Треск реальности

- Именно так. Но нужно постараться подать любой шаг как инициативу разгневанной общественности. Поддерживать польские вылазки и нападения следует немного отстранённо, чобы не было прямой связи между атакой на «юго-восточных» и нашей помощью, даже участием добровольно отправившихся из нашей страны. Даже, думаю, стоит подтолкнуть немногих оставшихся ещё у нас радикалов к отправке добровольцами на эту «защиту свободы». Негласно конечно, максимально тёнево, чтобы абсолютно ничто нас со всей этой братией ничуть не связывало. Просто дружеский совет от наших властей на местах: убирайтесь или будет хуже! А если посмеете побежать не в Польшу, а куда-то ещё, тогда пеняйте на себя, будете сурово и примерно наказаны.

- Разумеется, если попадутся.

- Да. Но ведь таков человек: обязательно постарается вернуться туда, где ему удобнее вести свои дела. Вот и наши любители республиканских бредней этому же правилу всецело подчинены. Значит, будут стараться возвращаться и при этом окажутся надёжно в наших руках.

- Хорошо, мой повелитель. А как посмотрит на всё это дело Австрия, да и Пруссия тоже? Им ведь польская независимость самим поперёк горла встать может.

- Проблемы Австрии меня ничуть не трогают. Она пробовала заводить шашни с восточными демонами, как мне доложили доверенные люди. Так что пусть теперь пеняет сама на себя. И если взметнувшиеся шляхтичи не то что свои прежние земли вернут, но и ворвутся даже в самый Шенбрунн и спалят его полностью, мне никакого дела теперь не будет. Отступники от святого европейского пути должны рыдать и обливаться собственной кровью – только вот так. Впрочем, у Вены есть ещё шанс немного оправдаться в своём предательстве – если она всецело и неукоснительно выступит на нашей стороне, отбросив все былые амбиции. Пруссия же просто покричит да успокоится. В крайнем случае можно будет дать ей гарантию неприкосновенности, и вместе с британцами дополнительно нажать на повстанцев, чтобы они не слишком разевали рот на прусские владения. Да в конце концов, зачем у пруссаков своя армия, как не для таких случаев?

- Остаётся надеяться, мой повелитель, что гадское министерство государственной безопасности со своим всепроникающим сыскным аппаратом не разнюхает ни о чём подобном и не примет своевременно мер. Переловят ведь всех агентов и эмиссаров как котят крохотных, и оружия толком не скроешь, и замыслов опять же. Там у них, как вы, конечно, знаете, гавань воздушных кораблей – та самая, с которой производился разбойничий налёт на Лондон.

- Вот эту гавань, Люис, они и будут оберегать. И всех, кто на ней служит – тоже. Но на всю Польшу и прочие местности их попросту мало. За каждым чихом не уследить… Тем более что они знают из своего опыта, что взрыв будет через 7 лет. Должен быть, во всяком случае. А тут – произойдёт в текущем году, или в начале следующего.

- Что ж, мой повелитель. Будем надеяться, что они пропустят всё же тот из «чихов», после которого разгуляется свирепая инфлюэнца!

- Разгуляется, в этом сомневаться не приходится. Особенно если за дело организации возьмутся наши умелые руки, которые устранят типичные для шляхты разброд и шатание.

… И в самом деле, обстановка выглядела уже типично предгрозовой. Всё лето то и дело шушукались в разных кружках и салонах, копя недовольство. В августе прошли первые митинги, для разгона которых пришлось посылать войска. Из толпы уже гремели выстрелы, так что жертвы имелись не только среди «разгневавшейся общественности», но и среди солдат. Посыпались как из рога изобилия письма с угрозами, адресованные выходцам из других местностей империи, имевшим несчастье жить, хотя бы временно, среди поляков. Однако чья-то невидимая рука как будто ограждала до поры тех, кто приезжал с перемещённых территорий. Таковых, впрочем, было крайне мало, а большинство из них, будучи связанным с аэродромом близ Варшавы, не разъезжало лишний раз по окрестностям, тем более не уезжало и далеко от места службы.

Поэтому, например, масштаб кампании «против развлечений», развёрнутой в польских землях, оценить было мудрёно со стороны. Как и предполагал император Наполеон, органы государственной безопасности присутствовали лишь на авиационной базе, и максимум, при общении с местными жителями, выясняли, нет ли у кого-либо планов напасть на неё и её персонал. В Сталинграде были в курсе, конечно, эксцессов с насилием, и осознавали, что это похоже отчасти на ситуацию 1863 года, прекрасно знакомую им. Но успокаивали себя разными оригинальными соображениями. Например, многие говорили вообще так:

- Да всёрадикально переменилось и перевернулось теперь. Как прежде – точно не будет. А уж устраивать выступление против имперских властей сейчас смысла никакого нет.

Или:

- Мы можем употребить своё влияние и авторитет даже и на вольнодумные круги в имперских городах и армии. Без их поддержки никто вооружённое возмущение поднимать не станет, потому как понимает – даже в одиночку правительственная армия попросту раздавит всякое недовольство.

Тогда ещё неясно было, насколько серьёзна обстановка. Новости доходили, вдобавок, с большим опозданием, полноценной линии радиосвязи не имелось. Радиостанция аэродрома, пожалуй, и была самым серьёзным объектом такого рода, плюс единственный корреспондентский пункт всесоюзного радио в Бресте – но это уже оказывалась самая окраина, где активности оппозиционных сил почти не было. Ведь даже и в лучшие годы старой Речи Посполитой в этом заштатном городишке сколько-то крупная шляхта попросту не селилась, а значит, не было и опоры у сторонников насилия теперь. Тиха и спокойна там была обстановка, известия из основных центров доходили смутно и изредка. Ездить же в сами основные польские районы гражданским лицам не приходилось, никаких особенных дел там не велось. Зачем, например, везти оттуда яблоки или деловую древесину, если то и другое можно закупить гораздо ближе, в основных русских губерниях европейской части страны…

Сыграло свою роль и ещё одно заблуждение, которое разделяли даже офицеры спецслужб в основном. Оно состояло в том, что быстро, во всяком случае, никакое вооружённое выступление подготовить невозможно, что это займёт несколько лет ещё, а за тот срок можно будет спокойно выявить все источники угрозы и аккуратно, без чрезмерной спешки, нейтрализовать их теми или иными способами. Недооценили и сплочённость польской шляхты, и её решительность, и готовность действовать с опорой на разветвлённую католическую сеть. Наконец, что немаловажно, разногласия между фракциями в оппозиционных кругах стёрлись, потускнели. Прежние сторонники умеренной сравнительно линии теперь говорили так:

- Нам угрожает не один только имперский Петербург. Враг куда грознее завёлся у нас, это дрянной демократический дух, вонь которого доносится с востока. Если позволить этим ветрам выпотрошить и высушить окончательно нашу любимую ойчизну, то – всякая надежда на восстановление её рассыпется.

В свою очередь, те, кто в иной истории заигрывали с радикальной фразой и даже пытались как будто решать тем или иным способом «аграрный вопрос», сейчас подчёркивали:

- Спасение нации в единстве перед лицом грозных испытаний. Реформы подождут до более благоприятного случая. Проводить их в любом случае должно уже только независимое правительство в Варшаве, и лишь после того, как безопасность и свобода нашей земли будут подтверждены официальным договором о признании. Если кто-либо в новой стране, даже и кичащийся своей колоссальной силой и мощью, откажется нас поддерживать, значит, этот человек попросту предаст идеалы.

Детонатором послужило решение о том, что с 1 января 1857 года вывески во всех городах новообразованной Витебской губернии должны стать двуязычными. Это был громогласный сигнал, говоривший, что намерения центральных властей более чем серьёзны, и что они не собираются отступать в своём нажиме на оппозицию, в преобразовании излишне своевольной земли на более толковых началах. С другой стороны, Петербург в качестве «жеста примирения» летом 1855 года разрешил вернуться в родные места участникам событий 1830 года. Естественно, большинство из них, кроме тех, кто был слишком уж слаб теперь, с азартом и страстью ринулось в политическую борьбу, и впоследствии отличилось не только пылкими речами, но и решительнейшими действиями на полях сражений. И на всём этом фоне, вдобавок, войска были основательно рассредоточены повсюду: в правительстве и генеральном штабе всерьёз думали, будто само по себе повсеместное присутствие хотя бы небольших армейских отрядов остудит горячие головы, заставит отказаться от мысли о каком-либо мятежном выступлении...

3 июня 1856 года Зинаида Колмогорова находилась на том самом аэродроме, расположенном в окрестностях Варшавы. Она была штатным врачом санитарной части. И, как нетрудно догадаться, командование ближайшего имперского гарнизона то и дело вызывало её также, когда требовалась срочная помощь с каким-то особенно тяжёлым или опасным случаем. В таких ситуациях ничего не оставалось, кроме как брать машину и отправляться в путь. Дорога занимала где-то полчаса и пролегала по сравнительно пустынному участку, частично проходила даже через густой лес; польские деревни поблизости были, конечно, но до них из этого леса было несколько километров.

Вот и в это утро пришёл срочный вызов: один из младших офицеров неожиданно заболел и нуждается в квалифицированной помощи. Вновь скрипит подержанный, изношенный автомобиль, вновь вцепляется в рулевое колесо и прыгает на каждой ухабине водитель-срочник. Туман наползал полосами, скрывая вдали очертания деревьев – но даже если бы было отчётливо видно каждое из них, рассмотреть там надвигающуюся опасность не было никакой возможности, конечно. Потому ехавшие в «эмке» оставались практически спокойны – вот что, казалось бы, могло произойти в этом месте, поблизости от своих. Тем более что война уже закончилась...

Прибыв на место, Колмогорова поспешила было разыскать больного. Но неприятным сюрпризом для неё стало то, что их на самом деле уже четверо, просто трое – солдаты, пытавшиеся кое-как держаться. Начальство требовало любой ценой сохранять боеспособность гарнизона: на месте-то всё виднелось иначе, и назревающая опасность стала вполне явной, так что каждый боец был на вес платины. И к тому же…

- Да у нас фершала-то нет…

- А куда ж он делся?

- В госпиталь забрали, грят, там нужнее.

- А вы как же?

- А мы что, люди маленькие, обойдёмся.

В первый визит к ней отнеслись с изрядным недоверием. Но потом, постепенно усвоив, что «дело-то своё знает и отлично помогает», стали воспринимать гораздо более спокойно и даже уважительно.

- Так, что у нас тут? Как давно жар?

- Да вторую неделю уже.

- Почему раньше не тревожились?

- Так ведь сначала лихоманка слабая, а потом крепче, крепче…

- Что ещё?

- Ломит везде, спасу нет никакого. Настой трав и тот не берёт эту хворь.

Медик сразу посерьёзнела, потребовала строгим голосом:

- Язык показывай, быстро!

На языке, как она и опасалась, явственно присутствовал белёсый налёт. Печень оказалась ощутимо увеличена. Вместе с мелкой сыпью картина складывалась действительно угрожающая – налицо типичный тиф, хотя, конечно, подтвердить или опровергнуть это смогут лишь анализы. А сделать их можно, конечно, только в санитарной части при аэродроме.

Следовательно, больных надо – одного за другим – везти туда. Так и сделали… Однако, стоило в третий раз выехать, как по дороге, в лесу, их перехватили. Навстречу вымахнули из зарослей человек пятнадцать, вооружённых вилами, старинными мушкетами да саблями, парой хоть сколько-то приличных винтовок. Опасности подобной никто не ожидал, достать и изготовить к бою оружие шофёр не успел. Субъекты, которые держали это оружие, были одеты очень разнобойно, кто-то даже напялил на себя потёртый лоснящийся кунтуш – видимо, достав из дедовского сундука этот манифест шляхетского нрава и доблести. Поначалу они хотели было отступить, но потом, увидев, кого перевозят, предводитель осклабился и довольно заурчал:

- Все вы, московиты, одним миром мазаны. Хоть старые, хоть новые. Верно говорят, доверять вам нельзя. Я-то ещё сомневался, но теперь вижу, правы старики мудрые. Так, солдат презренный, пойдёшь ли ты с нами за волю и доблесть сражаться?

- Никуда он не пойдёт, он тяжело болен! – твёрдо проговорила Колмогорова.

- Заглохни, сопля тупорылая! – завопил главарь, потрясая громадным тесаком, размером чуть ли не со ствол взрослой сосны.

И затем вновь повторил, уже настойчивее:

- Так ты пойдёшь под наше знамя и поможешь отстоять вольность ойчизны?

- Нет! Я присягу не меняю!

- Глупец! Теперь ты сдохнешь, как позорный шакал, и ни одной микстуры не получишь.

Затем пан Кшепшицюльский облизнул губы и приказал своим подельникам:

- Лекарку берегите. Увижу, что хоть пальцем тронули без моего ведома, прикажу утопить в реке.

И ещё добавил, обращаясь уже как бы в пространство, не к кому-то конкретно:

- Но если хоть один раз что заподозрю, что можно было спасти раненого, на осине повешу, как Иуду.

С этими словами Кшепшицюльский подошёл к своему коню, которого как раз подвели под уздцы, взлетел в стремена и распорядился:

- Уходим! Ещё не хватало в лапы охлократов попасть.

- А кучера куда?

- С собой захватим. Будет у нас чёрную работу делать. Кому-то же этим тоже надо заниматься в отряде, и не благородным же господам.

- А его колымагу?

- Мачей, хоть ты и мой племянник, но остолоп ещё тот! Даже баклажан в огороде и тот лучше бы соображал! Вот что ты с ней делать будешь? Сыпать в неё овёс и пришпоривать?

Брошенное авто обнаружили спустя двадцать пять минут. Формально сроки возврата ещё не вышли, но всё же решили связаться с тем самым гарнизоном. И – не смогли, так как уходя, инсургенты предусмотрительно порвали телефонный провод. Это сразу заставило отправить группу на осмотр дороги. Она-то и доложила начальнику аэродрома о своей находке, и о том, что около машины есть многочисленные следы неизвестных людей. Спустя четыре минуты радист уже долбил по своей рации.

А в это время пленные тихо переговаривались между собой, косясь в сторону захватчиков:

- Мда… Выходит, они всё время находились на низком старте, - угрюмо пробормотала Колмогорова.

- Точно. И ещё – значит, всё идёт уже точно «не по учебнику», раз решили не ждать шестьдесят третьего…

- И что теперь делать?

- Ждём. Скоро наши должны как-то встрепенуться. А бежать прямо сейчас нельзя, слишком опасно.

Глава 5. Приходится действовать

Спустя примерно час пришла ответная радиограмма из центра. Она была чрезвычайно тревожной, хотя и сухой по форме. Начальник аэродрома аж опешил:

- Массовые беспорядки в различных польских городах и сёлах. Ряд нападений на воинские отряды и посты. Несколько ручных бомб брошено в разных местах в официальные учреждения. Значит, это не просто вылазка, это повсюду так. А мы прошляпили…

Как раз в это время возглавлявший поисковую группу офицер вышел на условленный сеанс связи и сообщил, что при прочёсывании местности ничего важного более не обнаружено, что злоумышленники скрылись достаточно далеко. Также он указал, что в одном из польских селений поблизости суматоха, что там говорят о каких-то появившихся поблизости вооружённых отрядах. Эти отряды забрали часть продуктов, увели нескольких лошадей, сказав, что «идут драться за свободу».

- Мда! – только и мог крякнуть начальник аэродрома. Затем он сразу приказал своему подчинённому:

- Прочёсывание отставить. Всем вернуться в расположение. Всем – полная боевая готовность.

В сталинградском же генштабе и вовсе хватались за голову. Как оказалось, увлёкшись делами собственными и активностью в дальних регионах, прозевали события весьма впечатляющие и крайне неприятные практически под боком. И не просто прозевали, но и допустили, получается, захват нескольких десятков собственных граждан – в том числе даже военных! – которые теперь оказались всецело в руках противника. Что с этим делать прямо сейчас – особо никто не представлял.

И вмешиваться особо нельзя, потому как могут не понять, всё-таки, даже у себя внутри страны многие. Целое поколение выросло на картине с героизацией польских сторонников независимости и с демонизацией тех, кто им противостоял. А тут – самим выступить на стороне «тёмных сил», оказаться в одном строю с душителями всяческими? Но и не вмешиваться невозможно, потому что единственный раз дашь слабину, позволишь похитить собственных людей безнаказанно, так враги этим обязательно воспользуются и будут каждый раз проверять на прочность. В этот-то раз только похищения практически и были, нападали на застигнутых врасплох гражданских, которым не посчастливилось оказаться на пути вооружённых отрядов оппозиции. А что будет где-нибудь потом, где не проявят уже такой щепетильности, где страх перед грозной мощью окажется развеян невмешательством?

Впрочем, после первых сиюминутных колебаний второй подход однозначно перевесил. Требовалось как можно скорее показать всем врагам, что с тобой шутки плохи. Что ты не станешь просто так спускать на тормозах нападение, а примерно накажешь всех, кто к нему причастен… хотя бы тех, до кого можно дотянуться.

- Так, прервал эту социологически-историческую дискуссию начальник генерального штаба, - К делу! Что мы вообще знаем о происходящем и что можем о нём узнать быстро? По каким каналам?

- Во-первых, в Варшаве и в Берлине есть уже резидентуры МГБ и ГРУ, пусть и слабенькие пока что. Мало людей, особенно опытных в таких делах, оперативники-то есть, но не со специальной подготовкой в основном. Разведслужбы уже ориентировали, конечно, на сбор информации о польских делах и о том, что планируется инсургентами, какие действия они способны предпринять и какими силами располагают для своих акций. Но сведения начнут поступать только через несколько дней. Плюс можно поднять в воздух 3 самолёта-разведчика, которые обнаружат общую картину – кто куда движется, где происходят бои и насколько сильные, кто контролирует какие районы местности. Плюс отправлены запросы по радио нескольким российским частям… у кого оно было. И… отвечающий замялся, предвидя крайнее раздражение начальника, - две части уже не ответили на запросы.

- Ну, то есть, почти ничего нет. Оперативных сведений нам не получить. Сил для реагирования в самих польских территориях нет, даже их переброска по воздуху займёт много часов, а сколько-то крупные отряды сможем доставить и сосредоточить только спустя дня три-четыре. Инициатива полностью в руках противника. И вдобавок не просто разгромлены или рассеяны отряды войск нашего основного союзника, не просто похищены наши сограждане, но ещё и оказалось в руках врага несколько военных радиостанций. Замечательно. Просто превосходно. Эти приборы, конечно, уже вывозят экстренно, в обстановке глубочайшей тайны, в Пруссию, в Англию, Францию… Короче, полный провал по всем направлениям. Прошляпили всё, что только можно.

- Ну так сколько времени-то было. Настоящую резидентуру-то за это время не наладишь. Она десятилетиями выстраивается, особенно в таком сложном месте, как европейские страны. Там мы можем связываться по сути только с разного рода маргиналами, каковых очень узкий круг. Проникнуть с их помощью в аристократический салон, в военное ведомство какое-нибудь, в контрразведку или на оборонный завод нечего и думать. Не потому что всё под контролем, а потому, что таких не пускают на порог в «приличном обществе», что называется.

- Так, а что же вы, как начальник военной разведки, можете сказать по существу? Не оправдываясь и не ссылаясь на проблемы, а объясняя, что делается для их решения?

- Прежде всего, мы собирали сведения об активности иностранных разведок и об их попытках заполучить секреты.

Всё остальное, в том числе, активность местных политических сил, по инерции отслеживалось. Поймите, сил очень мало.

- Прекрасно. Значит, вот как вы соблюдали сохранность секретов – позволив добыть их в готовом виде при простейших вылазках. Что скажет начальник тылового обеспечения армии?

- Могу только то сказать, что наличных сил вполне хватало для охранения периметра аэродрома, но не более того. Никаких войсковых или специальных формирований, которые могли бы вмешаться в разворачивающийся хаос, не имеется.

- Так значит надо уже их перебрасывать! Не снимая с себя ответственность за произошедший лютый провал, я, как руководитель генштаба, теперь приказываю: отправить подразделения армейского спецназа для разведки на местности и для преследования тех групп вооружённой оппозиции, которые совершили нападения на наших людей. Виновных по возможности задерживать и доставлять в органы правопорядка, при невозможности задержания – уничтожать на месте.

- Но это означает, что мы втягиваемся в противостояние, причём на имперской стороне, что ли? Второй раз уже…

- Да, втягиваемся. И не оттого, что Петербург нынешний сколько-то хорош для нас, а оттого, что ничего лучшего всё равно нет. Потому как правительство империи хотя бы не старается похищать наших людей и заниматься прочим террором против них.

4 июня 1857 года, отряд пана Кшепшицюльского.

Шляхтичи были довольны своей добычей, горделиво цокали языками друг перед другом. Они бы и в воздух пожалуй постреляли бы от радости, не будь заряды настолько необходимы в ближайшее время. «Борцы за свободу» по достоинству оценили отобранный у водителя карабин; сам же он был, конечно, связан и оставлен под надёжным караулом в тени высокого дерева. Не оттого, что заботились об его благе хоть как-то, а оттого, что сторожившим его двум боевикам совсем не улыбалось в такой зной стоять на открытом солнце. Это же бараны всякие сельские сейчас изнемогают, работая с пшеницей да скотом, а люди благородного звания дело иное, те очень даже нуждаются в покое. Если бы ещё не проклятые вражеские войска… но ничего, думал каждый из этих людей, вот нажмём теперь покрепче, да погоним тех, кто нам мешает властвовать безраздельно. Тогда-то и начнётся настоящее счастье для избранных небесами панов и их верных спутников! Вина польются рекой, от блюд с жареной бараниной будет рябить в глазах, а самое главное – не какая-то презренная присяга и прочая чушь будет, а священный рокош!

Внезапно один из подручных вдруг подошёл к главарю:

- Ясновельможный пан, там эта московитка вас допрашивается.

- Чего ей надо?

- Да говорит, что больного всё равно тащить нельзя, сами заразимся, мол.

Кшепшицюльский закрутил ус, одёрнул складку на жупане. И рассмеялся:

- Мы – и заболеем! Да истинным сынам свободы эти болезни туранской расы не страшны. Но всё же я с ней поговорю, снизойду, стало быть, до этой низкопробной дряни.

И – решительными шагами, явно любуясь даже собой и величественностью своей поступи, направился к месту, где держали пленников во время стоянки.

- Ну, курва, что ты ещё сочинить вздумала?

- Повторяю, у больного – тиф. С этим шутить нельзя. Сами же пострадаете.

- Хватит меня пугать. Я ваших жандармов проклятых не боюсь. А уж заразы всякой – тем более. Матка боска ченстоховска прикрывает меня надёжно.

- Чего же вы добиваетесь?

Кшепшицюльский зло сплюнул на носок своего сапога:

- Свободы для ойчизны, неужели не ясно?

- А мы здесь причём?

- Вы – московиты поганые, вот и весь сказ. Век бы вас не видать… Чего вы все лезете к нам, лаптеногие? Копались бы в своём навозе в дурацкой Рязани или где вы там в норах живёте, да и поклонялись бы своему царьку-глисту! Воздух был бы чище у нас.

- Я не из Рязани, и к империи отношения не имею. Неужели неясно?

- Имеешь, скотина, ещё как имеешь! – Кшепшицюльский оскалился. – Все вы, кто московским духом вонючим пропитан, едины. Тираны ваши вас устраивают, так и оставались бы под ними. Нет же, надо обязательно ещё и другим своё позорное рабство навязать…

- И в чём же наше рабство?

- А в том, - пан задорно рассмеялся, но в его смехе слышались нотки угрозы, - что соль нации, её ядро и суть – это земельная аристократия. У вас её нет, значит, вы все рабы сверху донизу. Рабы вечные и мечтающие только о том, как бы других под себя подмять. Вот твои отец и мать – кто они, каким делом занимались?

- Отец железнодорожник, мать пекарь.