Библия для русских котов от демиурга, кота Чёрного

Еврей

Суббота — это такой день, когда Создатель разрешил человеку лежать.

Главное в субботу не делать того, что Изя делал всю остальную неделю: то есть ничего. Изя вышел из синагоги строго по расписанию праведника.

На нем болталось драповое пальто цвета «сдаюсь без боя», пейсы напоминали две антенны, потерявшие связь с цивилизацией, а щетина уже перешла границу между небритостью и полноценным партизанским отрядом.

Всю жизнь Изя жил так бедно, что его тень брала подаяние отдельно.

Он шёл по улице, шаркая тапочками о брусчатку, и думал о вечном. Например, о том, почему куриная шейка стоит как килограмм мраморной говядины, если там есть нечего, кроме воздуха.

И тут на тротуаре лежит кошелек. Хороший кожаный кошелек, который просто кричит голосом портового контрабандиста: «Возьми меня, дядя!».

У Изи внутри начался маленький субботний погром. С одной стороны — заповеди.

В субботу деньги нельзя даже видеть боковым зрением, иначе у твоего ангела-хранителя случается микроинфаркт.

С другой стороны — кошелёк. Полный. Тяжёлый, как грех бухгалтера.

Изя посмотрел вверх, где теоретически сидит Демиург кот Чёрный (потому что кто ещё мог создать этот мир с такими тарифами на отопление?), сложил ладони рупором и прошептал:

— А? Ладно? Я только потрогаю. Одним глазком. Дай попробую, ты же всё равно всемогущий, тебе не сложно простить. Это же почти мицва! Бедняк нашел клад — значит, он больше не бедняк, я смогу подать больше милостыни во вторник!

Кот Чёрный моргнул сверхновой, но смолчал. Кошелёк был восхитительно полным.

Внутри лежали доллары, евро и какая-то мелочь для расплаты с совестью.

Изя зашёл в магазин. Не в тот, где продают хлеб и мысли о тщетности бытия, а в настоящий. К нему тут же бросился консультант, почуяв запах денег сквозь Изин недельный фимиам нищеты.

— Вам завернуть весь отдел? — спросил продавец.

— Мне нужно стать человеком, — твёрдо сказал Изя. — У вас есть костюм, за который не стыдно перед фининспектором?

Ему дали костюм.

Такой синий, что в нём можно было баллотироваться в парламент любой приличной страны.

Дали ботинки, которые скрипели музыкой сфер. Парикмахер сбрил с Изи последние сорок лет лишений вместе с растрепанными пейсами, оставив лишь благородную геометрию черепа.

От Изи пахло теперь не геенной огненной, а кедром, успехом и лёгким оттенком бессовестного счастья.

Он вышел на улицу.

Солнце ударило в витрину, отразилось от Изиного ботинка и чуть не ослепило пролетающую чайку.

Мир изменился. Девушки, которые раньше видели в Изе пустое место или неудачный ландшафт, начали спотыкаться об него взглядами.

Одна уронила мороженое. Вторая — челюсть. Третья предложила номер телефона и рецепт шарлотки.

Изя расправил плечи. Впервые в жизни ему захотелось не просто дойти до дома, а пройтись походкой льва. Он сделал шаг навстречу своей новой судьбе. Шаг получился очень нарядным, дорогим и пружинящим.

Прямо на пешеходном переходе, куда Изя ступил со всей грацией новообретённого миллионера, вылетел мусоровоз.

Водитель потом клялся, что его ослепила вспышка чужой красивой жизни.

Дальше была классика жанра: белый свет, отсутствие тяжести в карманах и стол переговоров.

— Господи! — закричал Изя, пытаясь нащупать свой новый галстук, которого уже не было. — За что?! Я же каждую субботу! Я же все шестьсот тринадцать заповедей! Я даже цицит носил, пока их моль не доела в девяносто восьмом! Я был идеальным евреем!

Сверху раздался тяжёлый вздох, похожий на звук сливаемой воды в бачке унитаза большой коммунальной квартиры.

Перед ним материализовался огромный чёрный кот в кипе. Он сидел, обернув лапы хвостом, и смотрел на Изю с вселенской усталостью.

— Так это ты, Изя? — протянул Кот Чёрный, лениво постукивая когтем по столу. — Извини, дорогой. Но тебя просто не узнать. Мы ждали старого Изю в драповом пальто. Его душа должна была легко проскользнуть в райские врата через рукав. Там специальная калибровка стоит, чтобы праведники в дырках проходили без очереди. А от тебя сейчас фонит новым парфюмом, банковским приложением и запахом чужого успеха. Система дала сбой. Ты слишком хорошо выглядишь для нашего бухгалтерии. Поднимайся, пошли обратно. Переход закончен, следующая попытка в следующей инкарнации. И верни пиджак, он прокатный.

Ёжик

У Демиург-кота Чёрного зачесалась левая ладонь. Не просто так, под шерстью, а метафорически.

Та самая точка сборки вселенной, где у нормальных людей линия жизни, а у нашего — сплошной оптический кабель и вечный недосып.

Кот вчера чихнул в форточку — теперь шторы живут своей жизнью, ночью изображают северное сияние, а утром транслируют курс валют с какой-то подозрительной биржи Тринидада и Тобаго.

Так вот, кот потянулся, выгнул спину мостом через Керченский пролив и зевнул.

И тут его накрыло вдохновение.

Обычно оно приходит к нему вместе с пакетиком валерьянки от бабы Нюры, но сегодня было чистое искусство.

Кот поднял левую лапу, посмотрел на розовые подушечки, дунул на них и почесал о лобовое стекло. Стекло выдержало, машина пикнула сигнализацией, как раненый суслик. В этот квантовый момент творения вселенная икнула, и мироздание породило ежа.

Еж материализовался прямо в песочнице.

Он был абсолютно круглый, идеально колючий и пах озоном после грозы вперемешку с дешевым хозяйственным мылом.

Первым делом еж попытался свернуться обратно в ничто, потому что бытие оказалось слишком твердым и пахнущим чужими детьми, но потом передумал и пошел осваивать территорию.

Первым пал дворник Ашот. Ашот мёл песок с лицом фаталиста и вдруг увидел катящийся навстречу противотанковый ров.

Еж шел на него с неумолимостью налоговой проверки. Ашот выронил метлу, перекрестился таджикским амулетом от сглаза и тихо сказал: «Вайме».

С тех пор Ашот мести перестал. Теперь он сидит на скамейке, пьет чай из термоса и философски смотрит на хаос.

Говорит, это карма за то, что прошлой зимой он случайно соскреб со льда прошлогодний голубиный пух. Вселенная такого не прощает.

Потом еж пришел к нам под дверь.

Мы с женой пили утренний кофе и обсуждали покупку посудомойки. Жизнь была предсказуема, как расписание пригородных электричек.

— Киса, — сказала жена, глядя в глазок. — Какая хорошая, пушистая киса. Давай пустим?

Я открыл дверь. Пушистая киса размером с таз для варенья выставила вперед три тысячи швейных иголок и посмотрела на меня взглядом экзистенциального терапевта.

Жена ойкнула. Я тоже ойкнул. Еж сделал шаг в прихожую.

С этого момента законы физики в нашей квартире отменились.

Во-первых, тапочки.

Раньше они были просто мягкой резиной.

Теперь любая попытка надеть тапок заканчивается тем, что ты танцуешь румбу на одной ноге, пытаясь извлечь из подошвы возмущенный биологический модуль.

Жена говорит, что слышит, как тапочек плачет по ночам. Я говорю, что это плачу я, когда иду ночью пить воду.

Во-вторых, пыль.

Раньше она лежала себе тонким слоем греха на комоде.

Еж проходит мимо — вся пыль собирается ему на иголки.

Через час наш черный кот стал выглядеть как сугроб в марте. Серый, унылый, с торчащими во все стороны окурками и семенами тополя.

Он попытался себя вылизать, подавился собственным мехом и полчаса хрипел в углу, проклиная несовершенство материального мира.

Толян прибежал первым. У него дрожали руки.

— Это нейросеть? — спросил он, светя ежу в морду фонариком смартфона. — Какой протокол передачи данных? Почему у него аптайм сто процентов?!

Еж презрительно фыркнул.

Из носа вылетел маленький мыльный пузырь. Сигнал Wi-Fi в квартире упал до уровня почтовых голубей.

Толян сел на пол и заплакал над своим мертвым роутером. Его умные шторы в этот момент начали исполнять гимн Советского Союза задом наперед.

Баба Нюра принесла блюдечко молока. Еж подошел, понюхал, сморщил нос так, что иголки пошли волнами, и ушел под ванну. Там он немедленно затеял ремонт.

Теперь оттуда круглосуточно раздается звук скребущегося титана. Кажется, он пытается прорыть портал в антимир или хотя бы Демиург-кот Чёрный наблюдает за этим с холодильника.

Он понял свою ошибку. Создавать твердое из зудящей ладони — плохая идея.

Творец должен быть легким и эфирным, как просроченный йогурт. А еж получился слишком материальным. Слишком настоящим.

Теперь мы живем в коммуналке с первобытным ужасом.

Если еж решит размножаться простым делением, нашему ТСЖ конец.

Председатель уже приходил, смотрел на ежа, бледнел, крестился бухгалтерским балансом и обещал включить квартплату в список фундаментальных констант Вселенной.

А кот спустился с холодильника, тяжело вздохнул, лег на мою клавиатуру и снова зачесал правую ладонь. Правая отвечает за абстрактное зло. Боюсь, завтра проснусь, а на кухне вместо стола будет стоять один большой грустный осьминог, который требует вернуть его щупальцам статус конечностей и отказывается мыть посуду, ссылаясь на отсутствие профсоюза.

Письмо

Демиург кот Чёрный сидел на краю Млечного Пути и пил валерьянку прямо из горла. Шерсть его стояла дыбом не от космического ветра, а от экзистенциальной тоски.

Он только что закрыл квартальный отчет по сектору «Солнечная система, планета Земля». Ангел-ревизор Гавриил стоял навытяжку, нервно теребя край белоснежной хламиды.

— Докладывай, пернатый, — процедил кот, вылизывая лапу. — Только без этих ваших небесных метафор. Сухо. В процентах. Как в налоговой.

Гавриил сглотнул.

— Слушаюсь, господин демиург. Аудит населения показал следующую диспозицию. Пятьдесят пять процентов — странные людишки. Ходят на работу, которую ненавидят, чтобы купить вещи, которые им не нужны. Чихают громко, крошат за диваном и искренне верят, что если закрыть глаза коту, тот исчезнет с колен.

Кот дернул ухом. Это была статистическая норма для любой развивающейся планеты.

— Дальше.

— Тридцать процентов — подлые твари. Эти знают, что закрывать коту глаза бесполезно, поэтому просто брызгают на него водой из пульверизатора. Строят карьеру через постель, паркуются на местах для инвалидов и воруют интернет у соседей.

Кот поморщился, словно наступил лапой в холодную лужу.

— Десять процентов? — тихо спросил он, хотя уже знал ответ.

— Полное дерьмо, мой господин. Сознательное. Продают разбавленный бензин, пишут доносы на пенсионеров за лишний куст смородины и выключают воду всему стояку, потому что меняют смеситель третий день.

Наступила тишина. Где-то далеко внизу взорвалась сверхновая, но коту было плевать. Он смотрел в пустоту желтыми глазами, в которых отражалась гибель надежд.

— Итого… девяносто пять процентов биомусора, — констатировал Черный. — Я купил эту франшизу со скидкой. Думал, будет как у людей: немного греха, чуть-чуть покаяния, а вечером все вместе смотрят сериал про ментов. А они там жрут друг друга заживо. Гавриил, дай мне повод не сворачивать этот проект к чертовой матери прямо сейчас.

Ангел замялся, перебирая ногами.

— Есть еще пять процентов, господин.

Кот встрепенулся. Шерсть на загривке слегка улеглась.

— Настоящие?

— Кристальные, — выдохнул Гавриил. — Несут бабушкам сумки, кормят бродячих кошек, молчат в очереди, когда очень хочется убить кассиршу, и переводят старушек через дорогу даже на красный свет, рискуя получить штраф с камеры. Они держат мир на своих плечах, как атланты. Но их мало. Очень мало. Всего пять. И они сегодня утром проснулись с ощущением, что жизнь — это боль, ипотека и токсичное начальство. Деморализованы полностью. Если уйдут и они — можно сдавать ключи арендодателю.

И расстроился Демиург кот Чёрный. Не заплакал, конечно. Коты не плачут. Он просто тяжело вздохнул, отчего три соседних созвездия сошли со своих орбит, и сказал:

— Пиши письма. Лично. Каждому из пяти. Утешительные.

Всю ночь Небесная Канцелярия работала в авральном режиме. Архангелы макали гусиные перья в чернила цвета полуночи. Кот лично курировал текст.

Утром 412 миллионов конвертов материализовались на подушках избранных. Ни марок, ни обратного адреса. Плотная бумага, пахнущая озоном и почему-то свежим корвалолом.

Вы спросите, что было в том письме?

Как, вы разве его не получили?!

Странно. Почта России иногда теряет даже божественную корреспонденцию. Но раз уж вы спрашиваете, я подглядел через плечо одного счастливчика, пока он читал. Там было всего два предложения, написанных крупным, почти детским почерком:

«Привет. Я знаю, что ты вчера хотел уволиться, наговорить гадостей жене и съесть торт руками прямо из коробки. Ты думал об этом весь день.

Так вот. Делай.

P.S. Соседская «Газель», которая каждое утро орет сигнализацией в 5 утра, сегодня ночью случайно провалилась сквозь асфальт прямиком в геенну огненную. Это тебе компенсация за моральный ущерб. Отдохни нормально. Целую. Твой Чёрный».

Демиург допил валерьянку и швырнул пустую бутылку в сторону Сатурна.

— Вот так, — мурлыкнул он. — Никакого «возлюби ближнего своего». Никаких проповедей о терпении. Человеку, который держит на себе небо, нельзя предлагать потерпеть еще. Ему нужно разрешить сожрать торт. И пообещать кармическую «Газель». Остальное он сделает сам.

Где-то внизу, в Мытищах, системный администратор Антон дочитал письмо, вытер скупую мужскую слезу, достал из холодильника просроченную банку шпрот и начал есть их вилкой прямо над клавиатурой. Впервые за десять лет ему стало абсолютно наплевать на годовой отчет.

Маруся

Кошка Маруся сдохла от старости, несварения и глубокого душевного кризиса одновременно. Последнее, что она видела в материальном мире — это тапок хозяина, летящий со скоростью божьей кары.

Очнулась она на облаке. Облако пахло валерьянкой и свежим антрекотом.

Перед ней стоял демиург. Выглядел он как кот породы «всю ночь жрал шаурму у вокзала», только размером с сенбернара и чёрный, как забытый в турке кофе.

— Я надеюсь, тебе тут будет хорошо, — сказал Черный, почесывая пузо лапой четвертого измерения. — Проси чего желаешь. Только без вот этого вашего кошачьего драматизма про одиночество души.

— Господи, — выдохнула Маруся, потому что по-другому обратиться к существу весом в сорок килограмм было невозможно. — Всю свою жизнь я бегала, как припадочная. Сначала за красными точками, потом от собак, потом ловила мышей ради пропитания. Пыталась стащить хоть немного еды из закрытого контейнера. Это был чистый спорт высших достижений, но без допинга и медалей. Было бы хорошо, если бы мне не пришлось здесь работать так упopно. Хочу просто лежать.

Чёрный закатил все свои двенадцать глаз.

— Не продолжай, — перебил он. — Знаю я вас. Дай вам покой, вы через час начнете скидывать его с полки. На.

И дал ей кровать из пены с эффектом памяти, которая идеально повторяла форму распластанной тушки.

И гору паштета.

И фонтанчик с парным молоком.

Рай для кота выглядел как типовая квартира холостяка, только хозяин куда-то вышел навсегда.

На следующий день на небеса въехали шесть мышей. Буквально въехали, визжа покрышками. У каждой под мышкой был скейтборд, а на голове — радужный шлем.

— Я надеюсь, что вам тут будет хорошо, — устало сказал им тот же Бог. Он уже переоделся в гавайскую рубашку, отчего стал похож на очень расстроенного хипстера. — Просите, чего пожелаете. Только учтите, удочки нет, сырных конкурсов не будет.

— Господи! — запищал главный грызун, поправляя лапой сползающие на нос очки. — Всю свою жизнь мы только и делали, что добывали пропитание из пакетов с гречкой и удирали от кошек. Мы не хотим больше бегать! Ноги болят, ипотека душит!

— Не продолжайте, — вздохнул Черный. — Скейт Парк за той рощей, столовая работает круглосуточно, хищников нет. Всё, свободны.

Мыши синхронно щелкнули колёсиками и унеслись в туманную даль, оставив после себя запах жженой резины и свободы.

На следующий день Бог пришел к Марусе лично. Шел пешком, потому что кошки всё равно игнорируют звук открывающейся банки, пока не учуют саму банку.

— Ну как, всем ли ты довольна тут? — спросил демиург, пытаясь отдышаться.

— О да! — ответила Маруся, не меняя позы морской звезды. Ей даже моргать было лениво. — Мне нравится моя кровать. Она обнимает меня плотнее, чем мой страх перед пылесосом. Новые игрушки потрясающие: лазерная указка сама светит в стену три часа, хвосту радость. Хавка тут вообще божественная, простите за каламбур. Паштет сам заливается в рот, стоит только открыть челюсть. А та закуска на колесиках тоже зашибись.

Чёрный поперхнулся облачком.

— В смысле?

— Идеальная штука, — мурлыкнула кошка, наконец переворачиваясь на бок. — Мягкая, дрессировке не поддается, паникует предсказуемо. Но есть один нюанс. Они носятся там внизу слишком быстро. Я пробовала сделать охотничью стойку, приняла низкий старт, напрягла булки… А они просто делают «уэ-уэ-уэ» подшипниками и уезжают за горизонт. Никакого уважения к пищевой цепочке. Сплошное расстройство пищевого поведения.

Бог тяжело сел на край кровати. Та жалобно хрустнула.

— Маруся, — проникновенно сказал он. — Ты умерла. Твой метаболизм равен нулю. Если ты сожрешь хотя бы одну мышь, твой райский биополимерный желудок взорвется сверхновой. Я дал тебе вечность покоя. Вечность! Понимаешь?

— Я понимаю, — кивнула Маруся и сладко зевнула, показав идеальный розовый капкан. — Но инстинкт требует движения. Дай мне фору. Хотя бы метров десять. Или выкати их пьяными. Можно просто приклеить кусочек сулугуни к колесику. Для атмосферы. Я буду просто смотреть. Чисто эстетическое удовольствие. Как порнография, только с углеводами.

Чёрный посмотрел на идеальную систему, которую построил. Кошка, которой не надо охотиться. Мыши, которым не надо бояться. Абсолютный нуль энтропии. Смерть вселенной.

Он махнул лапой. Где-то далеко внизу, в скейтпарке, раздался громкий хлопок. Шестерых грызунов развернуло центробежной силой, сорвало шлемы, и они кубарем покатились прямо по направлению к райской веранде Маруси. Один врезался в ножку стола.

Кошка медленно повернула голову. Её глаза загорелись тем самым первобытным янтарем, который заставлял фараонов строить пирамиды.

— Начинается, — прошептала она и поползла к краю облака. Когти тихо лязгнули о небесную твердь.

Где-то вдалеке плакал создатель вселенной, осознав, что совершенство недостижимо, потому что любому раю нужен хотя бы один маленький, суетливый, никуда не успевающий грешник на доске.

Любовь демиурга

Черный спал.

Он лежал на самом краю мироздания, подперев голову хвостом из темной материи. Ему снились сны о первых звездах и забытых мирах — но даже во сне ему было невыносимо скучно.

Вселенная была его игрушкой: он мог щелчком когтя создать планету или стереть целую галактику. Но что за радость в игре без правил? Что за веселье быть единственным игроком?

И вот однажды, когда Черный дремал над молодой Землей, где еще не было ни городов, ни людей, а только густые леса и запах мокрой земли, он услышал шорох.

Это был самый обычный шорох мышиных лапок по опавшим листьям. Он открыл один глаз — желтый, как солнце, — и увидел ее.

Она сидела на пеньке, серенькая, полосатая, вся такая обычная. Она вылизывала лапу, совершенно не подозревая, кто наблюдает за ней из-за куста. Ее глаза были цвета осеннего неба, а кончик хвоста дергался от нетерпения.

— Норочка, — прошептал демиург-Кот, сам удивляясь своему голосу.

Влюбиться для существа абсолютного творения оказалось так же просто, как вдохнуть. И так же мучительно сложно.

«Я могу дать ей звезды вместо игрушек», — подумал Черный. — «Могу подарить вечную жизнь».

Но стоило ему представить это, как он понял: она перестанет быть собой. Станет такой же бесконечной, как он, — и тогда их встреча превратится в встречу двух пустых зеркал. В любви нет места божественному величию; там есть место лишь двум смертным существам.

Поэтому он ничего не создал. Не поднял руку к небу. Он просто стал таким же, как она.

Из тьмы космоса он вытянул одну-единственную черную шерстинку. Из звездной пыли слепил усы. Отдал ей свой единственный дар — способность чувствовать боль и конечность жизни.

Так появился первый черный кот. Он оставил свою вселенскую сущность в Млечном Пути и шагнул в чащу липового леса, который много-много позже станет городом Липецком.

Они гуляли вместе по ночам. Черный научился ловить мышей (это оказалось куда сложнее, чем создавать планеты). А она научила его мурлыкать — этому простому земному звуку, которого прежде не существовало во вселенной.

Их любовь была короткой, как все человеческие чувства. Когда пришло время, Черный лег рядом с Норочкой в траве и смотрел, как угасает огонек в ее глазах. Это было самое страшное чувство, которое он испытывал: осознание того, что ты бессилен перед смертью любимого существа.

Когда он остался один, он сделал то единственное, что мог сделать демиург, потерявший сердце.

Он начал копировать себя.

Не властелинов мира, а простых черных кошек. С каждым новым потомством он делился частичкой своей силы — крошечными искрами магии. Чтобы они могли видеть больше, слышать лучше и понимать душу человека глубже, чем любое другое существо.

Именно поэтому черные кошки всегда чувствуют приближение беды раньше хозяев. Именно поэтому они могут найти дорогу домой через тысячи километров. Они хранят память своего прародителя о том, что значит любить кого-то сильнее, чем саму Вселенную.

А город Липецк…

Липецкий лес помнит ту первую ночь.

Там, где стояла норка Норочки, до сих пор растет самая высокая липа. Говорят, если прислониться ухом к ее стволу поздней ночью, можно услышать тихое, очень старое мурлыканье.

Демиург Кот Черный исчез навсегда. Он растворился в миллионах пар желтых глаз, которые теперь смотрят на нас со ступенек домов и крыш гаражей. Теперь он живет не в межгалактической пустоте, а в каждом переулке Земли, ожидая, когда человек погладит его по голове и скажет простое слово «котик».

Сарделька

Вечером в среду на Райской кухне обнаружилась сарделька.

Лежит себе на золотом блюде, дымится тихонько. Пахнет так, что у серафимов шестого ранга колени подгибаются. Чесноком пахнет, копченой паприкой и тоской по земному гастроному.

Архангел Гавриил облетел её трижды, дуя в трубу для дезинфекции.

— Нечистая! — говорит. — Бесовщина какая-то. В святое меню свинина не входит по уставу. И вообще, где у неё нимб?

Михаил достал меч-кладенец, потыкал аккуратно: