Мой единственный враг

Глава 8

Андрей

— Ну бро, — тянет Ден, с надеждой заглядывая мне в глаза. — Выручи, а?

— Да не стану я никого заменять, — отрезаю, делая глоток виски. Лед приятно холодит губы, но совершенно не охлаждает раздражение, которое уже закипает в крови. — Найми кого-нибудь. Объявление дай. Там, знаешь, «требуются парни с хорошей физической формой».

— Ну ты же занимался танцами лет десять! — не унимается друг. — Там вообще ничего сложного. Две недели тренировок — и ты звезда. Девочки будут визжать, цветы кидать, трусы там всякие...

— И все десять лет я ненавидел эти конвульсивные подрагивания, — я ставлю бокал на стол и скрещиваю руки на груди. — Мать считала, что бальные танцы пойдут мне на пользу. Только я их все равно ненавижу.

— Даже ради единственного друга не станешь?

— Нет.

Ден вздыхает, откидывается на спинку кресла и смотрит в потолок. Я уже думаю, что тема закрыта, как вдруг он говорит:

— Ладно. Видят небеса, я не хотел этим пользоваться. Но ты мне должен.

Я замираю. Медленно поворачиваю голову и смотрю на него в упор. Внутри все холодеет.

— Ты сейчас серьезно?

— Вполне.

Сука.

Когда-то, шесть лет назад, Ден вытащил меня из очень хреновой истории. Если откинуть подробности без него я бы сейчас не сидел в этом баре. Я обещал. Сказал тогда: «Я твой должник. В любой момент — просто напомни».

Шесть лет он молчал. Ни разу не заикнулся, даже когда у него самого были проблемы. А теперь, когда у этого недо-организатора слетел танцор, он решил активировать должок.

Что ж. Своё слово я держу всегда.

***

Две недели кошмара.

Две недели я вспоминал эти повороты, эту дурацкую синхронность, хорошо хоть тело помнило. Оно, оказывается, помнило все. Каждое движение, каждый изгиб, каждый чертов взмах рукой.

И вот я стою на сцене.

Свет слепит глаза, но я быстро привык. Вода льется сверху, заливая глаза, стекает по груди, по спине, по животу, ниже.

Я двигаюсь в такт музыке, и где-то в зале визжат женщины. Крики, аплодисменты, кто-то свистит. Я не понимаю, как это может нравиться. Стоять полуголым под струями воды, изображая из себя не пойми что. Но Ден сказал, что зрительницам заходит. И судя по звуку — он очень даже прав.

Краем глаза я вижу мелькающие в темноте лица, горящие глаза, открытые рты. Им нравится. Им чертовски нравится. А мне плевать.

До определенного момента.

Ближе к концу мы спускаемся в зал.

Интерактив. Нужно пройти по рядам, остановиться возле кого-то, протянуть руку, пригласить на сцену. Я иду по центральному ряду, мельком скользя взглядом по лицам, уже предвкушая, как это дерьмо закончится и я наконец свалю отсюда.

И вдруг — стоп.

Сердце пропускает удар. Потом еще один. Потом разгоняется в бешеном ритме.

Я сначала не поверил глазам.

Она.

Настя.

Сидит на третьем ряду, с краю. Серьезная, собранная, с этим своим фирменным выражением лица, которое я помню так хорошо. Совсем не похожая на тех визжащих дамочек, которые тянут руки к танцорам, ловят каждое движение, готовы лезть на сцену без приглашения.

Она другая. Всегда была другой.

Та же, что и в школе. Только старше. Красивее. Грудь, бедра, эти пухлые губы, которые я помню так хорошо, хотя ни разу не целовал. Ни разу, блять. Хотя представлял себе это тысячу раз. Миллион.

Черт меня дернул подойти к ней.

Ноги сами сделали шаг. Потом еще один. Я уже стоял перед ней, протягивая руку, и в голове билась только одна мысль: узнает или нет?

Она смотрела на меня секунду, две. В ее глазах мелькнуло что-то а потом она вложила свою ладонь в мою.

Ее пальцы дрожали. Или мне показалось? Я сжал их крепче, помогая встать, и в этот момент мир перестал существовать.

Дальше было как в тумане. Танец, ее тело в моих руках, ее дыхание, запах ее волос, который ударил в голову сильнее любого виски. Я двигался на автомате, чувствуя, как она напряжена, как пытается не дышать, как замирает, когда мои руки касаются ее талии, ее живота, ее плеч.

А потом — шепот у уха, горячий, испуганный, узнавший:

— Головин?

Она сбежала.

Быстро, почти панически, не оглядываясь. Я смотрел ей вслед и чувствовал, как внутри разгорается что-то, чему я не давал воли пять лет. Что-то темное, голодное, дикое. Казалось я давно остыл, но стоило только снова увидеть её, как всё вспыхнуло с новой силой. Я её хочу и она обязательно станет моей. Ведь она тоже меня помнит. Она не забыла. И смотрела на меня не так, как раньше. Не с ненавистью. С чем-то другим.

После выступления Ден затащил меня в бар.

— Надо отметить спасение моего мероприятия! — провозгласил он, хлопая меня по плечу.

Я согласился. Мне нужно было выпить. Нужно было переключиться. Нужно было выкинуть ее из головы, хотя бы на пару часов. После шоу мысли о ней не отпускали ни на секунду. Ее запах, ее губы, ее испуганные глаза.

Я надеялся, что алкоголь поможет.

Не помог. Потому что я до него так и не добрался. Потому что там, в этом прокуренном баре, снова была она.

Грёбаное наваждение.

Я увидел ее сразу, как только вошел. Среди десятков других женщин, в этом душном, гремящем музыкой месте, я нашел ее взглядом за долю секунды. И замер.

Она танцевала на заполненном людьми танцполе. Медленно, чувственно, с закрытыми глазами. Проводила руками по своему телу, по этим аппетитным бедрам, по талии, по груди. Волосы разметались по плечам, губы приоткрыты, на лице — блаженная полуулыбка.

Она даже не осознавала, как действует на мужчин.

Я смотрел и не мог отвести взгляд. Видел, как несколько парней рядом с ней пялятся, облизываются, подбираются ближе. И внутри меня закипала злость.

Мое.

Нет, не мое. Но в этот момент — мое.

Ден, проследив за моим взглядом, присвистнул:

— Ого, а эта девочка горячая. Смотри, как зажигает. Пойду, познакомлюсь?

— Даже не думай, — зло бросил я.

— Ээээ, — протянул он, понимающе ухмыляясь, переводя взгляд с меня на Настю и обратно. — Друг, я вообще-то про ту рыжулю, — кивнул он на девушку, танцующую рядом с моей. Ту самую, с которой она была на шоу.

— Ясно.

— Я, пожалуй, пойду развеюсь, а ты делай что хочешь.

И он нырнул в толпу, растворившись в мелькании тел. Я даже не проследил за ним — я не мог оторваться от нее.

Сам не понял, как оказался рядом. Просто в одно мгновение я уже стоял вплотную, загораживая ее от чужих взглядов, от чужих рук, от всего мира.

Ее подруга — та самая рыжая — уже вовсе не была одна. Ден что-то говорил ей, улыбался, и она отвечала. Кажется, они нашли общий язык. Быстро.

А Настя стояла передо мной, пьяная, разгоряченная танцами, и смотрела словно видит впервые. Музыка долбила так, что голоса тонули в басах. Но я видел ее губы. Видел, как она произносит слова.

— Какой твердый, — прочитал по её губам.

Ее ладони легли мне на грудь. Стали гладить, ощупывать, спускаться ниже по прессу, к животу, к ремню джинсов. По телу ударило током. Тело отозвалось мгновенно, предательски сильно.

Я перехватил ее руки.

— Пошли.

Я попытался вывести её из бара, потому что она упиралась, смеялась, тянулась обратно к танцполу. Она была ужасно пьяна. Качалась, цеплялась за меня, что-то бормотала про коньяк и про то, что «Лерку забыли».

К нам подошёл Ден, таща под руку хохочущую рыжую. Та тянулась к Насте, и они, смеясь, пытались утянуть друг друга обратно на танцпол.

— Сними нас! — крикнула рыжая, протягивая Насте телефон. — На память!

Настя взяла телефон, послушно навела камеру и начала снимать, комментируя происходящее с пьяным энтузиазмом:

— Опа, смотрите-ка! Наша Парамонова даёт жару! Ставки, девочки, ставки! — кричала она в телефон, поворачиваясь то к подруге, то к веселящейся толпе. — Съест она его или не съест? Я ставлю на «съест»!

Рыжая, ничуть не смущаясь, накинулась на Дена, втягивая его в поцелуй. Ден, судя по всему, был совсем не против.

Я усмехнулся. По крайней мере, у них все складывалось.

Всё же с горем пополам мы вышли из бара и погрузились в мою машину. Настя плюхнулась на переднее сиденье, её подруга с Деном — на заднее.

— Куда отвезти твою подругу? — спросил поворачиваясь к Насте.

Она смотрела на меня странно. Пристально. Так, что внутри все переворачивалось.

— Лерка, — позвала она, запинаясь, поворачиваясь назад. — Вот этот конкретный тип, — она ткнула пальцем в меня, — очень ненадёжный. Может, своим ходом?

На что эта её Лера только отмахнулась продолжая жаркие поцелуи с Деном.

— Хватит пожирать этого парня! — засмеялась Настя, глядя как они целуются. — Парамонова!

Лера оторвалась от Дена только чтобы выдохнуть:

— Вези на Маяковского, 36.

Я вбил адрес в навигатор и завел машину, выезжая со стоянки.

— Сниму тебе, чтоб завтра стыдно было, — хихикнула Настя, включая камеру и снимая парочку на заднем сиденье.

Ден что-то шептал Лере, она смеялась, отвечала. Когда мы приехали, Ден помог Настеной подруге выбраться из машины.

— Мы, пожалуй, сами, — сказал он, подмигивая мне. — Я ее провожу. Завтра созвонимся.

— Ты уверен? — спросил, косясь на рыжую, которая уже повисла на нем.

— Абсолютно! — Ден подхватил ее на руки, потому что ноги у нее, кажется, отказывались держать. — Давай, удачи!

— Эээ, стоять! — крикнула Настя, высовываясь в окно. — Ишь чего удумал, извращенец!

— Он хороший парень, — сказал я ей спокойно. — Не опустится до низости.

— Вот твои слова — это последнее, чему я стану верить, — фыркнула она.

— Ложечкина, вали уже, — крикнула Лера крепче прижимаясь к моему другу. — Не мешай мне налаживать личную жизнь! И мобилу мою верни!

Настя послушно протянула телефон в окно, Лера схватила его, и Ден понес ее к подъезду.

Я завел двигатель и вырулил со двора.

Глава 9

В машине стало тихо. Только мы вдвоем.

— Эй! — вдруг встрепенулась она, поворачивая ко мне голову. Пьяные глаза пытались сфокусироваться, но получалось плохо. — Головин?

— Что? — спросил, останавливаясь на светофоре и оборачиваясь к ней, чувствуя, как от одного этого слова — моя фамилия, произнесенная ее голосом — по позвоночнику пробегает жаркая волна.

Я заметил, что ее ремень болтается. Когда она успела отстегнуться? Она дергала его, пыталась застегнуть обратно, но он не желал вытягиваться.

— Сама пристегнешься? — Вопрос был скорее риторическим.

Я потянулся, схватил ремень, потянул через нее. Главное — не думать о том, что рука касается ее груди. Которая часто вздымается. Которая мягкая. Которая сейчас, блять, в миллиметре от моих пальцев.

Я застегнул ремень и резко выпрямился, вжимаясь спиной в сиденье.

— Ой, — пискнула она, когда машина сорвалась с места. — Слуууушай, — протянула Настя, поворачиваясь ко мне всем корпусом. — А ты вооообще не изменился.

— Как и ты, сладенькая, — ответил, не глядя.

— Сладенькая? — Она поднесла правую руку к лицу и медленно провела кончиком языка по указательному пальцу. — Дааа, коньяк пролила.

Твою мать.

Этот образ врезался в память, прожег подкорку, застыл перед глазами. Ее розовый язычок, скользящий по пальцу, прикрытые в удовольствии глаза, довольная, пьяная, чертовски сексуальная улыбка.

Я стиснул зубы, сжимая руль так, что костяшки побелели.

Не смотри на нее. Смотри на дорогу. Не реагируй. Она просто сильно пьяна. Я смотрел на дорогу. Сжимал руль. Считал про себя до ста. И молился, чтобы мы доехали быстрее.

Машина остановилась в ее дворе.

— Головиииин, — позвала она, расстёгивая ремень. И вместо того чтобы выйти, полезла на заднее сиденье.

Я не знал, смеяться мне или наслаждаться шоу. Она возилась там, пыталась устроиться поудобнее, пихала ногами сиденья, чертыхалась, и выглядело это до ужаса мило и забавно.

— А ты в роли стриптез... стрип... стриптизера, — она запнулась, но выговорила, победно улыбаясь, — очень даже.

Я повернулся к ней. Она развалилась на заднем сиденье, смотря на меня с вызовом и этим нахальным огоньком в глазах, который манил.

— Понравился?

— Тело у тебя секси, — она провела руками по воздуху, будто обводя мои контуры. — Эх, — грустно протянула, — жаль, что такое достаётся таким козлам.

Я вздернул бровь. Даже не знал, как реагировать на ее правду. Рассмеяться? Согласиться? Сказать, что она сама не знает, о чем говорит?

— Пошли, провожу до квартиры, — сказал, выходя из машины и открывая заднюю дверь.

— Нееет, — она вцепилась в мою руку и потянула внутрь с неожиданной силой. Я сдался. Сел рядом, захлопнул дверь. В машине стало тесно. Душно. Невыносимо.

— Скажи, — она посмотрела на меня с такой серьезностью, на которую только способны пьяные люди, — я сильно уродлива?

Женский мозг — загадка, которую я не разгадал до сих пор. Но пьяная женщина — это вселенная, мать ее, в сто крат более сложная. Как она пришла к этому вопросу?

— Нет, — ответил честно. Голос сел, стал хриплым. — Ты красивая. Очень красивая.

— Дааа? — Она прищурилась, не веря. — Врешь.

— Будь ты не так пьяна, — я наклонился к ней, говоря тихо, почти шёпотом, чувствуя, как сносит крышу от ее запаха, от близости, от того, что она здесь, рядом, — я бы тебя...

— Что бы ты сделал?

— Поцеловал.

Я смотрел на ее губы. Она провела языком по нижней. Медленно. Дразняще. Специально? Или просто так? Неважно. Мне нестерпимо захотелось...

— Ты? Меня? — Она фыркнула, но в глазах мелькнуло что-то другое. Живое. Настоящее. — Не смеши.

Я молчал. Просто смотрел. Давая ей время. Давая себе секунду, чтобы не сорваться.

Тишина в машине стала плотной, вязкой. Слышно было только наше дыхание. И стук моего сердца, который, кажется, был слышен за километр.

— Докажи, — вдруг сказала она другим, севшим голосом.

И подалась ко мне.

Ее губы врезались в мои. Жадно, пьяно, отчаянно. Она целовала так, будто хотела выпить меня до дна, будто мстила за что-то, будто ей это было необходимо.

Я замер на секунду. А потом снесло все барьеры.

Я перехватил инициативу. Зарылся руками в ее волосы, притянул ближе, углубляя поцелуй. Она выдохнула мне в рот, и этот звук — самый сладкий, самый порочный, самый правильный — отозвался где-то внизу живота.

Я схватил ее за бедро, помогая перебраться ко мне на колени. Она послушно перекинула ногу, устраиваясь сверху, и я задохнулся.

Бля.

Я столько лет этого хотел. И совсем не ожидал, что это случится. Да еще так.

Она села, обхватила ногами, прижалась всем телом. Я чувствовал каждую линию, каждый изгиб, каждую мягкость. Поцелуй становился глубже, жарче, безумнее. Я сжимал ее бедра, сходил с ума от того, как она двигалась, как раскачивалась на мне, как постанывала в губы.

Я чувствовал каждое движение, каждое касание, и это сводило с ума. Она словно проверяла, насколько сильно я её хочу. Сильно. Невыносимо. И она это чувствовала, не собираясь отстраняться. Наоборот двигалась на моих коленях сильнее, и я терял остатки контроля. Ещё мгновение, и я забуду кто я, где я, и почему должен остановиться.

— Какой твердый, — выдохнула она, прерывая поцелуй, и провела рукой по моей груди вниз, к животу, к ремню.

Она чувствовала. Все чувствовала. И раскачивалась сильнее, задевая каменный стояк, от чего у меня темнело в глазах, а в голове взрывались фейерверки.

— Блять, — выдохнул я хрипло, когда ее губы коснулись моей шеи. Язык прошёлся по коже, оставляя влажный след, она прикусила кожу, и меня прострелило током от макушки до пят.

Еще секунда — и я сорвусь. Я войду в нее прямо здесь, в этой машине, не думая о последствиях, не думая ни о чем.

Стоп. Она не знает, что делает.

"А ты, блять, знаешь?" — ехидно спросил внутренний голос.

Я с силой усадил ее обратно на сиденье и буквально вылетел из машины, как ошпаренный.

Холодный воздух ударил в лицо, в грудь, в разгоряченную кожу. Но не помог. Ни черта не помог. Кровь кипела, в висках пульсировало, желание жгло изнутри, и мне хотелось разбить кулак о стену, пробить ее насквозь, только бы заглушить эту дикую, животную потребность.

Не так. Не в таком состоянии. Она пьяна. Она не понимает, что делает. А я — я просто не имею права. Не имею, блять, права прикасаться к ней, когда она не в себе.

— Если так неприятно, мог бы и не начинать, — обиженно донеслось сзади.

Я обернулся. Она стояла, прислонившись к машине, и смотрела с обидой. Будто я сделал ей больно. Я ничего не ответил. Просто подошел, подхватил на руки и понес к подъезду.

Она молчала. Не смотрела на меня. Уткнулась носом в мою грудь и молчала. Только дышала прерывисто, и я чувствовал, как дрожит ее тело.

В квартире я помог ей разуться, довел до ванной, заставил умыться холодной водой. Она плескала в лицо, чертыхалась, а я стоял за спиной и придерживал её за талию.

— Все, можешь идти, — махнула она, когда мы зашли в комнату.

Я не ушел. Подождал, пока она натянет смешную старую пижаму с плюшевыми медведями. Мягкую, уютную, совсем не сексуальную.

Я стоял спиной и слушал, как шуршит ткань. Как она возится, чертыхается, как падают на пол джинсы. Как скрипит кровать, когда она опирается на нее, чтобы стянуть носки.

Улыбнулся, хотя внутри все горело огнем.

— Готово, — сказала она тихо.

Я обернулся. Она стояла посреди комнаты в этой дурацкой пижаме, лохматая, без макияжа, с красными глазами. И была такой красивой, такой настоящей, такой моей, что у меня перехватило дыхание, а в груди что-то болезненно сжалось.

— Ложись, — кивнул на кровать.

Она послушно забралась под одеяло, завозилась, устраиваясь поудобнее. Спустя секунду она уже спала. Я стоял и смотрел, как вздымается грудь под этой дурацкой пижамой. Как дрожат губы.

Потом наклонился и поцеловал ее в лоб. Медленно, нежно, вкладывая в этот поцелуй все, что не мог сказать словами.

Я выпрямился, смотрел на нее еще секунду, запоминая каждую черточку, каждую тень на ее лице. И вышел, тихо прикрыв дверь.

В подъезде я прислонился лбом к холодной стене и стоял так минуту, две, пытаясь унять пожар, развернувшийся в груди, и бешеный стук сердца.

***

Дома я встал под холодный душ. Стоял, пока кожа не посинела, пока зубы не начали выбивать дробь. Закрыв глаза, включил память на полную — вспоминал ее губы, ее язык, ее вкус, ее мягкое, податливое тело на моих коленях, ее стоны, ее дыхание, ее запах.

Пришлось снимать напряжение в одиночестве, кусая губы, чтобы не застонать. Стыдно? Возможно. Но воспоминания о ней были сильнее стыда.

Я кончил быстро, сдавленно хрипя, упираясь лбом в холодный кафель. И впервые в жизни не чувствовал облегчения — только пустоту и дикое, неутолимое желание вернуться к ней. А когда открыл глаза и увидел свое отражение в запотевшем зеркале, понял одну простую, страшную вещь.

Я пропал.

Окончательно. Бесповоротно. Навсегда.

И если раньше я хотя бы мог притворяться, что ненавижу ее, что мне плевать, что это просто школьная влюбленность, которая прошла, — то теперь врать себе не получалось.

***

На следующий день я караулил ее у подъезда.

Стоял, прислонившись к стене, и надеялся. На что? Не знаю. Может, на то, что она посмотрит на меня иначе. Может, на то, что вчерашнее что-то значило.

Я хотел поговорить. Хотел объяснить. Хотел... Блять, я сам не знал, чего хотел.

Но она прошла мимо.

Просто прошла, даже не взглянув. Сделала вид, что меня не существует. Пустое место. Тень.

Я сначала не понял. Думал, может, не заметила? Но нет — она смотрела прямо перед собой и шла так, будто меня здесь нет.

А потом до меня дошло.

Она ничего не помнит.

Она так напилась, что начисто вырубила из памяти вчерашний вечер. Все эти поцелуи, прикосновения, ее руки на моем теле, ее губы — для нее этого не существовало.

И это задело. Сильнее, чем я мог предположить.

Я догнал ее в два шага, схватил за руку, развернул. Прижал к стене, загородил собой, она дёрнулась, но я держал крепко. Запрокинув голову, Настя смотрела на меня, а в глазах — ни тени воспоминаний. Только раздражение и злость. Я смотрел на нее и чувствовал, как внутри все разрывается. Она не помнит. Не помнит, как сама тянулась ко мне. Как целовала. Как хотела.

— Не хочешь денег — твоё дело, — сказал вместо того, что хотел. — Но клянусь, если ты только попробуешь рассказать... Я превращу твою жизнь в ад. Ты же знаешь возможности нашей семьи.

Угрожал. Пугал. Играл роль того самого гада, к которому она привыкла. Потому что если бы я начал говорить по-другому... Если бы я сказал ей правду... Она бы не поверила. Или поверила бы, и тогда рухнуло бы все. Вряд ли она стала бы прыгать от радости, узнав, что сама ко мне тянулась.

Проще быть мудаком. Мудаком быть безопасно.

Но внутри все разрывалось от того, как она смотрела на меня. С ненавистью. Со страхом.

Глава 10

— Дочь, ты чего такая заполошная? — спросила мама, едва я переступила порог квартиры.

Она стояла в прихожей с полотенцем в руках — видимо, только что с кухни — и смотрела на меня с тем особенным материнским прищуром, который видит всё. Абсолютно всё. Даже то, что я пытаюсь спрятать глубоко внутри.

— Да вот, столкнулась с одним козлом, — буркнула, ставя грязный пакет в коридоре. — Продукты выпали.

Я наклонилась разуваться, чувствуя, как мамин взгляд сверлит мою спину.

— Ну ты даёшь, — вздохнула она, подхватывая пакет и унося его на кухню.

Я закатила глаза и поплелась на кухню. Запах жареной картошки ударил в нос, и желудок жалобно заурчал. На плите что-то шкворчало, в воздухе витал аромат маминых котлет — тех самых, от которых невозможно отказаться, даже если ты на диете, даже если поклялась не есть после шести, даже если завтра важный день.

— Что поесть есть? — спросила, вымыв руки и заглядывая в кастрюли.

— На ночь вредно, — привычно отозвалась мама, даже не оборачиваясь. — И вообще, дочь, тебе бы на диету сесть.

Я замерла с крышкой в руке. Ну вот, началось.

— Мам, — протянула я с мольбой в голосе.

— Что мам? — она резко развернулась, уперев руки в бока. — Вот что мам? Парни любят стройных девочек. Я ж о тебе беспокоюсь, о твоём будущем!