Треск реальности

Глава 3. Рутина практическая

Михаил Суровцев вздохнул. В очередной раз у инженера-прочниста появилась новая задача: уточнить проведённый другим сотрудником расчёт, чтобы выяснить, не сломается ли винт внезапно, не появятся ли усталостные трещины. Суровцев перелистнул справочник ЦАГИ, закусил губу… вроде всё сходилось правильно, и не должно было возникнуть проблем – если даже этот винт будет прорезать воздух в Арктике или над океаном, где любая поломка особенно опасна.

К Михаилу подошёл технолог по сборке, посмотрел в расчёт, покачал головой и отошёл. «Ему-то хорошо», с ноткой неудовольствия подумал Суровцев. «Знай следуй своим схемам, поэтапно собирай конструкцию. А если я допущу ошибку, это будет совсем неочевидно, и в итоге – вертолёт может рухнуть как подкошенный».

В соседнем же цехе тот самый винт сейчас собирали. Жужжание свёрл сменилось вдруг тишиной: это монтажники начали подгонять элементы, чтобы избежать малейших проблем. То и дело кто-то прикладывал к детали микрометр, потому что даже самый тщательный визуальный контроль не позволял бы обнаружить дефекты. И настоящим наказанием за ошибку станет… нет, не отбраковка изделий при техническом контроле. А ситуация, когда вдруг сломается что-то прямо в полёте, и великолепная (по задумке) машина разобьётся.

Главный инженер прошёл по цеху своими мелкими, семенящими шажками. Было ему уже немало лет, но уважали его не только за возраст, но и за вполне реальные достижения в профессии. Каждый знал: этот специалист не упустит случая проверить, как хорошо идёт антикоррозийная обработка стержня лонжерона. Но притом и не преминёт подбодрить новичков, указав на их ошибки столь же корректно, как на промахи самых опытных людей. Поглядев, как идёт процесс, главный инженер вдруг спросил:

- Дерево сколько сушили и в каком режиме?

Выслушав подробное объяснение, кивнул и добавил:

- Балансировку проводите на две минуты дольше, чем указано в инструкции. Статические испытания также увеличьте где-то процентов на пять.

- В паспортах лопастей что писать?

- Что есть, то и пишите чётко. Чтобы позже, уже на аэродромах, все понимали, какова ваша продукция и можно ли её безопасно использовать для конкретного полёта.

- Клей бы хороший был, тогда всё на мази.

- Не говори гоп, пока не перепрыгнешь. Клей и без того самый лучший подвозим, и все это знают. Нечего нос воротить и свои ошибки на материал списывать. Лучше лишний раз замерь штангенциркулем, чем потом перед ОТК оправдывайся.

На этот разговор накладывался тихий шелест вентиляции. А с другого края цеха доносилось вообще едва слышное шорканье: это мастер и его помощник снимали излишек с деревянной нервюры, бдительно следя, чтобы не повредить металлическую часть конструкции. Никто ещё не подозревал в тот момент, что перед выпуском лопасть проверят и… откажутся её принимать. Потому как в одном месте краску немного вспучит, и это обнаружат сразу же при свете специальной лампы.

24 мая 1856 года Алексей Петров шёл по грунтовой дороге в сторону Москвы. 25-летний плотник уже успел неплохо себя зарекомендовать, но всё равно волновался, словно в первый раз: всё-таки слишком много всего поменялось в последнее время. По слухам, которые докатились даже до глубинки под Владимиром, в Москве в этом году строили очень много, а значит, для умеющих владеть топором дело точно найдётся.

Однако, как ни странно было Алексею с этим сталкиваться, большинство наиболее подходящих мест оказалось уже разобрано. Те же, которые вроде бы подходили по условиям, находились шут знает где, даже не в самой Москве, а в её пригородах скорее. Поэтому отходник вынужден был посетить стройку лодочной станции – о которой ему рассказали обедавшие в кухмистерской собеседники.

- Чегой-то они там делать будут, говоришь? – спрашивал Петров, жуя с набитым ртом. – Небось, пароходы какие пускать по реке будут?

- Да ты шутник, однако! Никаких пароходов, одни только лодки. Чтобы, значит, кататься от скуки…

- Круты же господские развлечения. И чудны. Это ж надо измыслить – вёслами грести, чтоб душу отвести!

- Слушай, паря, я тебе сказанул, где можно твой топор пристроить? Сказанул. А прочее – оставь. Я не больше твоего со всякими барами якшаюсь, и сам не знаю, чего им там в голову взбрело. Так что – не мучь ты меня этими расспросами. А коли хочешь – так поди и сам взгляни да поспрошай.

И вот Алексей стоял и рассматривал «диковинных людей», о которых ему тот же собеседник вкратце упомянул. Выглядели они и правда непривычно. Так что он поначалу и не решился к ним подойти, поскольку нутром чувствовал, что в своей кустарной рубашке, войлочной шапке и лаптях смотрится рядом с ними откровенно чужеродно. И – за ним, в отличие от многих других, не стояла артель, потому подойти к незнакомцам было весьма боязно. Однако же – делать нечего, как-то кормиться надо, время уходит…

Надо сказать, что приняли нового желающего охотно. Как раз бригаде требовался дополнительный умелец, и поэтому ему сразу предложили вливаться в работу. Принесённые с собой инструменты осмотрели, нашли их вполне пригодными для дела. Но сразу же Алексею стало понятно и иное: пусть орудия такие же, однако дело идёт не так, как он привык.

Взять хотя бы сами доски. Владимирец-то собирался их заготавливать собственными силами, и даже предложил помочь с этим. Его искренне не поняли, удивились. Лишь спустя дня три Петров усвоил окончательно, что не нужно самим валить деревья и дорабатывать их топорами, пилами, что всё необходимое привозят со стороны. Приёмы мастерства? Вроде те же самые врубки углов, стёсывание рубанком, разметка. Однако же Алексея поразило, что каждый из «диковинных» строителей то и дело смотрит в чертёж, а не делает всё пристрелянным глазом только. Да и не только смотрит, но и с отвесом частенько проходит. С одной стороны, видно, что стараются, с иной – стоило ли так заморачиваться…

Однако и на том диковины не завершились. Когда настала пора готовить какую-то «опалубку», Петрову это не доверили, потребовав сначала «смотреть и учиться». И даже в более простом деле – обустройстве спуска к воде – владимирец открыл для себя некоторые секреты. Казалось бы, ну что тут такого, просто положить доски под наклоном и скрепить их… ан нет, хороший «слип» пришлось подбивать предельно плотно, чтобы зазоров точно не осталось. Более уверенно Алексей почувствовал себя, когда дело дошло до сторожки дежурного. Там, правда, тоже пришлось всё подгонять, надёжно защищая от ветра и сырости, но – это уже была привычная, знакомая ему стихия – плотные стены. Также любую доску требовалось пропитать смолой, чтобы она прослужила подольше. Собственно, именно этими простыми делами, а также перетаскиванием досок, их шлифовкой и распилом, и пришлось заниматься отходнику.

27 мая 1856 года. Купец Никита Суконкин ходил по новой «мясной базе», только что открывшейся в Москве. И, сложив руки на груди, то и дело похмыкивая, знакомился с промышленными холодильниками. Прежде-то Суконкин привык наблюдать, что мясо просто закручивают в холст, а затем уже так и хранят – прямо на деревянных стеллажах, ну ещё в ящики или бочки могут складывать. А тут – было уже совсем иное дело, чего стоили хотя бы компрессорные установки.

- А этот ваш аммиак, бают, ядовит жутко?

- Да, ядовит. Но мы знаем, как с ним обращаться. Так что тревожиться вам не стоит. Мы постоянно следим, чтобы яд не просочился наружу, а если он попадёт в воздух, то мы сразу узнаем об этом.

- И все эти толстые трубы… в них ведь мороз и таится?

- Можно сказать и так.

Купец озирался вокруг, его взгляд падал то на один манометр, то на другой…

- А что это всё гудит?

- Вентиляция. Ну, чтобы воздух был свеж и чист всегда.

- То дело доброе, пусть будет. И сколько же вы возьмёте, если я оставлю у вас триста этих ваших колограммов мяса?

- Хранение ста килограммов будет стоить двадцать пять копеек за сутки.

Главный инженер комплекса откровенно нервничал. Ведь этот купец свалился на его голову совершенно неожиданно. Директора не было, тот уехал в банк для сдачи наличности и отчётных документов, поэтому именно ему, совсем не сведующему в этих коммерческих делах человеку, похоже, придётся вести переговоры. А ведь и без того хлопот немало: шлаковата в одной из стен уже прохудилась, вернее, была смонтирована ужасно, строители накосячили, и теперь всё придётся переделывать. Акт нужно составить, экспертизу провести, бюджетный фонд выбить. Потом, слесарь-холодильщик задержался, всё ещё не прибыл после отпуска, и если машины разладятся, сложно представить, что произойдёт. Другого сотрудника держать никак нельзя, потому что противозаконно не давать положенного по графику времени на отдых. Вот и получается – хоть разорвись!

Естественно, просто так создавать «холодовую базу» было бы опрометчиво, трудно рассчитывать, что вот так сразу московское и окрестное купечество ринется табунами бронировать места для хранения товара. Дешевле ведь и проще ему покажется работать по старинке, без соблюдения строгих стандартов. При этой мысли главный инженер позволил себе улыбнуться безмятежно: ясно ведь, что через несколько лет примут законы, которые запретят или ограничат нарушения санитарных норм. Да, поговаривают, что идёт суровая битва, что в ход пускаются любые средства, что подкупом не брезгуют, и даже угрожают уже слишком неподатливым служащим. Нескольких торговцев пришлось взять на контроль в МГБ, но и это не особо остудило пока что горячие головы. Попробуй выдели среди множества бухтящих в своём кругу тех, кто действительно что-то злоумышляет.

Однако тут инженер, расставшийся уже с купцом, тряхнул головой, словно сбрасывая с себя наваждение. Конечно же, раз полагаться только на готовый спрос нельзя, нужно его создавать искусственно, размышлял специалист. Вот потому-то рядом уже строится полным ходом настоящий мясокомбинат. Участки обвалки и термообработки уже почти готовы, цех фаршесоставления только начали перекрывать крышей, а другие зоны не поднялись пока выше фундамента. Ничего, трепещите, господа торговцы и прочие! Будет уже в этом году всё запущено в строй. И торговля уже готовится, скоро откроем три первых магазина улучшенного уровня в Москве и один в Петербурге. Вот тогда-то и запоёте курскими соловьями.

30 мая 1856 года на сталинградском почтамте началось с разбора писем, которые только что были доставлены имперским пароходом. От них до сих пор исходил слабый запах угольного дыма, копоти. Так как марки только что появились – и по всем российским просторам ещё не успели разойтись – сортировка вызывала дополнительные трудности, и к ней привлекли самых опытных работников.

- Опять машина сортировочная сломалась!

Этот возглас прозвучал как гром среди ясного неба. Он означал, что теперь придётся, до устранения неполадки, разбирать вручную гораздо больше корреспонденции.

Свои проблемы были и у почтовиков, работавших в Петербурге. Хотя сортирующие машины у них не ломались (да и ломаться было ещё нечему), но сам поток писем заметно вырос. Всё-таки новые учреждения вели гораздо больше переписки, чем кто-либо мог ожидать, да и массовая грамотность среди выходцев с перемещённой территории давала о себе знать. Практически все они, оказавшись в имперских землях по тому или иному делу – регулярно писали домой, и потому-то и ложился на почтовых служащих дополнительный груз. К тому же ещё и случались то и дело казусы: или один из почтарей ошибался при работе с непривычной орфографией, или же вообще отказывался обрабатывать корреспонденцию, отправленную по адресам с «якобинскими» названиями. А руководство почты ещё и давило, требовало «не ударить в грязь лицом».

- Не ударишь тут, как же! – ворчали работники. – Там-то всё повозками быстрыми везут, или по чугунке, и иных всяких штук немало, а мы изволь такую же скорость держать с простыми каретами.

И да, несмотря на налаживающееся сотрудничество между государствами, в имперских городах к самой переписке такого рода относились не совсем хорошо. Всё-таки переломить сложившиеся установки было чрезвычайно трудно, взрослых-то людей не перевоспитаешь…

Правда, сотрудники «чёрных кабинетов» буквально разрывались между противоречивыми побуждениями и сиюминутной волей начальства. Например, в один день могли потребовать особенно усердно смотреть на те письма, которые уходили систематически по одному и тому же адресу. На следующий – являлось противоположное указание: отслеживать в первую очередь тех, кто сначала писал на один адрес, а потом вдруг начал отправлять письма на другой. Неизменным оставалось лишь одно: тщательно следить, чтобы не налаживались контакты с польскими сепаратистами и их поклонниками. Достаточно было лишь подозрения, что пишут такому лицу, чтобы всё послание очень тщательно прочитали, скопировали и подшили в наблюдательное дело.

Конечно, неизбежным последствием такого усиленного контроля стали массовые задержки переписки. Задержки долгие и необъяснимые – признаваться-то вслух в подобном власти, естественно, не торопились. Губернаторы и градоначальники, военные руководители на местах следовали старому, как мир, принципу – лучше чрезмерная бдительность, чем служебное взыскание за недостаточное усердие. Потому как просачивание «сомнительной заразы» казалось делом почти неизбежным, и требовалось, по разумению немалого числа государственных людей, старательно ставить заслон на её пути. Особенно туго приходилось тем, кто отправлял письма необычные: очень тяжёлые и объёмные, или же просто «до востребования». Чуть ли не каждое такое отправление предписывалось прочесть самым внимательным образом, потому доставка почты тормозилась с каждым месяцем более и более.

Это имело, между прочим, ещё один результат, ничуть не предполагавшийся «защитниками имперского порядка». Количество желающих провести телефонные линии росло в разных уголках страны. А там, где они появлялись, практически все старались вести максимум контактов с советскими территориями именно по голосовой связи. Люди покруче, кто мог получить доступ к радио, использовали уже его. Доходило до смешного практически: те же губернаторы, кто требовал проявлять бдительность, сами вынуждены были вместо заторможенной собственной почты пользоваться более быстрыми способами, чтобы разрешить то или иное дело.

Наш-то старый знакомый Анненков проявил чуть больше благоразумия, и не теребил подчинённых почём зря, не требовал от них установить тотальный контроль. Однако же большинство иных оказалось гораздо боязливее, гораздо сильнее тревожилось из-за возможного гнева высших сфер в случае, если дать разгуляться крамоле невозбранно. И достаточно было порой сильного рвения одного лишь полицейского чиновника или исправника, чтобы «поставить колом» весь оборот писем в округе. Одёргивать таких не решалось особо и непосредственное их начальство, потому что оно опасалось… того же самого.

Вот и получилось, что те же присланные с союзных земель специалисты вынуждены были долго ждать, пока их письма доставят по назначению. Всё равно, как бы они смирно себя не вели, представлялись поневоле какими-то жуткими смутьянами, учитывая то, откуда они взялись и в каких сферах обращались. Причём к «людям простого звания», хоть как-то выдвинувшимся вперёд по работе или официальной службе, относились с особой насторожённостью, потому что именно такие сильнее всего рушили канон. Никто не мог предположить в те дни, что уже созревает ситуация, которая сломает подобное взаимоотношение – причём сразу с двух сторон. Всё-таки на переместившихся землях многие не понимали, зачем превращать то же Царство Польское в часть Витебской губернии, потому как сложившаяся за долгие годы установка заставляла принимать такой подход крайне негативно.

Глава 4. Недовольные делают ход

В Варшаве и других польских городах в 1856 году было крайне неспокойно, атмосфера выглядела наэлектризованной, и проскакивающие «искорки» этого напряжения улавливали то и дело даже самые обычные люди, бывавшие там проездом. Решение о наведении порядка и об упразднении особого статуса этих местностей вызвало бурление недовольства, первоначально выражавшегося в подаче обращений и различных толках. Но – результата эта критика не возымела, наоборот, немалое число «критиков» очень быстро оказалось подвергнуто штрафам и даже арестам, а десятка два самых рьяных и вовсе выслали пешим этапом на Урал под надзор полиции. Внешне это несколько утихомирило бы обстановку – будь всё иначе.

Но теперь не просто изрядная часть старой земельной аристократии и вновь зарождающихся юных националистических кругов готова была ответить силой оружия на действия официального правительства. Европейские державы проявили прямую заинтересованность в том, чтобы «взорвать» изнутри спокойствие Российской Империи. В отличие от аналогичной ситуации в реальной истории они не видели иного способа затормозить изменения в ней, кроме как перемолотить побольше солдат в кровавой каше. Не останавливало никого особенно и то, что, конечно, при таком подходе немалое число самих поляков тоже будет перемолото. Как говорили – в очень узком кругу, конечно:

- По большому счёту, что в России, что в этой Польше просто два разных рода скотов, возомнивших о себе невесть что. Кроме того, если новейшие якобинцы узнают о случившемся, то будут вынуждены или лезть туда со своими ужасными оружиями, или отторгнуть сотрудничество с Петербургом и разрубить его почти полностью. Оба варианта нас устраивают.

Именно так говорил, к примеру, Наполеон III. И уточнял в беседе со своими министрами иностранных дел и армии:

- Надеюсь, вы понимаете, что «щит» дополнительный нужен против наших доморощенных мятежников. Да, они слабы и ничтожны, да, наш народ покорен, и никогда даже в самом отдалённом будущем взбрыкнуть не сумеет. Но важно ещё и эту шелупонь разрозненную дезориентировать, чтобы она отвернулась окончательно от тех, кто мог бы её поддержать…

Люис на пару мгновений задумался, затем тонкая улыбка образовалась на его лице:

- Значит, нам очень полезно будет, если эти юго-восточные демоны втянутся в польскую мясорубку на стороне официального Петербурга?