спокойным, почти счастливым, и в этом спокойствии, в этом счастье, было что-то, от чего Эйнару стало не по себе.

— Хьялмар сказал, — начал Гарм, и голос его, обычно спокойный, как у человека, который привык, что его боятся, сейчас был напряжён, как тетива перед выстрелом, — что Стражи Порога идут. С юга. От Мельницы. Что пророк привлёк внимание Наблюдателя. И теперь Наблюдатель послал своих псов, чтобы забрать то, что принадлежит ему.

Старейшины зашептались — тихо, неразборчиво, как шуршат сухие листья под ногами. Воины замерли, их лица стали бледными, пальцы сжали оружие. Даже волкодавы, лежащие у трона, подняли головы и насторожили уши.

— Это правда? — Гарм повернулся к Эйнару. Его единственный глаз смотрел прямо в душу, в самую глубину, где даже дар не мог найти отражения. — Ты видел Наблюдателя? Ты смотрел на него? Ты привлёк его внимание?

— Да, — ответил Эйнар. Голос его был ровным, спокойным, как у человека, который не боится смерти. Потому что он видел её слишком много раз. Свою и чужую. — Я видел Мельницу. Я видел Наблюдателя. Лицо без лица. Он смотрел на меня. Он сказал, что я — ключ. Что я могу войти и остановить Мельницу. Или запустить навсегда. Что выбор за мной. И что выбора нет.

— Тогда он придёт за тобой, — сказал Гарм. — Не за нами. За тобой. Ты — цель. Мы — только препятствие на пути. И он сотрёт нас. Как стирает пыль с камня. Как стирает время с памяти. Как стирает отражение с воды.

— Я знаю, — ответил Эйнар. — Но я не уйду. Не сейчас. Не брошу вас. Вы дали нам кров. Вы дали нам еду. Вы не убили нас, когда могли. Я останусь. И буду драться. Рядом с вами.

Тишина стала плотной, как смола, как та настойка немоты, которую влила в него Хельга у ворот Терновой Гривы. Старейшины замерли. Воины замерли. Даже волкодавы перестали дышать. Только угли в центре тронного черепа тихо потрескивали — синие, холодные, беспощадные.

Гарм смотрел на него долго, изучающе. Потом медленно кивнул — так кивают, когда принимают решение, которое не даётся легко, но которое нельзя не принять.

— Хорошо, — сказал он. — Ты останешься. Ты будешь драться. Но запомни, пустой: если ты умрёшь — мы не станем оплакивать тебя. Если ты сбежишь — мы найдём тебя и убьём. Если ты предашь — мы сотрём твоё имя из памяти, как стирают пыль с камня. Ты понял?

— Понял, — ответил Эйнар.

— Тогда готовьтесь, — сказал Гарм, поднимаясь с трона. — Стражи будут здесь до заката.

Часть вторая: Обсидиановый доспех

IV

Они пришли не с юга — они пришли из-под земли.

Это случилось в полдень, когда солнце (бледное, почти белое пятно за пеленой облаков) поднялось на высоту трёх копий, а тени стали короткими, почти невидимыми, как тень Эйнара. Сначала земля дрогнула — не сильно, едва заметно, как дрожит поверхность воды от падения капли. Потом послышался звук — низкий, тягучий, похожий на стон, на скрежет, на плач. Потом пыль, которая лежала на земле неподвижно со вчерашнего «звенящего часа», вдруг взметнулась вверх, собираясь в столбы, воронки, водовороты, и из этих водоворотов, из этой пыли, из этой пустоты, начали появляться фигуры.

Сначала Эйнар подумал, что это воины — такие же, как Дети Бурь, в грубой броне из шкур и проволоки, с черепами на головах. Но когда пыль осела, он увидел, что ошибался.

Они были выше людей. На голову, на две, на три. Их тела были облачены в доспехи из полированного обсидиана — чёрного, блестящего, как вода в ночном озере, но не отражающего света. Эйнар смотрел на их доспехи и не видел в них ни своего лица, ни облаков, ни неба. Только пустоту. Чёрную, маслянистую, бесконечную. Такую же, как вода в колодце мёртвой деревни. Такую же, как слюдяная стена в пещере. Такую же, как пустота, которая жила внутри него теперь, когда его отражение исчезло.

Шлемы скрывали лица — не человеческие лица, нет, что-то другое. Гладкие, бледные маски без глаз, без ртов, без носов, только очертания, только намёк на то, что когда-то здесь было лицо. Или никогда не было. Или было, но исчезло. Как его отражение. Как его тень.

В руках они держали копья — длинные, прямые, из того же чёрного, маслянистого обсидиана, который не блестел, а гасил свет. Наконечники были треугольными, с зазубринами на краях — такие копья оставляют рваные раны, которые не заживают. Или заживают, но оставляют шрамы. Или не заживают вовсе.

Их было семеро. Эйнар пересчитал быстро, механически — привычка охотника, который должен знать, сколько целей перед ним. Семеро. Они стояли в двадцати шагах от южного частокола, ровной шеренгой, как на параде, как на смотре, как на казни, и не двигались. Только пыль кружилась у их ног — медленно, плавно, как в танце.

V

— К бою! — крикнул Гарм, и голос его прорвал тишину, как меч прорывает кожу.

Воины бросились к частоколу — с топорами, с копьями, с ножами. Кто-то взбежал на костяные уступы, чтобы стрелять из луков. Кто-то замер на месте, парализованный страхом, и его товарищи били его по щекам, трясли за плечи, кричали в лицо, пытаясь вернуть в реальность. Женщины загоняли детей в костяные норы, завешивали входы шкурами, приказывали молчать и не высовываться. Старейшины — те, кто не мог сражаться, — собирали раненых, готовили мази и бинты, молились забытым богам, которых никто уже не помнил.

Эйнар стоял у частокола, сжимая в руке лук, и смотрел на Стражей. Дар внутри пульсировал — не видение, предчувствие. Тяжёлое, липкое, как смола. Он пытался заглянуть в будущее — увидеть, куда полетят их копья, как они будут двигаться, где у них уязвимые места, — но дар молчал. Только пустота. Только тьма. Только лица без лиц, которые смотрели на него оттуда, из-под шлемов, из пустоты, из ожидания.

— Дар не работает? — спросила Ирис, подходя сзади. Её голос был тихим, спокойным, но он чувствовал её напряжение — каждый мускул, каждое сухожилие было готово к броску, к удару, к бегству.

— Нет, — ответил он, не оборачиваясь. — Наблюдатель закрыл их от меня. Или они сами — пустота. Как я.

— Тогда смотри глазами, — сказала она, и в её голосе появились новые нотки — не страх, не усталость, а что-то другое, похожее на спокойную, холодную решимость. — Смотри и запоминай. Движения, слабые места, реакцию. Дар не нужен. Ты — охотник. А охотник умеет видеть без дара.

Она протянула ему руку — холодную, дрожащую, — и сжала его пальцы. На секунду, на две, на три. Потом отпустила и отошла к раненым, которые уже начали собираться у северной стены лагеря, под защитой костяного навеса.

VI

Первый удар пришёлся по центральной части частокола.

Один из Стражей — тот, что стоял в середине шеренги, чуть выше остальных, с чуть более тёмным, маслянистым обсидианом на нагруднике — поднял копьё и метнул его. Без замаха, без разбега, без усилия — просто поднял и бросил. Копье полетело — не по дуге, как положено копью, а по прямой, как стрела, выпущенная из арбалета. Оно пробило частокол насквозь — кости и брёвна разлетелись в щепки, в осколки, в пыль, — и вонзилось в землю в трёх шагах от Гарма, который стоял на возвышении из черепов, отдавая приказы.

Земля вокруг копья почернела. Трава — серая, жёсткая, колючая — завяла на глазах, превратилась в труху, рассыпалась в прах. Кости, лежащие рядом, покрылись трещинами, стали хрупкими, как лёд, и раскрошились от малейшего прикосновения ветра.

— Оно отравлено! — крикнул кто-то из воинов, и голос его сорвался на панический визг. — Не прикасайтесь! Распад! Оно несёт Распад!

Гарм выдернул копьё из земли — костяной пястью, правой, позвонки скрежетали, но не рассыпались. Копьё было тяжёлым — Эйнар видел это по тому, как Гарм держал его, как переносил вес с одной ноги на другую, чтобы не упасть. Чёрное, маслянистое, без единого отражения. Гарм смотрел на него, и в его единственном глазу — светлом, почти бесцветном, с точечным зрачком — горела не ярость. Страх. Тот самый, который он прятал много лет, потому что страх в Пустоте — это роскошь, которую нельзя себе позволить. Страх делает слабым. А слабых убивают.

— Стреляйте! — крикнул он, бросая копьё на землю. — Стреляйте, пока они не подошли ближе!

Воины на костяных уступах натянули луки. Десяток стрел взвился в воздух — короткий, свистящий полёт, и ударили в доспехи Стражей.

Стрелы не причинили вреда. Они отскочили от обсидиановых пластин, как отскакивает град от каменной крыши, оставляя на блестящей поверхности только мелкие, белые царапины, которые тут же исчезали, затягивались, как затягиваются раны на живом теле. Стражи не шелохнулись. Только один — тот, самый высокий, который метнул первое копьё, — повернул голову к стрелкам. На секунду, на две, на три. Потом поднял руку — медленно, плавно, как поднимается ветка на ветру, — и сжал кулак.

Стрелки закричали.

Эйнар не видел, что случилось — расстояние было слишком большим, а пыль, поднятая копьём, ещё не осела. Но он слышал их крики — высокие, тонкие, полные боли и ужаса, — и видел, как они падают с костяных уступов, как их тела рассыпаются в прах ещё до того, как касаются земли. Как их тени отделяются от тел и уходят в землю, в пустоту, в память, которая скоро станет пылью и запоёт вместе со всеми.

— Не стреляйте! — крикнул Хьялмар, выходя вперёд. — Стрелы бесполезны! Их доспехи живые! Они поглощают удары! Ближний бой! Только ближний бой! Рубите суставы! Там, где пластины сходятся, броня тоньше!

Он поднял свой боевой посох — длинный, чёрный, из плотной, как камень, кости, — и шагнул к частоколу. За ним — десяток воинов, самых смелых, самых отчаянных, тех, кто не боялся смерти или боялся, но не показывал.

Эйнар смотрел на них, и внутри, под рёбрами, дар пульсировал — не видение, предчувствие. Тяжёлое, липкое, как смола. Они не вернутся. Не все. Может быть, никто.

Часть третья: Осада

VII

Стражи не стали ждать, пока воины перелезут через частокол.

Они атаковали сами.

Это произошло так быстро, что Эйнар не успел моргнуть. Один миг — они ещё стояли в двадцати шагах, неподвижные, как статуи, как изваяния, как память, которая застыла во времени. Следующий — они уже были у частокола, перепрыгивая через колья, как перепрыгивают через ручей, даже не замечая препятствия. Их копья сверкали в сером свете — нет, не сверкали, потому что обсидиан не давал бликов, но двигались так быстро, что казались чёрными молниями, рассекающими воздух без звука, без свиста, без предупреждения.

Хьялмар встретил первого Стража ударом посоха в грудь. Удар был сильным — Эйнар слышал, как посох загудел, как застонала кость, как заскрежетали позвонки. Страж даже не покачнулся. Его доспех поглотил удар, как вода поглощает камень, как песок поглощает кровь, как время поглощает память. Тогда Хьялмар ударил снова — на этот раз в сустав между наплечником и нагрудником, туда, где обсидиановая пластина была тоньше, где под ней угадывалась плоть — или то, что её заменяло.

Страж дёрнулся. Его копьё, занесённое для удара, замерло в воздухе. Голова — гладкая, бледная маска без глаз — повернулась к Хьялмару, и в этом повороте было что-то, от чего Эйнару захотелось закричать. Не угроза — удивление. Страж удивился. Он не ожидал, что его ударят. Не ожидал, что его ранят. Не ожидал, что противник окажется таким настойчивым.

Хьялмар не стал ждать, пока Страж опомнится. Он ударил снова — в то же место, в ту же щель, с той же силой. Посох вошёл в доспех на палец, на два, на три. Из щели потекла не кровь — пыль. Серая, маслянистая, поющая. Пыль вытекала из раны, как вытекает вода из пробитого кувшина, и с каждым мгновением Страж становился меньше, бледнее, тише. Потом он рассыпался. Не умер — рассыпался. Как рассыпается старая, высохшая кость, которую сдавили слишком сильно. На месте Стража осталась только груда пыли, чёрный, маслянистый доспех, который тут же начал плавиться, стекать в землю, исчезать, и слабый, голубоватый свет, который пульсировал секунду, другую, третью, а потом погас.

— Видели?! — крикнул Хьялмар, поднимая посох над головой. — Их можно убить! Бейте в суставы! Только в суставы!

Воины закричали — не от страха, от ярости, от надежды. Они бросились на Стражей, рубя, коля, ударяя, пытаясь найти ту самую щель, ту самую брешь, ту самую слабость, которая превратит чёрного, блестящего великана в груду пыли и праха.

Но Стражей было семеро. А воинов — десяток. И каждый Страж был сильнее любого воина. Быстрее. Живучее. Беспощаднее.

VIII

Эйнар смотрел на бой и не мог двинуться с места.

Дар молчал. Не показывал ни будущего, ни прошлого, ни настоящего. Только пустоту. Только тьму. Только лица без лиц, которые смотрели на него оттуда, из-за частокола, из пыли, из смерти. Он сжимал в руке лук, и пальцы его — правой, здоровой, и левой, перевязанной — побелели от напряжения. Стрелы были в колчане. Четырнадцать. Три кривые, но других нет. Но стрелять было бесполезно — стрелы отскакивали от доспехов, не причиняя вреда, только раздражая Стражей, привлекая их внимание, подставляя его под удар.

Ирис стояла рядом, опираясь на посох, и её лицо было бледным, почти прозрачным в этом сером, полуденном свете. Под глазами залегли глубокие тени, губы потрескались, и на левой щеке всё ещё виднелась тонкая, серебристая полоска — след от ножа, который почти затянулся, но оставил после себя странный, светящийся шрам. Она смотрела на бой, и в её глазах — тёмных, глубоких, с красными прожилками на белках — горел не страх. Расчёт. Она искала слабые места, запоминала движения, считала удары.

— Они не бесконечны, — сказала она тихо, почти шёпотом, чтобы не привлекать внимания. — Их семеро. Двоих уже убили. Пятеро осталось. Но воины устают. А они — нет. Если мы не придумаем что-то ещё — лагерь падёт.

— Что ты предлагаешь? — спросил Эйнар, не отрывая взгляда от боя.

— Обрушить на них кости, — ответила она. — То самое ребро, которое ты спас вчера. Оно треснуло, когда упал шатёр. Ещё один удар — и оно рухнет. Если направить его падение на Стражей — мы сможем зажать их между костями. Или раздавить. Или хотя бы задержать.

Эйнар посмотрел туда, куда она указывала. Ребро — огромное, чёрное, с глубокими трещинами, которые появились после вчерашнего «звенящего часа», — нависало над южной частью лагеря, как гигантская дуга, как мост, который вот-вот рухнет. Под ним, прямо сейчас, дрались трое воинов с одним из Стражей. Отчаянно, безнадёжно, но дрались.

— Как? — спросил он. — Как мы заставим его рухнуть? Оно весит тонны. Нужно что-то тяжёлое. Очень тяжёлое.

— Копьё, — сказала Ирис. — Копьё Стража. Оно несёт Распад. Если ударить им в основание ребра — Распад сделает своё дело. Кость рассыплется. И ребро рухнет.

— Кто ударит? — спросил Эйнар, хотя уже знал ответ.

— Ты, — сказала она, и в её голосе не было сомнения. — Ты — пустой. Распад не действует на тебя. Или действует, но медленнее. Ты можешь взять копьё в руки и не рассыпаться. Никто другой не выживет.

Эйнар посмотрел на свои руки. Правую — здоровую, левую — перевязанную. Пальцы левой руки всё ещё болели, но уже не так сильно. Они могли держать копьё. Могли бросить. Могли попасть.

— Хорошо, — сказал он. — Но мне нужно копьё.

IX

Он нашёл копьё в трёх шагах от трупа первого Стража, которого убил Хьялмар.

Оно лежало на земле, чёрное, маслянистое, длинное. Рядом — доспех, который всё ещё плавился, стекая в землю чёрными, маслянистыми каплями. От Страж не осталось ничего — только пыль, только доспех, только копьё. И слабый, голубоватый свет, который умирал, как умирает надежда в Пустоте — медленно, неохотно, с последней, отчаянной вспышкой, которая освещает лица на секунду, на две, на три, а потом гаснет навсегда.

Эйнар наклонился, протянул руку к копью. Пальцы дрожали — не от страха, от того, что он собирался сделать. Если Ирис ошиблась — если Распад действует и на него, — он рассыплется в прах, как те воины на костяных уступах. Его тень — короткая, бледная, почти невидимая — исчезнет навсегда. И никто не вспомнит, что он был. Что он дышал. Что он любил. Что он боялся.

Он взял копьё.

Холодное. Абсолютно холодное. Такое же, как обсидиановый шар Гарма. Такое же, как вода в колодце мёртвой деревни. Такое же, как пустота, которая жила внутри него теперь, когда его отражение исчезло. Копьё не жгло — оно забирало тепло. Забирало кровь. Забирало жизнь. Но он не рассыпался. Стоял, сжимая в руке чёрное, маслянистое древко, и чувствовал, как оно пульсирует — в такт его сердцу, в такт его дару, в такт песне пыли, которая всё ещё звучала где-то на границе слышимости, тихая, далёкая, но живая.

— Получилось, — прошептал он, и голос его был чужим, надтреснутым, как у человека, который слишком долго смотрел на пустоту и сам стал пустотой. — Я жив. Я ещё здесь.

— Не стой, — крикнула Ирис откуда-то сбоку. — Бросай! Быстрее! Они заметили тебя!

Эйнар поднял голову. Трое Стражей — те, что стояли ближе всего к частоколу, — повернулись к нему. Их гладкие, бледные маски без глаз смотрели прямо на него, и в этом взгляде, в этом отсутствии взгляда, было что-то, от чего захотелось упасть на колени, закрыть голову руками и сдаться. Но он не упал. Не закрылся. Не сдался.

Он развернулся, сделал два шага к ребру, замахнулся — как учил отец, когда они бросали камни в замёрзшее озеро, чтобы лёд трещал и рыба всплывала к поверхности, — и метнул копьё.