- -
- 100%
- +
И то, и это, — сказал Николай. — Нет, а чего бы я желал, — прибавил он прожевывая пирожок в своем красивом влажном рту, — так это вот туда забраться.
Он указывал на монастырь с башнями, видневшийся на горе. Он улыбнулся, глаза его сузились и засветились.
— А ведь хорошо бы, господа!
Офицеры засмеялись.
— Хоть бы попугать этих монашенок. Итальянки, говорят, есть молоденькие. Право, пять лет жизни отдал бы!
— Им ведь и скучно, — смеясь, сказал офицер, который был посмелее.
Между тем свитский офицер, стоявший впереди, указывал что-то генералу; генерал смотрел в зрительную трубку.
— Ну, так и есть, так и есть, — сердито сказал генерал, опуская трубку от глаз и пожимая плечами, — так и есть, станут бить по переправе. И что они там мешкают?
На той стороне простым глазом виден был неприятель и его батарея, из которой показался молочно-белый дымок. Вслед за дымком раздался дальний выстрел, и было видно, как наши войска заспешили на переправе.
Несвиридов, отдуваясь, поднялся и, улыбаясь, подошел к генералу.
— Не угодно ли закусить вашему превосходительству? — спросил он.
— Нехорошо дело, — сказал генерал, не отвечая ему, — замешкались наши.
— Не съездить ли, ваше превосходительство? — сказал Нестеров.
— Да, съездите, пожалуйста, — сказал генерал, повторяя то, что уже раз подробно было приказано, — и скажите гусарам, чтоб они последние перешли и зажгли мост, как я приказывал, да чтобы горючие материалы на мосту еще осмотреть.
— Очень хорошо, — отвечал Нестеров.
Он кликнул казака с лошадью, велел убрать сумочку и фляжку и легко перекинул свое тяжелое тело на седло.
— Право, заеду к монашенкам, — сказал он офицерам, с улыбкою глядевшим на него, и поехал по вьющейся тропинке под гору.
— Нут-ка, куда донесет, капитан, хватите-ка! — сказал генерал, обращаясь к артиллеристу. — Позабавьтесь от скуки.
— Прислуга к орудиям! — скомандовал офицер, и через минуту весело выбежали от костров артиллеристы и зарядили.
— Первое! — послышалась команда.
Бойко отскочил 1-й нумер. Металлически, оглушая, зазвенело орудие, и через головы всех наших под горой, свистя, перелетела граната и, далеко не долетев до неприятеля, дымком показала место своего падения и лопнула.
Лица солдат и офицеров повеселели при этом звуке; все поднялись и занялись наблюдениями над видными, как на ладони, движениями внизу наших войск и впереди — движениями приближавшегося неприятеля. Солнце в ту же минуту совсем вышло из-за туч, и этот красивый звук одинокого выстрела и блеск яркого солнца слились в одно бодрое и веселое впечатление.
VII.
Над мостом уже пролетели два неприятельских ракеты, и на мосту была давка. В средине моста, слезши с лошади, прижатый своим толстым телом к перилам, стоял Нестеров. Он, смеючись, оглядывался назад на своего казака, который с двумя лошадьми в поводу стоял несколько шагов позади его. Только-что Нестеров хотел двинуться вперед, как опять солдаты и повозки напирали на него и опять прижимали его к перилам, и ему ничего не оставалось, как улыбаться.
— Экой ты, братец мой! — говорил казак фурштатскому солдату с повозкой, напиравшему на толпившуюся у самых колес и лошадей пехоту, — экой ты! Нет, чтобы подождать: видишь, генералу проехать.
Но фурштат, не обращая внимания на наименование генерала, кричал на солдат, запружавших ему дорогу:
— Эй! землячки! держись влево, постой!
Но земляки, теснясь плечом к плечу, цепляясь штыками и не прерываясь, двигались по мосту одною сплошною массой. Поглядев за перила вниз, князь Нестеров видел быстрые, шумные, невысокие волны реки Свирели, которые сливаясь, рябея и загибаясь около свай моста, перегоняли одна другую. Поглядев на мост, он видел столь же однообразные живые волны солдат, кутасы, кивера с чехлами, ранцы, штыки, длинные ружья и из-под киверов лица с широкими скулами, ввалившимися щеками и беззаботно-усталыми выражениями. Иногда между однообразными волнами солдат, как взбрызг белой пены в волнах реки Свирели, протискивался офицер в плаще, с своею отличною от солдат физиономией; иногда, как щепка, уносился по мосту волнами пехоты пеший гусар или денщик.
— Вишь, их, как плотину, прорвало, — безнадежно останавливаясь, говорил казак. — Много ль еще там?
— Мелион без одного! — подмигивал говорил близко проходивший в прорванной шинели веселый солдат и скрывался; за ним проходил другой, старый солдат.
— Как он (он) таперича по мосту примется зажаривать, — говорил мрачно старый солдат, обращаясь к товарищу, — забудешь чесаться.
И солдат проходил. За ним другой солдат ехал на повозке.
— Куда, чорт, подвертки запихал? — говорил денщик, бегом следуя за повозкой и шаря в задке.
И этот проходил с повозкой.
За этим шли веселые и, видимо, выпившие солдаты.
— Как он его, милый человек, полыхнет прикладом-то в самые зубы... — радостно говорил один солдат в высокоподоткнутой шинели, широко размахивая рукой.
— То-то оно, сладкая ветчина-то, — отвечал другой с хохотом.
И они прошли, так что Нестеров не узнал, кого ударили в зубы и к чему относилась ветчина.
— Эк торопятся! Что он холодную пустил, так и думаешь, всех перебьют, — говорил унтер-офицер сердито и укоризненно.
— Как оно пролетит мимо меня, дяденька, ядро-то, — говорил, едва удерживаясь от смеха, с огромным ртом молодой солдат, — я так и обмер. Право, ей-Богу, так испужался, беда! — говорил этот солдат, как будто хвастаясь тем, что он испугался.
И этот проходил. За ним следовала повозка, непохожая на все проезжавшие до сих пор. Это был немецкий форшпан на паре, нагруженный, казалось, целым домом; за форшпаном, который вез немец, привязана была красивая, пестрая, с огромным вымем, корова. На перинах сидела женщина с грудным ребенком, старуха и молодая, багроворумяная, здоровая девушка-немка. Видно, по особому разрешению были пропущены эти выселявшиеся жители. Глаза всех солдат обратились на женщин, и, пока проезжала повозка, двигаясь шаг за шагом, все замечания солдат относились только к двум женщинам. На всех лицах была почти одна и та же улыбка непристойных мыслей об этой женщине.
— Ишь, колбаса-то, тоже убирается!
— Продай матушку̀, — говорил другой солдат, ударяя на последнем слоге, обращаясь к немцу, который опустил глаза и шел широким шагом, сердито и испуганно.
— Эк убралась как! То-то черти!
— Вот бы тебе к ним стоять, Федотов!
— Видали, брат!
— Куда вы? — спрашивал пехотный офицер, евший яблоко и полуулыбаясь. Он глядел на красивую девушку.
Немец закрыл глаза, показывая, что не понимает.
— Хочешь, возьми себе, — говорил офицер, подавая девушке яблоко.
Девушка улыбнулась и взяла. Несвицкий, как и все на мосту, не спускал глаз с женщин, пока они не проехали. Когда они проехали, опять шли такие же солдаты, с такими же разговорами, и, наконец, все остановились.
Как это часто бывает, на выезде моста замялись лошади в ротной повозке, и вся толпа должна была ждать.
— И что́ становятся? Порядку-то нет! — говорили солдаты. — Куда прешь? Чорт! Нет того, чтобы подождать. Хуже того будет, как он мост подожжет. Вишь, и офицера-то приперли, — говорили с разных сторон остановившиеся толпы, оглядывая друг друга, и все жались вперед к выходу.
Оглянувшись под мост на воды Энса, Несвицкий вдруг услышал еще новый для него звук, быстро приближающегося... чего-то большого и шлепнувшегося в воду.
— Ишь ты, куда фатает! — строго сказал близко стоявший солдат, оглядываясь на звук.
— Подбадривает, чтобы скорей проходили, — сказал другой неспокойно.
Толпа опять тронулась. Несвицкий понял, что это было ядро.
— Эй, казак, подавай лошадь! — сказал он. — Ну, вы! Сторонись! Посторонитесь! Дорогу!
Он с большим усилием добрался до лошади. Не переставая кричать, он тронулся вперед. Солдаты пожались, чтобы дать ему дорогу; но снова опять нажали на него так, что отдавили ему ногу, и ближайшие не были виноваты, потому что их давили еще сильнее.
— Несвицкий! Несвицкий! Ты, рожа! — послышался сзади хриплый голос.
Несвицкий оглянулся и увидел в пятнадцати шагах отделенного от него живой массой двигающейся пехоты красного, черного, лохматого, в фуражке на затылке и в молодецки-накинутом на плече ментике Ваську Денисова.
— Вели ты им, чертям, дьяволам, дать дорогу, — кричал Денисов, видимо находясь в припадке горячности. Он блестел и поводил своими черными, как уголь, глазами в воспаленных белках и махал невынутой из ножен саблей, которую он держал так же красной, как и лицо, голой маленькой рукой.
— Э! Вася! — отвечал радостно Несвицкий. — Да ты что̀?
— Эскадрону пройти нельзя, — кричал Васька Денисов, злобно открывая белые зубы, шпоря своего красивого вороного коня Бедуина, который мигал ушами от штыков, на которые он натыкался, фыркал, брызгал пеной с мундштука и бил копытами по доскам моста. Он казался готовым перепрыгнуть через перила моста, ежели бы ему позволил седок.
— Что̀ это? Как бараны! Точь-в-точь бараны! Прочь... Дай дорогу!... Стой там! Ты повозка, чорт! Саблей изрублю! — кричал он, действительно вынимая наголо саблю и начиная махать ею.
1648.
Солдаты, их лица напряженные и испуганные, стояли в тесном кольце вокруг Денисова, когда он подошел к Несвицкому.
— Что́ же ты не пьян нынче? — спросил Несвицкий у Денисова.
— И напиться-то времени не дадут! — ответил Васька Денисов. — Целый день то туда, то сюда таскают полк. Драться — так драться. А то чорт знает что̀ такое!
— Каким ты щеголем нынче! — оглядывая его новый ментик и вальтрап, сказал Несвицкий.
Денисов улыбнулся, достал из ташки платок с запахом духов и протянул его Несвицкому.
— Нельзя, в дело иду! выбрился, зубы вычистил и надушился.
Осанистая фигура Несвицкого, сопровождаемая казаком, и решительность Денисова, махавшего саблей и отчаянно кричавшего, подействовали так, что они протискались на ту сторону моста и остановили пехоту. Несвицкий нашел у выезда полковника, которому ему надо было передать приказание, и, исполнив свое поручение, поехал назад.
Расчистив дорогу, Денисов остановился у входа на мост. Небрежно сдерживая рвавшегося к своим и бившего ногой жеребца, он смотрел на двигавшийся ему навстречу эскадрон. По доскам моста раздались прозрачные звуки копыт, как будто скакало несколько лошадей, и эскадрон, с офицерами впереди, по четыре человека в ряд, растянулся по мосту и стал выходить на ту сторону.
Остановленные пехотные солдаты, толпясь в растоптанной у моста грязи, с тем особенным недоброжелательным чувством отчужденности и насмешки, с каким встречаются обыкновенно различные роды войск, смотрели на чистых, щеголеватых гусар, стройно проходивших мимо их.
— Нарядные ребята! Только бы на Подновинское!
— Что̀ от них проку! Только напоказ и водят! — говорил другой.
— Пехота, не пыли! — шутил гусар, под которым лошадь, заиграв, брызнула грязью в пехотинца.
— Прогонял бы тебя с ранцем перехода два, шнурки-то бы повытерлись, — обтирая рукавом грязь с лица, говорил пехотинец; — а то не человек, а птица сидит!
— То-то бы тебя, Зикин, на коня посадить, ловок бы ты был, — шутил ефрейтор над худым, скрюченным от тяжести ранца солдатиком.
— Дубинку промеж ног возьми, вот тебе и конь буде, — отозвался гусар.
1737.
Мост был переполнен пехотой, спешащей через него. Воронка у входа была заполнена людьми и повозками. Наконец, все прошли, давка стала меньше, и последний батальон вступил на мост. Один из эскадронов гусар Денисова остался по ту сторону моста против неприятеля. Вдалеке, с другой горы, французские войска были видны только как туманные силуэты в синих камуфляжах и бронированных повозках. Артиллерия была еще не видна, так как из лощины, где текла река, горизонт оканчивался противоположным возвышением на расстоянии полумили.
Впереди простиралась пустыня, по которой здесь и там двигались кучки разъездных казаков. Вдруг на противоположном возвышении дороги появились французские войска с бронированными повозками и артиллерией. Разъезд казаков отошел под гору рысью. Все офицеры и люди эскадрона Денисова старались говорить о постороннем и смотреть по сторонам, но мысли их были только о том, что там, на горе, происходит. Они беспрестанно вглядывались в пятна, которые они признавали за неприятельские войска.
После полудня погода снова прояснилась. Солнце ярко садилось над Дунаем и окружающими его темными горами. Было тихо, и изредка доносился звук рожков и крики неприятеля. Между эскадроном и французами уже никого не было, кроме мелких разъездов. Пустое пространство в триста саженей отделяло их от противника.
Французы перестали стрелять, и тем более ясно чувствовалась та строгая, грозная, неприступная и неуловимая черта, которая разделяла два неприятельских войска.
«Один шаг за эту черту, напоминающую черту, отделяющую живых от мертвых, и — неизвестность страдания и смерть. И что там? кто там? там, за этим полем, и деревом, и крышей, освещенной солнцем? Никто не знает, и хочется знать; и страшно перейти эту черту, и хочется перейти ее; и знаешь, что рано или поздно придется перейти ее и узнать, что там по той стороне черты, как и неизбежно узнать, что там по ту сторону смерти. А сам силен, здоров, весел и раздражен и окружен такими здоровыми и раздраженно-оживленными людьми». Так ежели и не думает, то чувствует всякий человек, находящийся в виду неприятеля, и это чувство придает особенный блеск и радостную резкость всему происходящему в эти минуты.
На холме противника показался едкий дым выстрела, и снаряд, свистя, пронесся над головами гусарского эскадрона. Офицеры, стоявшие вместе, разошлись по своим местам. Гусары старательно выровняли лошадей. В эскадроне наступила тишина. Все глазели вперед на противника и на командира эскадрона, ожидая его приказа. Пролетело еще несколько снарядов. Очевидно, стреляли по гусарам; но снаряды, свистя равномерно-быстро, пронеслись над головами гусар и ударились где-то сзади. Гусары не оглядывались, но при каждом звуке пролетающего снаряда, будто по команде, весь эскадрон с своими однообразно-разнообразными лицами, сдерживая дыхание, пока летел снаряд, поднимался на стременах и снова опускался. Солдаты, не поворачивая голов, косились друг на друга, с любопытством высматривая впечатление товарища. На каждом лице, от Денисова до горниста, появилась одна общая черта борьбы, раздраженности и волнения. Вахмистр хмурился, оглядывая солдат, как будто угрожая наказанием. Юнкер Миронов нагибался при каждом пролете снаряда. Ростов, стоя на левом фланге своего трофея, но видимый Грачике, имел счастливый вид ученика, вызванного перед большой публикой к экзамену, в котором он уверен, что отличится. Он ясно и светло оглядывался на всех, как бы прося обратить внимание на то, как спокойно стоит под снарядами.
— Кто там кланяется? Юнкер Миронов! Нехорошо, на меня смотрите! — закричал Денисов, которому не стоялось на месте и который вертелся на лошади перед эскадроном.
Курносое и черноволосатое лицо Васьки Денисова и вся его маленькая сбитая фигурка с жилистой кистью руки, в которой он держал ефес вынутой наголо сабли, было точно такое же, как всегда, особенно к вечеру, после выпитых двух бутылок. Он был только более обыкновенного красен и, задрав свою мохнатую голову кверху, как птицы, когда они пьют, безжалостно вдавив своими маленькими ногами шпоры в бока доброго Бедуина, он, будто падая назад, поскакал к другому флангу эскадрона и хриплым голосом закричал, чтобы осмотрели пистолеты. Он подъехал к Кирстену. Штаб-ротмистр, на широкой и степенной кобыле, шагом ехал навстречу Денисову. Штаб-ротмистр, с длинными усами, был серьезен, как всегда, только глаза его блестели больше обычного.
— Да что? — сказал он Денисову, — не дойдет дело до драки. Вот увидишь, назад уйдем.
— Черт их знает, что делают! — проворчал Денисов. — А! Ростов! — крикнул он юнкеру, заметив его веселое лицо. — Ну, дождался.
И он улыбнулся одобрительно, видимо радуясь на юнкера. Ростов почувствовал себя совершенно счастливым. В это время начальник показался на мосту. Денисов поскакал к нему.
— Ваше превосходительство! позвольте атаковать! Я их опрокину!
— Какие тут атаки, — сказал начальник скучливым голосом, морщась, как от докучливой мухи. — И зачем вы тут стоите? Видите, фланкеры отступают. Ведите эскадрон назад.
Глава 123/1345
Эскадрон перешёл мост и вышел из-под огня, не потеряв ни одного человека. За ним последовал второй эскадрон, и последние казаки очистили ту сторону.
Два эскадрона павлоградцев, перейдя мост, один за другим пошли назад на гору. Полковой командир Дмитрий Иванович Шуберт подъехал к эскадрону Денисова и ехал шагом недалеко от Ростова, не обращая на него никакого внимания, несмотря на то, что после бывшего столкновения за Телянина, они виделись теперь в первый раз. Ростов чувствовал себя во фронте под взглядом человека, перед которым он считал себя виноватым. Он не спускал глаз с атлетической спины, белокурого затылка и красной шеи полкового командира. Ростову то казалось, что Дмитрий Иванович только притворяется невнимательным, и что вся цель его теперь состоит в том, чтобы испытать храбрость юнкера; он выпрямлялся и весело оглядывался. То ему казалось, что Дмитрий Иванович нарочно едет близко, чтобы показать Ростову свою храбрость. То думалось, что враг его теперь нарочно пошлет эскадрон в отчаянную атаку, чтобы наказать его, Ростова. То думалось, что после атаки он подойдет к нему и великодушно протянет ему, раненому, руку примирения.
Знакомая павлоградцам фигура Жеркова (он недавно выбыл из их полка) подъехала к полковому командиру. Жерков, после своего изгнания из главного штаба, не остался в полку, говоря, что он не дурак во фронте лямку тянуть, когда он при штабе, ничего не делая, получит наград больше. Он умело пристроился ординарцем к князю Багратиону. Жерков приехал к своему бывшему начальнику с приказанием от начальника ариергарда.
— Полковник, — сказал он с мрачной серьёзностью, обращаясь ко врагу Ростова и оглядывая товарищей, — велено остановиться, мост зажечь.
— Кто велено? — угрюмо спросил полковник.
— Уж я и не знаю, полковник, кто велено, — серьёзно отвечал корнет, — но только мне князь приказал: «Поезжай и скажи полковнику, чтобы гусары вернулись скорее и зажгли бы мост».
Вслед за Жерковым к гусарскому полковнику подъехал свитский офицер с тем же приказанием. Вслед за свитским офицером на казачьей лошади, которая насилу несла его галопом, подъехал толстый Несвицкий.
— Как же, полковник, — кричал он еще на езде, — я вам говорил мост зажечь, а теперь кто-то переврал; там все с ума сходят, ничего не разберешь.
Полковник неторопливо остановил полк и обратился к Несвицкому:
— Вы мне говорили про горючие вещества, — сказал он, — а про то, чтобы зажигать, вы мне ничего не говорили.
— Да как же, батюшка, — заговорил, остановившись, Несвицкий, снимая фуражку и расправляя пухлой рукой мокрые от пота волосы, — как же не говорил, что мост зажечь, когда горючие вещества положили?
— Я вам не «батюшка», господин штаб-офицер, а вы мне не говорили, чтоб мост зажигай! Я служба знаю, и мне в привычка приказание строго исполнять...
— Ну, вот всегда так, — махнув рукой, сказал Несвицкий. — Ты как здесь? — обратился он к Жеркову.
— Да за тем же. Однако ты отсырел, дай я тебя выжму.
— Вы сказали, господин штаб-офицер... — продолжал полковник обиженным тоном.
— Полковник, — перебил свитский офицер, — надо торопиться, а то неприятель пододвинет орудия на картечный выстрел.
Полковник молча посмотрел на свитского офицера, на толстого штаб-офицера, на Жеркова и нахмурился.
— Я буду мост зажигать, — сказал он торжественным тоном, как будто выражая этим, что несмотря на все делаемые ему неприятности, он всё-таки сделает то, что должно.
Ударив своими длинными мускулистыми ногами лошадь, как будто она была во всем виновата, полковник выдвинулся вперед и скомандовал 2-му эскадрону, тому самому, в котором служил Ростов под командой Денисова, вернуться назад к мосту.
«Ну, так и есть, — подумал Ростов, — он хочет испытать меня!» Сердце его сжалось, и кровь бросилась к лицу. «Пускай посмотрит, трус ли я», — подумал он.
Опять на всех веселых лицах людей эскадрона появилась та серьезная черта, которая была на них в то время, как они стояли под ядрами. Ростов, не спуская глаз, смотрел на своего врага, полкового командира, желая найти на его лице подтверждение своих догадок; но полковник ни разу не взглянул на Ростова, а смотрел, как всегда во фронте, строго и торжественно. Послышалась команда.
— Живо! Живо! — проговорило около него несколько голосов.
Цепляясь саблями за поводья, гремя шпорами и торопясь, слезали гусары, сами не зная, что будут делать. Гусары крестились. Ростов уже не смотрел на полкового командира; ему некогда было. Он боялся, с замиранием сердца боялся, как бы ему не отстать от гусар. Рука его дрожала, когда он передавал лошадь коноводу, и он чувствовал, как со стуком приливает кровь к его сердцу. Денисов, заваливаясь назад и крича что-то, проехал мимо него. Ростов ничего не видел, кроме бежавших вокруг него гусар, цеплявшихся шпорами и бренчавших саблями.
— Носилки! — крикнул чей-то голос сзади.
Ростов не подумал о том, что значит требование носилок; он бежал, стараясь только быть впереди всех; но у самого моста он, не глядя под ноги, попал в вязкую, растоптанную грязь и, споткнувшись, упал на руки. Его обежали другие.
— По правой стороне, ротмистр, — послышался ему голос полкового командира, который, заехав вперед, стал верхом недалеко от моста с торжествующим и веселым лицом.
Ростов, обтирая испачканные руки о рейтузы, оглянулся на своего врага и хотел бежать дальше, полагая, что чем он дальше уйдет вперед, тем будет лучше. Но Богданыч, хотя и не глядел и не узнал Ростова, крикнул на него:
— Кто по средине моста бежит? На правую сторону! Юнкер, назад! — сердито закричал он и обратился к Денисову, который, щеголяя храбростью, въехал верхом на доски моста.
— Зачем рискуешь, ротмистр? Вы бы слезали, — сказал полковник.
— Э! Виновного найдет, — отвечал Васька Денисов, поворачиваясь на седле.
Между тем Несвицкий, Жерков и свитский офицер стояли вместе вне зоны боевых действий и смотрели на небольшую группу людей в желтых киверах, темнозеленых куртках с металлическими нашивками и синих рейтузах. Они копошились у моста, который был под угрозой разрушения.
— Зажгут или не зажгут мост? Кто раньше? Французы доберутся до них на картечном выстреле и перебьют их, или они успеют зажечь мост?
Эти вопросы с трепетом невольно задавал себе каждый из тех сотен воинов, которые стояли над мостом. Они наблюдали за гусарами и французскими танками, медленно приближавшимися к противоположному берегу.
— Ох! Достанется гусарам! — говорил Несвицкий. — Не дальше картечного выстрела теперь.
— Напрасно он так много людей повел, — сказал свитский офицер.
— И в самом деле, — согласился Несвицкий. — Тут бы двух молодцов послать, всё равно бы.
— Ах, ваше сиятельство, — вмешался Жерков, не спуская глаз с гусар, но сохраняя свою наивную манеру говорить, из-за которой было невозможно понять, серьезно он говорит или нет. — Ах, ваше сиятельство! Как вы судите! Двух человек послать, а нам-то кто же Владимир с бантом даст? А так-то, хоть и поколотят, да можно эскадрон представить и самому бантик получить. Наш Богданыч порядки знает.
— Ну, — сказал свитский офицер, — это картечь!
Он показал на французские танки, которые снимались с передков и поспешно отъезжали.
На противоположном берегу, в тех группах, где были танки, началось движение. Появился дымок, другой, третий — почти в одно время. В ту минуту, как долетел звук первого выстрела, показался четвертый.
— О, ох! — охнул Несвицкий, как будто от жгучей боли, хватая за руку свитского офицера. — Посмотрите, упал один, упал, упал!
— Два, кажется?
— Был бы я царь, никогда бы не воевал, — сказал Несвицкий, отворачиваясь.
Французские танки опять поспешно заряжали. Пехота в синих куртках бегом двинулась к мосту. Опять, но в разных промежутках, показались дымки, и защелкала и затрещала картечь по мосту. Но в этот раз Несвицкий не мог видеть того, что происходило на мосту. С моста поднялся густой дым. Гусары успели зажечь мост, и французские батареи стреляли по ним уже не для того, чтобы помешать, а для того, чтобы уничтожить.
Французы успели сделать три картечных выстрела, прежде чем гусары вернулись к коноводам. Два залпа были сделаны неверно, и картечь всю перенесло, но зато последний выстрел попал в середину кучки гусар и повалил троих.
Ростов, озабоченный отношениями с Богданычем, остановился на мосту, не зная, что делать. Рубить (как он всегда воображал себе бой) было некого, помогать в поджоге моста он тоже не мог, потому что не взял с собой, как другие солдаты, фитиля с сухой травой. Он стоял и оглядывался, как вдруг по мосту затрещали, будто рассыпанные орехи, и один из гусар, ближе всех к нему, со стоном упал на перила. Ростов подбежал к нему вместе с другими. Опять закричал кто-то: «Носилки!». Гусара подхватили четыре человека и стали поднимать.