- -
- 100%
- +
— Кабинет Берлина не может выражать чувство союза, — начал Курагин, значительно оглядывая всех, — без выражения... как в последней его ноте... вы понимаете... вы понимаете... и если император не отступит от принципа нашей альянс...
[287]
— Подождите, я еще не закончил... — сказал он князю Андрею, хватая его за руку. — Я думаю, что вмешательство будет более мощным, чем нейтралитет. И...
Он помолчал.
— Нельзя будет обвинить нас в отказ принять нашу депешу от 28 ноября. Вот как все это закончится.
[288]
И он отпустил руку Болконского, показывая, что теперь он полностью закончил.
— Демосфен, я тебя узнаю по камню, который ты спрятал в золотой пасти!
[289]
— сказал Билибин, у которого шапка волос сдвинулась на голове от удовольствия.
Все засмеялись. Ипполит смеялся громче всех. Он явно страдал, задыхался, но не мог удержаться от дикого смеха, растягивающего его всегда неподвижное лицо.
— Ну вот что, господа, — сказал Билибин, — мой гость Болконский здесь и в доме, и я хочу угостить его всеми радостями жизни. Если бы мы были в Вене, это было бы легко; но здесь, в этом убогом чехском городке,
[290]
это труднее, и я прошу вашей помощи. Давайте устроим ему все как следует.
[291]
Вы возьмите на себя театр, а я — общество. Ипполит, конечно же, женщины.
— Надо показать ему Амели, прелесть! — сказал один из наших, целуя кончики пальцев.
— Всего этого кровожадного солдата надо направить на более человеколюбивые пути.
[291]
— сказал Билибин.
— Я не воспользуюсь вашим гостеприимством, господа, и теперь мне пора ехать, — взглядывая на часы, сказал Болконский.
— Куда?
— К императору.
— О, о! о!
— Ну, до свидания, князь Андрей! — До свидания, князь; приезжайте же обедать раньше, — послышались голоса. — Мы беремся за вас.
— Старайтесь как можно больше хвалить порядок в доставке провианта и маршрутов, когда будете говорить с императором, — сказал Билибин, провожая до передней Болконского.
— И я бы хотел хвалить, но не могу, сколько знаю, — улыбаясь, ответил Болконский.
— Ну, вообще как можно больше говорите. Его страсть — аудиенции; а говорить сам он не любит и не умеет, как вы увидите.
[291]
XII.
На выходе император Франц только пристально вгляделся в лицо князя Андрея, стоявшего в назначенном месте между австрийскими офицерами, и кивнул ему своей длинной головой. Но после выхода вчерашний флигель-адъютант с учтивостью передал Болконскому желание императора дать ему аудиенцию. Император Франц принял его, стоя посредине комнаты. Перед тем как начинать разговор, князя Андрея поразило то, что император как будто смешался, не зная, что сказать, и покраснел.
— Скажите, когда началось сражение? — спросил он поспешно.
Князь Андрей отвечал. После этого вопроса следовали другие простые вопросы: «здоров ли Кутузов? как давно выехал он из Кремса?» и т. п. Император говорил с таким выражением, как будто вся цель его состояла только в том, чтобы задать известное количество вопросов. Ответы же на эти вопросы, как было слишком очевидно, не могли интересовать его.
— В котором часу началось сражение? — спросил император.
— Не могу донести вашему величеству точное время начала боя на фронте, но в Дюренштейне, где я находился, войско начало атаку в шесть вечера, — сказал Болконский, оживляясь и предполагая, что ему удастся представить уже готовое описание всего того, что знал и видел.
Но император улыбнулся и перебил его:
— Сколько километров?
— Откуда и докуда, ваше величество?
— От Дюренштейна до Кремса?
— Три с половиной километра, ваше величество.
— Французы оставили левый берег?
— Как доносили разведчики, в ночь переправились последние.
— Достаточно ли продовольствия в Кремсе?
— Продовольствие не было доставлено в достаточном количестве...
Император перебил его.
— В котором часу убит генерал Шмит?
— В семь часов, кажется.
— В 7 часов? Очень печально! Очень печально!
Император сказал, что он благодарит, и поклонился. Князь Андрей вышел и тотчас же был окружен придворными. Со всех сторон глядели на него ласковые глаза и слышались ласковые слова. Вчерашний флигель-адъютант делал ему упреки за то, что он не остановился во дворце, и предлагал свой дом. Военный министр подошел, поздравляя его с орденом Марии-Терезии 3-й степени, которым жаловал его император. Камергер императрицы приглашал его к ее величеству. Эрцгерцогиня тоже желала его видеть. Он не знал, кому отвечать, и несколько секунд собирался с мыслями. Русский посланник взял его за плечо, отвел к окну и стал говорить с ним.
Вопреки словам Билибина, известие, привезенное им, было принято радостно. Назначено было благодарственное молебствие. Кутузов был награжден Марией-Терезией большого креста, и вся армия получила награды. Болконский получал приглашения со всех сторон и весь утренний день должен был делать визиты главным сановникам Австрии. Окончив свои визиты в пятом часу вечера, мысленно сочиняя письмо отцу о сражении и о своей поездке в Брюнн, князь Андрей возвращался домой к Билибину. У крыльца дома, занимаемого Билибиным, стояла до половины уложенная вещами бричка, и Франц, слуга Билибина, с трудом таща чемодан, вышел из двери.
— Что́ такое? — спросил Болконский.
— Ach, Erlaucht? — сказал Франц, с трудом взваливая чемодан в бричку. — Мы едем дальше. Этот мерзавец снова на нас напал!
— Что́ такое? Что́? — спрашивал князь Андрей.
Билибин вышел навстречу Болконскому. На всегда спокойном лице Билибина было волнение.
— Non, non, avouez que c’est charmant, — говорил он, — история о мосте Тахор в Вене. Они переправились без потерь.
[292]
Князь Андрей ничего не понимал.
— Да откуда же вы? Что вы не знаете того, что уже знает весь город?
— Я от эрцгерцогини. Там я ничего не слыхал.
— И не видели, что укладываются вещи?
— Не видел... Да в чем дело? — нетерпеливо спросил князь Андрей.
— В чем дело? Дело в том, что французы перешли мост, который защищает Ауэрсперг, и мост не взорвали, так что Мюрат бежит теперь по дороге к Брюнну, и нынче-завтра они будут здесь.
— Как здесь? Да как же не взорвали мост, когда он минирован?
— А это я у вас спрашиваю? Этого никто, и сам Бонапарте, не знает.
Болконский пожал плечами.
— Но ежели мост перейден, значит, и армия погибла: она будет отрезана, — сказал он.
— В этом-то и штука, — отвечал Билибин. — Слушайте. Вступают французы в Вену, как я вам говорил. Всё очень хорошо. На другой день, то есть вчера, господа маршалы: Мюрат, Ланн и Бельяр, садятся верхом и отправляются на мост. (Заметьте, все трое гасконцы.) Господа, — говорит один из них, — вы знаете, что Таборский мост минирован и контраминирован, и что перед ним грозный топ-дек понтонного моста [294] и пятнадцать тысяч войска, которому велено взорвать мост и нас не пускать. Но нашему государю императору Наполеону будет приятно, ежели мы возьмем этот мост. Поедемте втроем и возьмем этот мост. — Поедемте, говорят другие; и они отправляются и берут мост, переходят его и теперь со всею армией по сю сторону Дуная направляются на нас, на вас и на ваши сообщения.
— Полноте шутить, — грустно и серьезно сказал князь Андрей.
Известие это было горестно и вместе с тем приятно князю Андрею. Как только он узнал, что русская армия находится в таком безнадежном положении, ему пришло в голову, что именно ему предназначено вывести русскую армию из этого положения, что вот он, тот Тулон, который выведет его из рядов неизвестных офицеров и откроет ему первый путь к славе! Слушая Билибина, он соображал уже, как, приехав к армии, он на военном совете подаст мнение, которое одно спасает армию, и как ему одному будет поручено исполнение этого плана.
— Полноте шутить, — сказал он.
— Не шучу, — продолжал Билибин, — ничего нет справедливее и печальнее. Эти господа приезжают на мост одни и поднимают белые платки; уверяют, что перемирие, и что они, маршалы, едут для переговоров с князем Ауэрспергом. Дежурный офицер пускает их в головной пункт.
[295]
Они рассказывают ему тысячу гасконских глупостей: говорят, что война кончена, что император Франц назначил свидание Бонапарту, что они желают видеть князя Ауэрсперга и проч. Офицер посылает за Ауэрспергом; господа эти обнимают офицеров, шутят, садятся на пушки, а между тем французский батальон незаметно входит на мост, сбрасывает мешки с горючими веществами в воду и подходит к головному пункту.
[296]
Наконец, появляется сам генерал-лейтенант, наш милый князь Ауэрсперг фон-Маутерн. «Милый неприятель! Цвет австрийского воинства, герой турецких войн! Вражда кончена, мы можем подать друг другу руку... император Наполеон сгорает желанием узнать князя Ауэрсперга». Одним словом, эти господа, не даром гасконцы, так забрасывают Ауэрсперга прекрасными словами, он так прельщен своей столь быстро установившейся интимностью с французскими маршалами, так ослеплен видом мантии и страусовых перьев Мюрата, что не видит ничего, кроме своего собственного огня.
[297]
(Несмотря на живость своей речи, Билибин не забыл приостановиться после этого слова, чтобы дать время оценить его.) Французский батальон вбегает в головной пункт, заколачивают пушки, и мост взят. Нет, но что лучше всего, — продолжал он, успокаиваясь в своем волнении прелестью собственного рассказа, — это то, что сержант, приставленный к той пушке, по сигналу которой должно было зажигать мины и взрывать мост, сержант этот, увидев, что французские войска бегут на мост, хотел уже стрелять, но Ланн отвел его руку. Сержант, который, видно, был умнее своего генерала, подходит к Ауэрспергу и говорит: «Князь, вас обманывают, вот французы!» Мюрат видит, что дело проиграно, если дать говорить сержанту. Он с притворным удивлением (настоящий гасконец) обращается к Ауэрспергу: «Я не узнаю столь хваленую в мире австрийскую дисциплину, — говорит он, — и вы позволяете так говорить с вами низшему чину!» C'est génial. Князь Ауэрсперг заслуживает почестей за свою честь, и его сержанта отправляют под арест. Нет, но признайте, что это замечательная история о мосте Тахор.
[298]
— C'est trahison peut-être,
[299]
— сказал князь Андрей, живо воображая себе серые шинели, раны, пороховой дым и звуки пальбы, славу, которая ожидает его.
— Non plus. Cela met la cour dans de trop mauvais draps, — продолжал Билибин. — Это не трусость, не бессмысленность, не предательство; это как в Ульме... — Он как будто задумался, отыскивая выражение: — c'est... c'est du Mack. Мы максы.
[300]
— заключил он, чувствуя, что сказал слово, и свежее слово, такое слово, которое будет повторяться.
1948.
Собранные до тех пор складки на лбу быстро распустились в знак удовольствия, и он, слегка улыбаясь, стал рассматривать свои ногти.
— Куда вы? — сказал он вдруг, обращаясь к Александру Сергеевичу, который встал и направился в свою комнату.
— Я еду.
— Куда?
— В армию.
— Да вы хотели остаться еще два дня?
— А теперь я еду сейчас.
И Александр Сергеевич, сделав распоряжение об отъезде, ушел в свою комнату.
— Знаете что́, мой милый, — сказал Сергей Иванович, входя к нему в комнату. — Я подумал об вас. Зачем вы поедете?
И в доказательство неопровержимости этого довода складки все сбежали с лица.
Александр Сергеевич вопросительно посмотрел на своего собеседника и ничего не ответил.
— Зачем вы поедете? Я знаю, вы думаете, что ваш долг — скакать в армию теперь, когда армия в опасности. Я это понимаю, mon cher, c’est de l’heroisme.
— Нисколько, — сказал Александр Сергеевич.
— Но вы un philosophe,
[302]
будьте же им вполне, посмотрите на вещи с другой стороны, и вы увидите, что ваш долг, напротив, беречь себя. Предоставьте это другим, которые ни на что́ более не годны... Вам не велено приезжать назад, и отсюда вас не отпустили; стало быть, вы можете остаться и ехать с нами, куда нас повлечет наша несчастная судьба. Говорят, едут в Ольмюц. А Ольмюц очень милый город. И мы с вами вместе спокойно поедем в моей коляске.
— Перестаньте шутить, Сергей Иванович, — сказал Болконский.
— Я говорю вам искренно и дружески. Рассудите. Куда и для чего вы поедете теперь, когда вы можете оставаться здесь? Вас ожидает одно из двух (он собрал кожу над левым виском): или не доедете до армии и мир будет заключен, или поражение и срам со всею кутузовскою армией.
И Сергей Иванович распустил кожу, чувствуя, что дилемма его неопровержима.
— Этого я не могу рассудить, — холодно сказал Александр Сергеевич, а подумал: «еду для того, чтобы спасти армию».
— Mon cher, vous êtes un héros,
[303]
— сказал Сергей Иванович.
XIII.
В ту же ночь, откланявшись военному министру, Болконский ехал к армии, сам не зная, где он найдет ее, и опасаясь по дороге к Кремсу быть перехваченным французами.
В Брюнне всё придворное население укладывалось, и уже отправлялись тяжести в Ольмюц. Около Эцельсдорфа князь Александр Сергеевич выехал на дорогу, по которой с величайшею поспешностью и в величайшем беспорядке двигалась русская армия. Дорога была так запружена повозками, что невозможно было ехать в экипаже. Взяв у казачьего начальника лошадь и казака, князь Александр Сергеевич, голодный и усталый, обгоняя обозы, ехал отыскивать главнокомандующего и свою повозку. Самые зловещие слухи о положении армии доходили до него дорогой, и вид беспорядочно-бегущей армии подтверждал эти слухи.
[301] Заметка: В оригинале французские слова.
[302] Заметка: В оригинале французские слова.
[303] Заметка: В оригинале французские слова.
Князь Андрей с презрением смотрел на бесконечные команды и повозки, заполонившие дорогу. Артиллерия, парки, еще больше повозок – все это мешало ему двигаться. Он видел, как лошади утопают в грязи, а солдаты тащат орудия и фуры на руках. Звуки колес, громыхание кузовов, лошадиный топот – все это создавало непрерывный шум.
«Это православное воинство», — вспомнил он слова Билибина.
Князь Андрей хотел спросить у кого-нибудь, где главнокомандующий, и подъехал к обозу. Прямо против него ехал странный экипаж с одним лошадью – что-то между телегой, кабриолетом и коляской. Внутри экипажа сидела женщина в кожаном верху под фартуком, обвязанная платками, а сзади сидел солдат.
Князь Андрей уже собрался задать вопрос, когда его внимание привлекли отчаянные крики женщины. Офицер, заведывавший обозом, бил солдата за то, что тот хотел объехать других повозок. Женщина в кибиточке кричала:
— Адъютант! Господин адъютант... Ради Бога, защитите меня... Что́ это будет? Я лекарская жена 7-го егерского полка... Мы отстали, своих потеряли...
— В лепешку расшибу, заворачивай! — кричал офицер на солдата. — Заворачивай назад со шлюхой своей.
— Господин адъютант, защитите меня... Что́ это? — продолжала кричать женщина.
Князь Андрей остановил коня рядом с экипажем и спрыгнул на землю. Он подошел к женщине и спросил:
— Лекарская жена, что случилось?
Женщина обернулась, ее лицо было испачкано грязью, а глаза блестели от слез.
— Господин адъютант, мы потеряли своих... Не пускают нас в строй. Я боюсь за свою семью...
Князь Андрей кивнул и обернулся к офицеру:
— Офицер, вы должны обеспечить безопасность этих женщин.
Офицер презрительно усмехнулся:
— Женщины? Они только мешают. Заворачивай назад со своей семьей.
Князь Андрей решительно подошел к экипажу и помог женщине выбраться наружу. Он обернулся к офицеру:
— Вы должны обеспечить безопасность всех солдатских семей, не только мужчин. Это приказ главнокомандующего.
Офицер задумался, затем кивнул:
— Хорошо, я помогу вам добраться до лагеря. Но быстро, времени мало.
Князь Андрей благодарно кивнул и помог женщине сесть на коня. Они поехали вперед, оставляя за собой шум и беспорядок обоза.
— Давайте пропустить эту коляску. Разве вы не видите, что это женщина? — сказал Андрей, подъезжая к офицеру.
Офицер взглянул на него и, не отвечая, повернулся опять к солдату: — Я объеду... Назад!...
— Пропустите, я вам говорю, — повторил Андрей, поджимая губы.
— А ты кто такой? — вдруг с пьяным бешенством обратился офицер. — Ты кто такой? Ты (он особенно упирал на "ты") начальник, что ли? Здесь я начальник, а не ты. Ты, назад, — повторил он, — в лепешку расшибу.
Это выражение явно понравилось офицеру.
— Важно отбрил адъютант, — послышался голос сзади.
Андрей видел, что офицер находился в том пьяном припадке беспричинного бешенства, в котором люди не помнят, что говорят. Он видел, что его заступничество за лекарскую жену в коляске исполнено того, чего он боялся больше всего в мире — унижения и срама. Не успел офицер договорить последних слов, как Андрей с изуродованным от бешенства лицом подъехал к нему и поднял нагайку:
— Из-вольте про-пус-тить!
Офицер махнул рукой и торопливо отъехал прочь.
— Всё от этих, от штабных, беспорядок весь, — проворчал он. — Делайте как знаете.
Андрей торопливо, не поднимая глаз, отъехал от лекарской жены, называвшей его спасителем, и с отвращением вспоминая мельчайшие подробности этой унизительной сцены, поскакал дальше к той деревне, где, как ему сказали, находился главнокомандующий.
Въехав в деревню, он слез с лошади и пошел к первому дому с намерением отдохнуть хоть на минуту, съесть что-нибудь и привести в ясность все эти оскорбительные мысли. «Это толпа мерзавцев, а не войско», думал он, подходя к окну первого дома, когда знакомый голос назвал его по имени.
Он оглянулся. Из маленького окна высовывалось красивое лицо Несвицкого. Несвицкий, пережевывая что-то сочным ртом и махая руками, звал его к себе.
— Болконский, Болконский! Не слышишь ли? Иди скорее, — кричал он.
Войдя в дом, Андрей увидел Несвицкого и еще одного адъютанта, закусывавших что-то. Они поспешно обратились к Болконскому с вопросом, не знает ли он чего нового? На их знакомых лицах Андрей прочитал выражение тревоги и беспокойства. Выражение это особенно заметно было на всегда смеющемся лице Несвицкого.
— Где главнокомандующий? — спросил Андрей.
— Здесь, в том доме, — ответил адъютант.
— Ну, что ж, правда, что мир и капитуляция? — спрашивал Несвицкий.
— Я у вас спрашиваю. Я ничего не знаю, кроме того, что я насилу добрался до вас.
— А у нас, брат, что! Ужас! Винюсь, брат, над Маком смеялись, а самим еще хуже приходится, — сказал Несвицкий. — Да садись же, поешь чего-нибудь.
— Теперь, князь, ни повозок, ничего не найдете, и ваш Петр Бог его знает где, — сказал другой адъютант.
— Где ж главная квартира?
— В Цнайме ночуем.
— Я все свои дела перевел на две лошади, — сказал Нестеров, — и вьюки у меня отличные. Хоть через Богемские горы удирать. Плохо, брат. Ты что, нездоров? Так ты вздрагиваешь от страха?
— Ничего, — ответил князь Андрей.
Он вспомнил недавний разговор с лекарской женой и фурштатским офицером.
— Что делает главнокомандующий здесь? — спросил он.
— Не понимаю, — сказал Нестеров.
— Я одно понимаю: все мерзко, — сказал князь Андрей и пошел в дом, где стоял главнокомандующий.
Проходя мимо экипажа Кутузова, верховых лошадей свиты и казаков, которые громко говорили между собой, князь Андрей вошел в сени. Сам Кутузов, как сообщили князю Андрею, находился в избе с князем Багратионом и Вейротером. Вейротер был австрийский генерал, заменивший убитого Шмита. В сенях маленький Козловский сидел на корточках перед писарем. Писарь на перевернутой кадушке, заворотив обшлага мундира, поспешно писал. Лицо Козловского было измученное — он, видимо, тоже не спал всю ночь. Он взглянул на князя Андрея и даже не кивнул ему головой.
— Вторая линия... Написал? — продолжал он, диктуя писарю, — Киевский гренадерский, Подольский...
— Не поспеешь, ваше высокоблагородие, — отвечал писарь непочтительно и сердито, оглядываясь на Козловского.
Из-за двери слышался оживленно-недовольный голос Кутузова, перебиваемый другим, незнакомым голосом. По звуку этих голосов, по невниманию, с которым взглянул на него Козловский, по непочтительности измученного писаря, по тому, что они сидели так близко от главнокомандующего на полу около кадушки, и по тому, что казаки, державшие лошадей, смеялись громко под окном дома — по всему этому князь Андрей чувствовал, что должно было случиться что-то важное и несчастливое.
Князь Андрей настоятельно обратился к Козловскому с вопросами.
— Сейчас, князь, — сказал Козловский. — Диспозиция Багратиону.
— А капитуляция?
— Никакой нет; сделаны распоряжения к сражению.
Князь Андрей направился к двери, из-за которой слышались голоса. Но в то время как он хотел отворить дверь, голоса в комнате замолкли, и дверь сама отворилась. Кутузов, с его орлиным носом на пухлом лице, показался на пороге. Князь Андрей стоял прямо против Кутузова; но по выражению единственного зрячего глаза главнокомандующего было видно, что мысль и забота так сильно занимали его, что как будто застилали ему зрение. Он прямо смотрел на лицо своего адъютанта и не узнавал его.
— Ну, что кончил? — обратился он к Козловскому.
— Сию секунду, ваше высокопревосходительство.
Багратион, невысокий, с восточным типом твердого и неподвижного лица, сухой, еще не старый человек, вышел за главнокомандующим.
— Честь имею явиться, — повторил довольно громко князь Андрей, подавая конверт.
— А, из Вены? Хорошо. После, после!
— Ну, князь, прощай, — сказал он Багратиону. — Христос с тобой. Благословляю тебя на великий подвиг.
Лицо Кутузова неожиданно смягчилось, и слезы показались в его глазах. Он притянул к себе левою рукой Багратиона, а правою, на которой было кольцо, видимым жестом перекрестил его и подставил ему пухлую щеку, вместо которой Багратион поцеловал его в шею.
— Христос с тобой! — повторил Кутузов и подошел к коляске. — Садись со мной, — сказал он Болконскому.
— Ваше высокопревосходительство, я желал бы быть полезен здесь. Позвольте мне остаться в отряде князя Багратиона.
— Садись, — сказал Кутузов и, заметив, что Болконский медлит, — мне хорошие офицеры самому нужны, самому нужны.
Они сели в коляску и молча проехали несколько минут.
— Еще впереди много, много всего будет, — сказал он со старческим выражением проницательности, как будто поняв всё, что́ делалось в душе Болконского. — Ежели из отряда его придет завтра одна десятая часть, я буду Бога благодарить, — прибавил Кутузов, как бы говоря сам с собой.
Князь Андрей взглянул на Кутузова, и ему невольно бросились в глаза, в полуаршине от него, чисто промытые сборки шрама на виске Кутузова, где измаильская пуля пронизала ему голову, и его вытекший глаз. «Да, он имеет право так спокойно говорить о погибели этих людей!» подумал Болконский.
— От этого я и прошу отправить меня в этот отряд, — сказал он.
Кутузов не ответил. Он, казалось, уж забыл о том, что́ было сказано им, и сидел задумавшись. Через пять минут, плавно раскачиваясь на мягких рессорах коляски, Кутузов обратился к князю Андрею. На лице его не было и следа волнения. Он с тонкой насмешливостью расспрашивал князя Андрея о подробностях его свидания с президентом Путиным, об отзывах, слышанных при дворе о Кремском деле, и о некоторых общих знакомых женщинах.
XIV.
Кутузов через своего лазутчика получил 1-го ноября известие, ставившее командуемую им армию почти в безвыходное положение. Лазутчик доносил, что французы в огромных силах, перейдя венский мост, направились на путь сообщения Кутузова с войсками, шедшими из России. Ежели бы Кутузов решил оставаться в Кремсе, то полуторастатысячная армия Наполеона отрезала бы его от всех сообщений, окружила бы его сорокатысячную изнуренную армию, и он находился бы в положении Мака под Ульмом. Ежели бы Кутузов решил оставить дорогу, ведшую на сообщения с войсками из России, то он должен был вступить без дороги в неизвестные края Богемских гор, защищаясь от превосходного силами неприятеля, и оставить всякую надежду на сообщение с Буксгевденом. Ежели бы Кутузов решил отступать по дороге из Кремса в Ольмюд на соединение с войсками из России, то он рисковал быть предупрежденным на этой дороге французами, перешедшими мост в Вене, и таким образом быть принужденным принять сражение на походе, со всеми тяжестями и обозами, и имея дело с неприятелем, втрое превосходившим его и окружавшим его с двух сторон.
Кутузов избрал этот последний выход.
2074.
Французы, как доносил лазутчик, перешли мост в Вене и шли на Цнайм, который лежал на пути отступления Кутузова, примерно на сто километров впереди. Добраться до Цнайма раньше французов — значило сохранить армию; позволить им предупредить себя в Цнайме — означало рисковать позором или полной гибелью. Но предупредить французов было невозможно. Дорога от Вены до Цнайма была короче и лучше, чем от Кремса.