Краски. Путь домой. Часть 5

— О чем ты? — Поинтересовалась она, стараясь придерживаться ровного тона.

Она обернулась на сидящего за столом любимого мужчину, ожидающего завтрак, и улыбнулась для весомости, но Грегори лишь приподнял одну тяжелую бровь в ожидании рассказа. Девушка пожала плечами, усердно делая вид, что ничего не понимает.

— Лиз, не нужно прощупывать, что я имею в виду, чтобы придумать достоверное объяснение, — отчитал собеседник юркую малышку. — Ты всю неделю сама не своя, просто скажи то, о чем не хочешь говорить, и закроем тему.

— Ненавижу, когда ты так делаешь, — вспыхнула Лиз, припертая к стенке.

Она заметалась по кухне, страстно желая провалиться сквозь землю, но пол оказался крайне надежной субстанцией, поэтому фокус не удался. Учуяв неладное, на кухню пришел из коридора Барон, огромный сенбернар Грега, который жутко не любил ссоры. Лиз смерила отчаянным взглядом грустного пса и, рассердившись на собственную слабость, захотела расплакаться, но тут мужчина примирительно протянул к ней руки.

— Иди сюда. Рассказывай.

Лиз забралась к нему на колени и, прильнув к родному торсу, обнимаемому черной рогатой татуировкой со всех сторон, всхлипнула. Некуда бежать. Да и смысла нет.

— Пару дней назад, когда мы встречали Дениэла дома, произошло кое-что, — начала она, и тут же пожалела, что вообще предала этому значение тогда. — Я не знаю, как это объяснить, ведь никто не мог знать того, что было, потому что это слишком лично. Я бы никогда никому…

Она задохнулась в эмоциях и заткнулась. Никто ее не торопил больше. Грегори терпеливо ждал, когда она наберется храбрости, лишь поглаживал ее плечи мягкими прикосновениями.

Субботнее утро началось явно не так, как хотелось бы. Теперь уже не радовали ни вид за окном, пронизанный тонкими золотистыми иглами солнечных лучей, ни разрешение мистера Траста забрать себе в напарники Райана Пристли, ни решение Грегори провести выходные за городом в каком-то приземистом деревянном отеле, расположившемся в заповедных зарослях на краю мира.

— Лиз, отдышись, ладно? И попробуй снова, — посоветовал он.

Строгий вид мужчины, ровно как в самом начале их отношений, когда он совсем не умел улыбаться, вдруг стал заинтересованным и заботливым. Вторя ему, с таким же интересом взирал на Лиз и Барон, дополняя хозяина.

— Грег, мне тошно об этом говорить, — поникла Лиз.

— Значит точно нужно. Начинай.

Она посмотрела со всей вселенской болью на него, неумолимого, и, вздохнув, начала:

— Когда Дениэл вернулся, мы все так радовались, помнишь? Такая команда дружная, мы общались и обнимали его. И вот, когда я совсем не ожидала, он подошел и спросил одну вещь. И я до сих пор… Я не могу… Я…

Слезы навернулись на ее глазах и побежали блестящими дорожками по щекам. Она не сможет. Ни за что не сможет. Ей не хватит мужества открыть теперь то, что было опечатано много лет назад.

— Что он спросил? — Настаивал Грегори.

Он весь напрягся, готовый убить за любимую девушку, но убивать было некого. Дениэл ничего плохого не сделал, он лишь спросил. О самом сокровенном, закрытом от мира, самом постыдном и убийственном. О том, что Лиз надеялась похоронить.

— Пытались ли меня изнасиловать в детстве, — шепотом выдохнула она, глядя на свои дрожащие от нервного напряжения руки.

— Пытались?

Лиз кивнула.

— Что ты ему ответила? — Продолжал допрос возлюбленный с пытливостью следователя прокуратуры.

— Что это не его дело, и вообще ничего не было, и это все неправда. И ему показалось, — пролепетала Лиз.

— В общем, испугалась и созналась, так?

Девушка снова кивнула. Все это походило на вытягивание кишок из утроба. Так же болезненно, тяжело, нелепо, а главное — не понятно, зачем.

Почувствовав ослабление хватки, ответчица соскользнула с колен мужчины и отошла от него к окну, ярко ощущая себя запачканной собственной историей. События прошлого изваляли ее в грязи, унизили и растоптали заново, будто одного раза было мало.

Ветер гнал по небу пушистые облака чуть скорее, чем этого хотелось уставшей наблюдательнице за стихией, отчего Лиз почувствовала некую отупелость, не успевая провожать замедленным взглядом небесную вату. Она стерла остатки слез с лица и возненавидела себя со всеми этими грязными проблемами, с никчемным детством, прошлым, со всей своей судьбой. Апатия навалилась неподъемной тяжестью, и стало сложно дышать.

— Рассказывай теперь все, — проговорил Грегори тихо.

— Тебе? — Удивилась Лиз.

— Нет, ему! Конечно же, мне!

— Не-ет, я не для этого… — Замахала она руками, но тут же осеклась. — Черт, похоже, для этого. Я не смогу, Грег!

Слезы с новой силой побежали из глаз, а камень в горле едва не задушил. Но Грегори никогда не смущали женские эмоции, если дело касалось чего-то серьезного.

— Сможешь, — заверил он. — Выкладывай.

Обессиленная, она смерила продолжительным взглядом настойчивого мужчину, но, не заметив и толики милости на его лице, сдалась. Она уронила ставшее свинцовым тело на ближайший стул, подтянула к груди колени, запакованные в домашние серые штаны, и уставилась невидящими газами в стену, погружаясь в прошлое.

— Был тихий теплый вечер… — Начала девушка безэмоционально.

…Был тихий теплый вечер. Легкий апрельский ветерок чуть качал высаженные в крошечном палисаднике буки с их по-весеннему тонкими ребристыми листочками. Они шептали нежности, соприкасаясь друг с другом, и едва уловимо вздрагивали, словно слышали в шепоте недозволительную к разглашению тайну. Сумерки, перешедшие в поздний вечер, окрашивались тусклыми цветными огоньками гирлянды, вывешенной на веранде в честь праздника.

День рождения сына хозяйки приюта каждый год отмечали с большим размахом. Пожалуй, это был единственный праздник в их безрадостном заведении, который признавала толстуха Кирби. К этому дню готовились все, даже Рождество не предполагало столько трепета и выслуги перед надзирательницей, ведь именно в этот день можно было немного поправить свои отношения с недовольной мамашей, если в течение года очень крупно провинился.

Вся детвора в свободное время, в том числе ночное, настраивалась на большое событие. В ход шли разные сюрпризы для черноглазого кудрявого парня, отличающегося фееричной жестокостью, широкими плечами и неотразимой ухмылкой. По нему сохли все девчонки приюта, втайне надеясь, что именно они станут избранницами злобного красавца, но тот лишь изощренно вытирал об них ноги, растаптывая надежды о светлом совместном будущем.

У Лиз не было шансов очаровать миссис Кирби песнями и сценками, восхваляющими ее сына. Равно как и удивить Брендона каким-то уникальным подарком, который хоть немного смягчит его паршивое к ней отношение. Поэтому шестнадцатилетняя сирота с глазами цвета индийского карри предпочла скрыться от всеобщего цирка на веранде. Она уселась в плетеное кресло, подтянув голые ноги, выглядывающие из джинсовых шорт, к уже оформившейся груди, и просто наслаждалась темнотой вечера, время от времени разрезаемой громкой музыкой, лившейся из гостиной. Иногда шум смолкал, и до ушей Лиз доносились едва слышные голоса и зычный хохот именинника, разгоряченного периодически отпиваемым напитком, который явно не был безалкогольным.

В доме снова прогремел хохот Брендона, который Лиз узнает из всех подобных по первым аккордам, и все звуки утонули в громкой музыке.

— А ты́ что приготовила мне в подарок, маленькая негодница? — Вдруг раздался близкий мужской голос за ее спиной, и девушка, вздрогнув, обернулась.

На выходе из приюта стоял пьяный Брендон Кирби. Его ладонь сжимала стакан с пойлом, от которого прекрасный лик парня обретал хищный, пугающий оттенок: глаза его остекленели, а та самая очаровательная ухмылка вдруг стала похотливым оскалом.

Лиз, почувствовав настрой именинника, рванула назад в гостиную, но сильные руки поймали ее на полпути за подмышки, словно котенка, и понесли в сад. Широкие плечи виновника торжества прикрыли свою ношу от случайных зевак, которые могли узреть сцену из окон дома, а сам верзила лишь растекся в довольной улыбке, наблюдая за нарастающим ужасом в глазах девушки. Ее нос учуял яркий запах крепкого спиртного, исходивший изо рта парня, когда тот потянулся к ней за поцелуем.

Не смея кричать, Лиз пыталась вырваться из захвата бугая, но все тщетно. Тот нес добычу в самую гущу кустов, решительно настроенный на сладкий подарок от красотки. Сердце грохотало где-то около горла, в висках пульсировало от прильнувшей к голове крови. Когда сил сопротивляться почти не осталось, девушка поняла, что только хитростью можно одолеть насильника. Она притворилась, что готова отдаться поганцу и томно улыбнулась, стараясь играть роль достоверно. Брендон удовлетворенно хмыкнул и ослабил хватку. Он положил ее на траву под раскидистыми кустами акации и, облизав губы, принялся расстегивать ширинку джинсов, но тут получил сокрушительный удар ногой в пах. Под босой ступней Лиз что-то легко хрустнуло, и обидчик, выпучив глаза, упал рядом с ней под куст.

Не соображая, что делает, девушка вскочила и побежала к дому. Там на втором этаже в общей спальне, на счастье оказавшейся пустой, задыхающаяся от ужаса малышка принялась кидать свои малочисленные вещи в украденный у соседки рюкзак, и, уже спустя две минуты, босая Лиз пулей вылетела из ворот приюта, прижимая к груди свои потертые кеды…

— Больше я там никогда не появлялась, — закончила рассказ потерпевшая.

— Как ты выжила на улице в шестнадцать лет без работы, семьи и документов? — Поразился Грегори.

— Как-то выжила, — равнодушно протянула девушка.

Шокированный слушатель сидел, не двигаясь, и не смел больше приближаться к рассказчице. Лиз и сама знала, что после таких разговоров желание к общению может погаснуть, но из песни слов не выкинешь. К тому же, он сам настоял на отчете.

— Ты никому этого не рассказывала? — Поинтересовался Грег.

— Пару раз пыталась в общих чертах.

Лиз вдруг захотелось уйти. Собрать вещи, вернуться в свою конуру и забыть все это, как страшный сон. Надоели допросы, воспоминания и этот взгляд, строгий и полный горячей ненависти, словно девушка могла выбирать свое прошлое.

— И какая реакция была у посвященных? — Не унимался Грегори.

— Мой первый мальчик сбежал тут же, больше я его не видела, — все так же отрешенно болтала Лиз. — А Ник… Я тебе о нем рассказывала, помнишь? Он поспешил замять тему, спасибо ему за это.

— Замять? — Вдруг вскипел собеседник, сжав кулаки. — Это как?

— Вроде как ему жаль, но нужно идти дальше. И знаешь, я вот тогда поняла, что не стоило рассказывать вообще, — произнесла она осторожно, поглядывая на ощетинившегося мужчину. — Мне и сейчас дурно от рассказа, зря я начала это все.

Лиз поднялась со стула и двинулась в спальню, судорожно соображая, насколько много у нее здесь вещей. Быстрым взглядом она оценила открытую гостиную, где недавно они принимали семьи любимого человека, который сегодня вдруг отстранился, услышав о чудовищной истории ее детства. За спиной послышались мужские шаги и цокот собачьих когтей, и Лиз испуганно обернулась, словно это могли быть не Грег с Бароном.

— Где находится этот приют? — Спросил он, поймав ее ускользающую руку.

— Зачем тебе? — Насторожилась она.

Он прижал ее к лестнице, не желая отпускать больше и, обхватив широкими ладонями плечи, заглянул в глаза.

— Едем туда сейчас.

— Что? Нет! — Задыхаясь от паники, вскрикнула Лиз. — Я никогда туда не сунусь! Слышишь? Это безумие!

— Безумие — бояться обычных подонков сейчас, когда прошло много лет, — бросил он. — Я буду рядом. Ты увидишь его и все поймешь.

— Ни за что! — Мотнула головой Лиз и вырвалась из захвата.

Достигнув спальни, она принялась одеваться. Никогда еще она не убегала от Грега в разгар ссоры, да и ссорились они так сильно впервые. Он не мешал ей, но встал на выходе из комнаты, скрестив руки на груди. Вырваться из дома будет очень проблематично.

Лиз накинула бежевое платье в мелкий цветок и собралась уже покинуть чужое жилище, когда сильные руки обхватили ее крепко.

— Ты не сможешь двигаться дальше без этой поездки. Посмотри на себя! — Прорычал Грегори, едва сдерживая пыл, и пес, почуяв общий настрой, тоже не сдержался от рыка. — Взгляни в зеркало!

Силой он поставил девушку против своего отражения, и ее строптивость испарилась. Из зеркала на Лиз смотрела маленькая напуганная девочка, растоптанная и опороченная.

— Ты боишься, — произнес Грегори и смягчился, почувствовав ее капитуляцию. — Боишься призрака, живешь этим образом. То, что произошло, кошмарно.

— Ничего не произошло, — попыталась еще сопротивляться девушка.

— Эта фраза не работает, верно? Ты по сей день его боишься, — напирал мужчина.

— Он мне нравился, — прошептала Лиз, прикрыв покрасневшее от стыда лицо ладонями.

— Я понял это еще во время рассказа, — кивнул Грег, и собеседница разрыдалась.

Она сдалась. Не было сил больше бежать от прошлого, настоящего и будущего. Ничего не работало, Грегори прав. Ей так и не удалось за все эти годы простить обидчика, отпустить прошлое, научиться жить дальше. Все, что происходило вокруг нее на сегодняшний день было жалкой попыткой закинуться эмоциями, лишь бы не смотреть назад на фантомов из кошмарного детства.

— Лиз, делать вид, что ничего не произошло — глупо, — пробасил ей на ухо обнимающий мужчина. — Все случилось, пусть и не так, как ожидал этот ублюдок. Твои мужики — трусы, не тем ты доверяла свою жизнь. Едем.

— Нет.

Он оттянул убитую горем девушку от себя и взглянул на нее очень тепло и сочувственно. Он не сердился на нее, как вначале показалось Лиз, нет. Как она могла подумать такую глупость? Это был неудержимый праведный гнев, направленный на насильника, а не на его жертву.

— У тебя нет выбора сейчас, — вдруг заявил Грег. — Я — твой мужчина, я отвечаю за безопасность, значит, и решать эти вопросы — мне.

Загнанная в угол, измученная сильнее, чем в самую сложную неделю в корпорации, девушка обессилено упала на кровать. Что творил этот человек, некогда пообещавший защищать ее от всех напастей мира? Как она справится со своим драконом, перекормленным страхами? Проще умереть прямо сейчас.

— Ты ведь не убьешь его, правда? — Испуганно промямлила Лиз отодвигая на потом вожделенное желание смерти, на что мужчина смерил ее продолжительным взглядом.

— Переживаешь за этого мерзавца?

— Нет, за тебя.

— Я подумаю, — бросил Грегори с опасной усмешкой и раскрыл шкаф в поисках дорожной одежды.

26

Утро снова началось слишком рано благодаря невыносимо жаркому солнцу, бившему в окно гостиной. Оно воодушевленно стучалось сквозь стекло неугомонными ослепительными кулаками, требуя подъема, но чугунная голова после вчерашнего виски отказывалась отдираться от подушки. Впрочем, встать все равно пришлось. Нужда сдавила мочевой пузырь до боли, сообщая, что пить на ночь было не очень хорошей идеей. Брендон продрал глаза и огляделся, соображая, как добраться до туалета наименьшими усилиями. Ничего нового в голову не взбрело, поэтому пришлось справляться по старинке.

Он вчера снова уснул на диване. Если на второй этаж он не совался со времен смерти матери — пропади, стерва, пропадом — то спальня, раскинувшаяся недалеко от главного входа, еще какое-то время притягивала его своими мягкими матрасными объятиями. Правда, недолго. Как только дом выставился на продажу по причине своего гигантского размера, который единственному оставшемуся жильцу был не только ни к чему, но и не по зубам в плане уборки и ухода за ним, мужчина понял, что свою жизнедеятельность лучше сократить до одной комнаты. В его состоянии так было проще подготавливать жилье к осмотру потенциальными покупателями.

Перекатившись на бок, он притянул к себе громоздкое металлическое кресло на огромных колесах, доставшееся ему в награду за неосторожность, и принялся сильными руками перекидывать свои безвольные тощие нижние конечности на сиденье транспорта, искренне молясь лишь о том, чтобы не начать процесс отливания прямо здесь, в жилой комнате. Тогда бы пришлось мыть полы перед посещением особняка очередными покупателями, которых владелец ждал после обеда, а это бы далось ему вообще с непосильным трудом, потому что попробуй-ка управлять креслом, шваброй и собой одновременно!

Перекинув парализованное ниже пояса тело в седло, он принялся усиленно работать руками, выкручивая неудобные металлические дуги по направлению к дверям сортира. Брендон страстно желал, чтобы его следующее жилище имело лишь одну комнату и было полностью оборудовано под его ущербное существование, смертельно устав от жизни в таком никчемном виде.

Уже достигнув туалета, он вдруг понял, что именно сейчас может не успеть. За неимением инвалидных поручней в санузле, снятых недавно агентством по недвижимости, его гигиена, ранее заключавшаяся в перекидывании своего тела на унитаз, теперь представляла собой последовательность действий, требующих высокой осознанности и исключающих спешку. Но припертая потребность организма эту спешку как раз устраивала. Брендон судорожно принялся стаскивать себя с кресла.

— Чертово дерьмо, — прошипел он сквозь стиснутые зубы.

Ни за что не успеть! Нужда уже причиняла ему физическую боль от зажимания, но тело никак не поддавалось, то цепляясь костлявыми ногами за опоры кресла, то угрожая расплескать содержимое мочевого пузыря. В момент, когда воля иссякла, и жидкость была готова брызнуть из его атрофированного органа, Брендон ухватился за край ванной и завалился внутрь нее вперед головой. За ним, словно сухие сучья, прогремели узловатыми суставами ноги, и по телу полилась неудержимая горячая жидкость.

Вскоре течь прекратилась. Мужчина униженно валялся на дне ванной, политый собственной мочой, и всхлипывал от бессилия и ненависти к незаслуженной жестокой судьбе. Его ждала процедура, едва ли более простая, чем мытье полов — мытье себя. Злоба, несогласие с миром и острое чувство несправедливости вышибло из него последние силы, Брендон разрыдался, проклиная тот день, когда неудачно упал с лестницы на второй этаж, лишив себя не только ног, но и мужских сил ниже пояса. Перебитые осколками позвоночника нервные окончания приковали его прекрасное тело к дребезжащей телеге, а самого пострадавшего сделали импотентом. Поскуливая побитой собакой от вселенской жалости к себе, он попытался дотянуться до крана, и вскоре по лежащему в нелепой позе телу полилась вода, смывающая едкий запах испражнений с тела двадцатидевятилетнего алкоголика.

Крепкие спиртные напитки основательно вошли в его мир сразу после выписки из больницы, где его приговорили к ущербной жизни в этом покореженном теле. Какое-то время мать еще пыталась сдерживать его желание закончить то, что не довела до конца лестница, выливая его пойло в раковину и скандаля время от времени, но даже ей, вырастившей за свою жизнь несколько сотен детей разных характеров и нравов, не хватило сил на собственного сына. И Брендон попивал горячительное в сложное для себя время, не зная иных путей к проживанию утраты.

Конечно, после ее смерти все изменилось. Приют расформировали, детей вывезли в соседние города, кого куда. Второй этаж стал для него недоступным, и Брендон, пригласив работников клининговой компании, привел комнаты в порядок и законсервировал их, зная, что они ему больше не пригодятся. Впрочем, вскоре и дом для него стал громоздок, и хозяин огромного особняка решил избавиться от обузы, раз уж не смог избавиться от собственного постыдно бессильного тела.

Смотры шли вяло. Кому нужен гигантский дом на шестнадцать спален, утонувший в зарослях акаций и раскидистых буков, с нестриженым газоном и приходящими от времени в негодность системами жизнеобеспечения? Когда-то маленькие поганцы из-под плетки матери приводили это не в меру большое жилье в порядок, и Брендон представлял, что однажды, когда мать покинет этот мир, он разгонит притон молокососов и устроит тут шикарный бордель с самыми страстными шлюхами! Как смешна и изощренна бывает порой судьба, обламывающая крылья на мечту. Его бесполезно болтающиеся причиндалы не имели теперь сил даже к продолжительному держанию мочи, не говоря уже о чем-то другом.

Постанывая, он закончил обмывание своего позорного тела, после чего, кое-как сорвав со стены полотенце и, наполовину мокрый, перебрался назад в кресло, закинув сырую одежду в корзину для белья. Элементарные бытовые действия требовали от него трудов, сопоставимых с выживанием в лесной чаще, немногим отличающейся по комфорту.

Брендон притянул каталку к шкафу, желая одеться после незапланированного душа, и уставился на себя в зеркальную поверхность высокой двери. Из потустороннего мира на него смотрел еще совсем не старый, но обессиленный мужчина, уставший и отчаявшийся. О вчерашнем свидании с бутылкой напоминали опухшие веки вокруг темных глаз, а кудрявые волосы, окутавшие шею, намекали на потребность в парикмахере. Впрочем, кому это интересно? Прическа меньше всего волновала его и доставляла минимум хлопот на фоне того, как ему приходится мучиться каждый день со своим непослушным телом, которым в былые времена мужчина очень гордился.

Распахнув шкаф, он выбрал свежую футболку и домашние шорты, устав от рубашки и брюк в удушливую июньскую жару, на которых так настаивал агент по недвижимости. Он намекал, что не всем людям приятно таращиться на его костлявые коленки инвалида, но Брендону стало теперь все равно. Какая разница, что думают о нем люди? Хуже, чем он сам о себе думает, просто невозможно думать о нем!

О, как он заблуждался! Но пока, пребывая в блаженном неведении, наследник приюта взялся за свои обычные повседневные действия, занимающие все его время бодрствования.

Первым делом он выставил перед домом табличку на дохлых металлических лапах из строительного лома «на продажу», авось кто заинтересуется постройкой с улицы. Дело второе и далеко не самое простое — прокормить себя. Сложность была даже не в финансовом вопросе — скряга-мамаша оставила ему, помимо огромного дома, весьма приличную сумму, сэкономленную на бедных сиротках. Кухня была для него опасной ловушкой, в которой едва могло повернуться громоздкое инвалидное кресло. Оно цеплялось за витиеватые ножки старинного круглого стола и задевало металлические стулья, с грохотом падавшие на видавший виды паркет, кое-где уже вспученный временем и вечной кухонной влагой. Сам гарнитур, будучи довольно высоким и грациозным, возвышался над далеко не маленьким сидящим Брендоном до самой груди. Это усложняло манипуляцию с утварью, а о верхних шкафчиках и вовсе пришлось забыть: они стали недоступны для мужчины при всем желании.

Какие-то вещи он уже не убирал со стола, за что получал нагоняй от агента по недвижимости, которому приходилось прятать хлам перед приездом покупателей по полкам. Недовольный бардаком, он расставлял упаковки с сухим завтраком, сахарницы и вазы для конфет по навесным шкафам, а потом неизменно получал в свой след проклятия инвалида, снимавшего нужные вещи с полок точным ударом швабры.

Ненавистный быт убивал его, вымораживал, ввергал в пучину отчаяния! Каждый день отзывался испытанием, вынуждавшим совершать подвиг, требовал терпения и осознанности действий — иначе изматывающей приборки не миновать — выжимал последние силы. Совершенно не приспособленный к домашним делам и в лучшие его годы, будучи теперь беспомощным, Брендон лавировал на грани между острым желанием смерти и убеждением: «ладно, доживу этот кошмарный день, а завтра посмотрим».

Сегодняшний завтрак ничем не отличался от вчерашнего, разве только стуком в дверь, когда вторая ложка с хлопьями погрузилась в его рот.

— Кого могло принести в такую рань? — Пробубнил мужчина себе под нос и, снося кухонные стулья, направил кресло к входу.

По пути он уронил пластиковую вазу с бумажными цветами с журнального столика в гостиной, чуть не завалил вешалку в прихожей и, со всей аккуратностью объехав подставку для зонтов, достиг двери. Ох уж этот антураж для восторженных посетителей.

В дверь снова постучали, на этот раз более настойчиво и отчетливо.