Лето, море и любовь

Глава 1

— Почему ты никогда меня не слушаешь? — чуть вскрикивая произнесла я, и мой собственный голос показался мне чужим, слишком высоким, слишком ломким, будто это говорила не я, а маленькая испуганная девочка, которая когда-то давно, в другой жизни, боялась повысить голос даже в споре с отцом. Слёзы катились по моим щекам — горячие, быстрые, они оставляли за собой мокрые дорожки, щипали кожу в уголках губ, стекали за воротник футболки, и я даже не вытирала их, потому что поняла: бесполезно, они всё равно будут течь, пока я не скажу всё, что накопилось за эти долгие месяцы молчания, за эти бесконечные ночи, когда я лежала рядом с ним, смотрела в потолок и чувствовала, как между нами вырастает стена — кирпич за кирпичом, слово за невысказанным словом.

Он стоял напротив меня, прислонившись к косяку кухонной двери, и смотрел на мои слёзы с таким выражением, будто они были чем-то далёким, не имеющим к нему никакого отношения, — дождём за окном, который идёт сам по себе, не спрашивая разрешения, или телевизором, который кто-то забыл выключить. Его карие глаза — тёплые, янтарные, те самые, в которых я когда-то, три года назад, на дне рождения общей знакомой, утонула с головой, как в омуте, — теперь казались стеклянными, пустыми, и я с ужасом осознавала, что не могу найти в них ровно ничего: ни любви, ни жалости, ни даже раздражения — только глухую, непробиваемую отстранённость человека, который уже принял решение, уже всё для себя решил, уже упаковал свои вещи мысленно и сейчас просто наблюдает за моей агонией с нездоровым, почти садистским любопытством.

— Нет, Руслана. Это ты меня не слушаешь, — с раздражением ответил мне Марк, и его голос — низкий, бархатистый, тот самый, которым он когда-то шептал мне на ухо комплименты в три часа ночи, когда мы возвращались из кино и шли по пустынной набережной Москвы-реки, — теперь звучал как лезвие, которым аккуратно, с хирургической точностью, профессионал отделяет ненужное, отжившее от живого, ещё трепещущего. Он не повышал тона, он вообще редко повышал голос в ссорах, и это было страшнее любых криков, потому что в этой спокойной, почти ленивой интонации сквозило такое презрение, такая усталость, что мне хотелось забиться в угол, свернуться калачиком и просто исчезнуть, раствориться в воздухе, превратиться в дым, только бы не слышать этих слов, не видеть этого взгляда, не чувствовать, как моя любовь, моя вера, мои надежды разбиваются об его равнодушие, как волны о скалы.

Мы стояли в нашей маленькой московской двушке, которую снимали уже второй год — той самой, где каждая трещина на потолке была мне знакома, где на кухне постоянно подтекал кран, и Марк всё обещал его починить, но руки так и не дошли, а я уже привыкла подставлять под капающую воду банку и слушать этот монотонный звук по ночам, когда не могла уснуть из-за тревоги, которая поселилась в груди ещё месяца три назад, когда он стал задерживаться на работе, когда его телефон зазвонил и он вышел из комнаты, чтобы ответить, когда запах её духов — дешёвых, приторных, цветочных — стал появляться на его рубашках, а я делала вид, что не замечаю, потому что боялась подтверждения, боялась услышать то, что и так уже знала сердцем. Я стояла посреди этой кухни — маленькой, тесной, пропахшей чесноком и кофе, с жёлтым, вечно моргающим светильником, который он обещал поменять ещё в прошлом году, когда мы затаскивали сюда ёлку и я чуть не упала с табуретки, пытаясь дотянуться до верхней полки, — и не понимала, как два человека, которые когда-то не могли дышать друг без друга, которые засыпали в обнимку на этом узком диване, который мы нашли на «Авито» за копейки и который скрипел при малейшем движении, теперь задыхались в одном помещении, потому что каждое произнесённое слово резало, как битое стекло, оставляя глубокие, кровоточащие порезы на том, что ещё недавно было живым и тёплым.

— Я слушаю, Марк, — сказала я, и мой голос прозвучал тише, чем мне хотелось — почти шёпот, почти мольба, но я ненавидела себя за эту мольбу, потому что знала: он не из тех, кого можно разжалобить, он из тех, кто использует твою слабость как оружие, как дополнительный аргумент в свою пользу. — Я всегда тебя слушала. Всегда. Каждый день. Каждый час. Каждую минуту, когда мы были вместе.

Я замолчала на секунду, пытаясь справиться с комком в горле, который рос и рос, мешая дышать, мешая говорить, и слёзы всё текли — по щекам, по подбородку, капали на футболку, оставляя тёмные пятна на серой ткани. Я вытерла их тыльной стороной ладони, но они приходили снова и снова, как будто внутри меня открылась какая-то плотина, которую я слишком долго держала, и теперь вода прорывалась сквозь все заслоны, сметая остатки самообладания, остатки гордости, остатки той девочки, которая когда-то думала, что любовь — это самое безопасное место на земле.

— Когда ты сказал, что мне не идёт красное платье — то самое, которое я купила на выпускной и в котором чувствовала себя королевой, — я улыбнулась, кивнула и больше никогда его не надела. Оно до сих пор висит у мамы в шкафу, в чехле, с лавандой от моли, потому что продать его у меня не поднялась рука — слишком много воспоминаний, слишком много счастливых моментов было связано с этим платьем, но ты сказал «нет», и для меня этого оказалось достаточно. Когда ты сказал, что моя подруга Катя плохо на меня влияет — Катя, с которой мы дружили с первого класса, которая держала меня за руку на похоронах бабушки и которая первая прибежала в больницу, когда у меня был аппендицит, — я перестала с ней общаться. Даже не спросила почему. Даже не попыталась возразить. Просто взяла и вычеркнула человека из жизни, потому что ты сказал, что так надо. Когда ты решил, что мне нужно уйти с работы, потому что «твой мужчина должен тебя обеспечивать» и что работа в кофейне — это несерьёзно, это не для будущей жены успешного человека, — я уволилась. Ушла из места, которое любила, от людей, которые стали мне семьёй, от возможности каждое утро вдыхать запах свежесваренного кофе и видеть благодарные глаза первых посетителей. Я слушала тебя. Всегда. Во всём. Я превратила свою жизнь в бесконечное «да», потому что боялась, что если скажу «нет», то потеряю тебя. А в итоге всё равно потеряла.

Мои слова повисли в воздухе тяжёлыми, мокрыми тряпками — я слышала, как они звучат, как падают на пол между нами, и понимала, что он не шевельнётся, не подойдёт, не обнимет, потому что тот Марк, который умел утешать, который целовал мои слёзы и говорил «всё будет хорошо», исчез давно — может быть, полгода назад, может быть, год, а может быть, его никогда и не было, а был только красивый фасад, за которым пряталась пустота и эгоизм.

Он слушал меня, скрестив руки на груди, и на его лице не дрогнул ни один мускул — как будто я рассказывала ему не о нашей общей жизни, а о погоде где-то далеко-далеко, в стране, в которой он никогда не был и не собирался бывать. Я искала в его глазах хоть что-то — боль, вину, сожаление, даже злость, что угодно, лишь бы не эту пугающую, ледяную пустоту, от которой становилось физически холодно, будто кто-то открыл окно посреди зимы. Но там не было ничего — только усталость, такая глубокая, такая древняя, как будто он нёс этот груз отношений не два года, а две сотни лет, и я была не девушкой, которую он когда-то любил, а тяжёлым камнем на его шее, который он наконец-то решился сбросить.

— Ты всё передёргиваешь, — сказал он ледяным тоном, и этот тон был страшнее любого крика, страшнее любого оскорбления, потому что в нём слышалось что-то окончательное, бесповоротное, как приговор суда, который даже не подлежит обжалованию. — Я тебя не заставлял. Ты сама хотела. Ты всегда сама хотела быть такой — удобной, покладистой, сговорчивой. Это не я тебя просил носить серое вместо красного. Это не я тебя просил дружить с теми, с кем я разрешил. Это ты сама каждое утро просыпалась и принимала решение быть тенью. А теперь вдруг решила, что я виноват в твоей нерешительности? В твоей трусости? В том, что ты не умеешь отстаивать свои границы и говорить «нет», даже когда тебе больно?

Каждое его слово было маленькой иглой, которую он втыкал в меня методично, безжалостно, профессионально — вот в сердце, вот в солнечное сплетение, вот прямо между лопаток, туда, где прячется детский страх, что ты недостаточно хороша, недостаточно смела, недостаточно любима. Я хотела возразить, хотела закричать, что он не прав, что он манипулирует фактами, что он перекладывает свою вину на меня, но в горле застрял ком, и я не могла выдавить ни звука — только стояла и смотрела на него, чувствуя, как по щекам снова текут слёзы, горячие, солёные, бесконечные.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.