Админ Данте. Круг 1. Лимб

— Обязательно, — пообещал я без всякого намерения выполнять обещание.

Мы вышли на улицу. Вергилий, всё это время хранивший молчание, наконец заговорил:

— Ну? Что скажешь?

— Скажу, что у меня голова болит, — я потёр виски. — И я мокрый до нитки. И я не понимаю, как можно полторы тысячи лет спорить о том, мокрая душа или сухая.

— Ты просто не философ, — Вергилий усмехнулся. — Для философа это самый важный вопрос в жизни. Важнее, чем еда, сон или даже истина. Потому что для философа истина — это и есть вода или апейрон.

— А ты сам что думаешь? — спросил я. — Ты же тоже философ. Или поэт. Или проводник. Кто ты вообще?

— Я — уставший человек, — Вергилий вздохнул. — Я устал от Ада, от философов, от бюрократии. Я просто хочу сделать свою работу и получить выходной. Но выходных в Аду не бывает. Поэтому я просто делаю свою работу.

— И что ты думаешь о споре «мокрых» и «сухих»?

— Я думаю, что они оба неправы, — он пожал плечами. — И оба правы. Но если я скажу это публично, они объединятся против меня. Так что я молчу.

Я посмотрел на свои мокрые штаны, на капли воды, всё ещё стекавшие с волос, на чавкающую обувь. Я чувствовал себя так, будто мои мозги пропитались водой и теперь отказывались работать.

— Что дальше? — спросил я. — К Анаксимандру?

— К Анаксимандру, — подтвердил Вергилий. — Но сначала, может, переоденешься? Ты выглядишь как утопленник.

— Я и есть утопленник. В некотором смысле.

— В некотором смысле мы все здесь утопленники, — он философски пожал плечами. — Только одни утонули в воде, а другие — в песке. А третьи — в бюрократии.

Мы направились обратно к корпусу № 2. Я шёл, оставляя за собой мокрые следы на плитах аллеи. Из бочки Диогена доносился приглушённый смех, видимо, он смотрел очередное видео про котов.

— Кстати, — сказал Вергилий, когда мы проходили мимо, — ты заметил, что Фалес ни разу не вышел из воды? Он даже на пороге остановился.

— Заметил. Почему?

— Потому что он боится сухости. У него фобия. Он не выходит из своего коттеджа уже лет триста. Говорит, что сухая земля причиняет ему боль.

— Фобия? У философа?

— У всех философов есть фобии, — Вергилий хмыкнул. — У Фалеса сухость. У Анаксимандра вода. У Сократа, по-моему, фобия тишины, он не может молчать больше десяти секунд. У Платона фобия реальности, он предпочитает мир идей. Это нормально.

— И как мне помирить людей, которые боятся друг друга?

— Никак, — просто сказал Вергилий. — Тебе нужно не помирить их, а заставить работать вместе. А для этого не обязательно, чтобы они любили друг друга. Достаточно, чтобы у них была общая цель.

— Общая цель, — повторил я задумчиво. — Например?

— Например, общий враг.

— У них есть общий враг?

— Пока нет, — Вергилий загадочно улыбнулся. — Но это можно устроить.

Я хотел расспросить подробнее, но мы уже подошли к корпусу. Вергилий остановился у двери.

— Отдыхай пока. Завтра пойдём к Анаксимандру. И приготовься: у него в доме всё засыпано песком. Много песка. Он считает, что песок — это материальное воплощение апейрона.

— Апейрон — это песок?

— Нет. Но Анаксимандру нравится так думать. У каждого философа свои странности. У Фалеса — вода. У Анаксимандра — песок. У Диогена — бочка.

Он развернулся и ушёл, оставив меня стоять у входа в корпус. Я посмотрел ему вслед, потом на свои мокрые ботинки, потом на небо, точнее, на потолок Лимба с одинокой тусклой лампой.

Где-то на востоке, в своём затопленном коттедже, Фалес, наверное, уже писал новый трактат о влажности души. Где-то на западе Анаксимандр, должно быть, пересыпал песок с места на место, размышляя об апейроне. А между ними стоял я, мокрый, уставший и пока ещё не представляющий, как заставить этих двоих хотя бы посмотреть друг на друга без желания устроить философскую дуэль.

Но где-то глубоко внутри, там, где ещё не высохла вода Фалеса и куда ещё не пробрался песок Анаксимандра, у меня зарождалась идея. Смутная, неоформленная, но идея.

Общий враг.

Если у «мокрых» и «сухих» нет общего врага, может, его стоит создать?

---

Если восточная часть Лимба, принадлежавшая «мокрым», напоминала тропические джунгли, то западная, где обосновались «сухие», была форменной пустыней. Воздух здесь был настолько сухим, что вытягивал влагу даже из мыслей. Я чувствовал, как моя кожа, или что там заменяло мне кожу в этом бестелесном существовании, стягивается и трескается. Дышать было тяжело, каждый вдох приносил в лёгкие мелкую пыль, которая оседала где-то внутри и вызывала желание прокашляться.

Вергилий, впрочем, и здесь чувствовал себя превосходно. Он шагал по песчаной аллее с таким видом, будто прогуливался по парку, и даже не щурился, когда порывы горячего ветра бросали ему в лицо мелкий песок.

— Как ты это терпишь? — спросил я, пытаясь прикрыть лицо рукавом жилетки.

— Привычка, — пожал плечами Вергилий. — Я в Аду две тысячи лет. После серных ям Шестого круга песчаная буря, это просто лёгкий сквозняк.

— Серные ямы? — я насторожился. — Мне туда тоже придётся идти?

— Если доберёшься до Шестого круга, да. Но это будет не скоро. Сначала разберись с этим бардаком, — он обвёл рукой пустынный пейзаж.

Бардака и правда хватало. Деревья здесь были какими-то сухими, скрюченными растениями, больше похожими на обглоданные временем коряги. На ветках висели таблички: «Сухость — это порядок», «Вода — это хаос», «Апейрон сух». Вдоль дорожки стояли не фонтаны, а большие песочные часы, из которых тонкой струйкой сыпался песок. Каждые несколько метров попадались странные сооружения, не то песочницы, не то миниатюрные пустыни в стеклянных ящиках.

— Это их искусство, — пояснил Вергилий, заметив мой взгляд. — «Сухие» считают, что красота, это порядок. А порядок лучше всего выражается через песок. Он сыпуч, но из него можно строить. Он хаотичен, но в массе, предсказуем. Это для них что-то вроде дзена.

— Дзен с песком?

— Ну да. Они сидят, смотрят, как песок пересыпается, и медитируют. Говорят, это помогает постичь апейрон.

— Апейрон, — повторил я с отвращением. Это слово уже начинало меня раздражать. — Кстати, что это вообще такое? Я так и не понял.

Вергилий задумался на несколько шагов. Потом сказал:

— Апейрон — это беспредельное. Нечто, у чего нет границ, нет формы и нет определения. Анаксимандр считал, что первоначало мира — это не вода, не огонь и не воздух, а вот эта самая беспредельная субстанция. Она всё порождает и всё поглощает. Она — причина всего. Но при этом она... никакая.

— Никакая?

— Ну, она не мокрая, не горячая, не холодная. Она просто есть. Как бесконечность. Как пустота. Как...

— Как песок?

— Нет, — Вергилий покачал головой. — Песок — это просто символ. Метафора. Апейрон — это более абстрактная штука. Но Анаксимандру нравится, когда его можно потрогать. Поэтому у него везде песок.

Мы подошли к коттеджу Анаксимандра. Он разительно отличался от жилища Фалеса. Если дом «мокрого» лидера был сырым, затопленным и пропитанным влагой, то коттедж «сухого» вождя выглядел так, будто его построили из песка и забыли полить. Стены были покрыты песчаником, окна затянуты какой-то плотной тканью, не пропускающей ни света, ни воздуха. Массивная входная дверь была каменной, с выбитой на ней надписью: «Ἄπειρον». Рядом висела табличка: «Анаксимандр. Лидер партии "сухих". Приём: строго по записи. Без предварительной заявки не входить. Влажные, вытирайте ноги. Очень тщательно».

— «Влажные, вытирайте ноги», — прочитал я вслух. — Серьёзно?

— Серьёзнее некуда, — Вергилий уже взялся за дверной молоток в форме песочных часов. — Анаксимандр ненавидит влагу даже больше, чем Фалес ненавидит сухость. У него в доме стоит песчаный барьер. Если ты занесёшь хоть каплю воды, сработает сигнализация.

— Сигнализация от воды? В Аду?

— А ты думал. Он выбил её у Цицерона лет четыреста назад. С тех пор ни один «мокрый» не рискнул переступить его порог.

Он постучал. Звук получился глухим, каким-то шуршащим, будто молоток ударил не по камню, а по спрессованному песку.

Дверь приоткрылась, и в щели показалось лицо.

Это было лицо человека, который не улыбался уже очень, очень давно. Узкое, сухое, с высокими скулами и глубоко посаженными глазами. Кожа была сероватой, как песок в пасмурный день. Борода, жидкая и клочковатая, тоже какого-то песочного оттенка. Глаза, тёмные и подозрительные, бегали из стороны в сторону, сканируя посетителей на предмет скрытой влаги.

— Вергилий, — произнёс Анаксимандр скрипучим голосом, который напоминал звук пересыпаемого гравия. — Ты привёл новичка.

— Привёл, — согласился Вергилий. — Это Данте, он медиатор. Назначен Цицероном. Явился для переговоров.

— Медиатор, — Анаксимандр попробовал это слово на вкус, и было видно, что оно ему не нравится. — Это тот, который был у Фалеса?

— Был, — честно признался я. — Но это не значит...

— Ты был у Фалеса! — перебил он, и его голос стал ещё более скрипучим. — Ты стоял в его мокром доме! Ты дышал его влажным воздухом! Ты, возможно, даже пил его воду!

— Ну, я...

— Ты пропитан их пропагандой! — он отступил на шаг, и дверь начала закрываться. — Я не пускаю в дом пропитанных пропагандой! Это нарушение санитарных норм!

— Подождите! — я успел вставить ногу в щель, прежде чем дверь захлопнулась. — Я не пропитан! Я просто слушал! Я нейтрален!

— Нейтральных не бывает, — проскрипел Анаксимандр из-за двери. — Тот, кто не с нами, тот против нас. Тот, кто против нас, тот с ними. Тот, кто с ними, тот мокрый. А мокрым вход воспрещён.

— Это бред, — тихо сказал я Вергилию.

— Это Анаксимандр, — так же тихо ответил он. — Привыкай.

Я сделал глубокий вдох, стараясь не вдыхать песок, и попытался ещё раз:

— Уважаемый Анаксимандр! Я пришёл не от Фалеса. Я пришёл от Цицерона. От администрации. У меня бейджик! — я потряс пластиковой карточкой на шнурке. — Я официальный медиатор, хоть и с испытательным сроком. Если вы меня не впустите, это будет отмечено в отчёте.

Пауза. За дверью что-то зашуршало, кажется, Анаксимандр совещался сам с собой. Потом дверь снова приоткрылась, и в щели показался его глаз.

— Покажи бейджик ещё раз.

Я показал. Он долго долго изучал его, шевеля губами и перечитывая каждую строчку. Потом вздохнул, сухо, как песчаная буря, и открыл дверь.

— Ладно. Заходите. Но сначала, процедура осушения.

— Что?!

Процедура осушения оказалась унизительным ритуалом. Нас заставили встать в специальную кабинку у входа, что-то вроде сушильной камеры, где со всех сторон подули горячим воздухом. Песок, который и так уже был везде, теперь проник во все мыслимые и немыслимые места. Я чувствовал, как песчинки забиваются под одежду, в волосы, в уши, в нос. Вергилий терпел с видом человека, который прошёл через все круги Ада и уже ничему не удивляется.

— Достаточно, — наконец объявил Анаксимандр, и сушилка отключилась. — Теперь вы сухие. Можете войти.

Гостиная Анаксимандра была... песчаной. Не просто засыпанной песком, нет, она была сделана из песка. Пол покрывал толстый, в несколько сантиметров, слой мелкого жёлтого песка. Стены были отделаны песчаником, с которого постоянно осыпались мелкие крупинки. Потолок был затянут какой-то тканью песочного цвета, и сквозь неё тоже просачивалась мелкая пыль. Вся мебель, стол, стулья и лежанка, была вырезана из цельных кусков песчаника и выглядела так, будто могла рассыпаться в любой момент. На полках стояли не книги, а глиняные таблички и стеклянные сосуды с разноцветным песком.

Сам хозяин сидел в центре комнаты, на массивном троне из песчаника, и смотрел на вошедших с таким выражением, будто ожидал, что мы вот-вот начнём сочиться водой.

— Садитесь, — он указал на два стула, стоящих перед троном. — Но сначала отряхнитесь ещё раз. Я вижу песок на вашей одежде.

— Это ваш песок, — заметил я. — Из вашей сушилки.

— Это сухой песок. Он чистый. А тот, что на вас, — он прищурился, — может быть влажным. Отряхивайтесь.

Я отряхнулся. Вергилий отряхнулся. Мы сели.

Стул был твёрдым, холодным и неудобным. Песчаник, чтоб его. Я чувствовал, как песок, забившийся в складки одежды, теперь пересыпается при каждом движении и набивается в самые неподходящие места.

— Итак, — начал Анаксимандр, складывая сухие ладони перед собой. — Ты пришёл от Фалеса. Не отрицай. Я чувствую влагу.

— Я не отрицаю, — сказал я, стараясь сохранять спокойствие. — Я был у Фалеса. Я слушал его аргументы. Теперь я здесь, чтобы выслушать ваши.

— Мои аргументы, — он медленно кивнул, — просты. Вода не может быть первоначалом, потому что вода уже есть нечто определённое. У неё есть свойства, она мокрая, текучая и прозрачная. Первоначало же должно быть неопределённым, беспредельным и лишённым всяких свойств. Ибо только из неопределённого может родиться определённое. Только из беспредельного — ограниченное. Апейрон — вот первоначало.

— И апейрон сух? — уточнил я.

— Апейрон не сух и не мокр, — он поднял палец. — Апейрон выше этих категорий. Он чистая потенция. Но в нашем, проявленном мире сухость ближе к апейрону, чем влажность. Потому что сухость — это отсутствие воды, а вода — это уже нечто конкретное. Следовательно, сухость — это шаг к апейрону.

— Логично, — признал я, хотя на самом деле моя голова уже шла кругом. — А бассейн? Почему бассейн должен быть засыпан песком?

— Потому что бассейн — это не просто яма с водой! — он повысил голос, и песок на стенах чуть заметно задрожал. — Бассейн — это символ первоначала! Если он мокрый, значит, первоначало мокрое. Если он сухой, значит, первоначало сухое. Tertium non datur!

— Третьего не дано, — машинально перевёл я, вспоминая такую же фразу Фалеса.

— Именно! — Анаксимандр стукнул кулаком по подлокотнику трона, и с него посыпался песок. — Третьего не дано! Либо вода, либо песок! Либо Фалес, либо я! Либо мокрые, либо сухие! Никаких компромиссов!

— Но компромисс — это и есть решение, — осторожно заметил я. — Если вы оба признаете, что правы в чём-то...

— В чём?! — он вскочил с трона, и песок под его ногами заскрипел. — В чём прав Фалес?! В том, что всё состоит из воды?! Но это же абсурд! Посмотри вокруг! — он обвёл рукой комнату. — Это песок! Он сух! Если бы всё состояло из воды, песка бы не было!

— Но песок — это же перемолотые камни и ракушки, — возразил я. — А ракушки живут в воде. Так что песок — это бывшая вода. В каком-то смысле.

Анаксимандр замер. На его лице отразилась сложная гамма чувств, удивление, негодование, подозрение и снова удивление. Потом его глаза сузились, и он медленно произнёс:

— Ты пытаешься меня запутать. Это сократовский метод. Ты учился у Сократа?

— Я знаком с Сократом ровно пять минут, — честно ответил я. — И большую часть этого времени пытался уйти.

— Ага! — он поднял палец. — Значит, ты всё-таки знаком! Ты пропитан не только Фалесом, но и Сократом! Ты тройной агент!

— Я не агент! — я уже начинал терять терпение. — Я просто хочу понять, как вас помирить!

— Помирить? — Анаксимандр горько усмехнулся. — Нас нельзя помирить. Можно только признать, что одна сторона права, а другая нет. И поскольку правы мы, «сухие», — он выпрямился, — условия переговоров таковы: бассейн засыпается песком. Полностью и без всякой воды. И «мокрые» публично признают, что апейрон сух.

— А если они не согласятся?

— Тогда переговоров не будет.

Я почувствовал, что у меня зачесалось в ухе. Видимо, туда попал песок во время процедуры осушения. Я попытался незаметно почесать, но движение не укрылось от цепкого взгляда Анаксимандра.

— Ты чешешься! — воскликнул он, указывая на меня пальцем. — Ты чешешься!

— Ну, песок попал...

— Песок! — он вскочил с трона. — Песок не вызывает зуда! Зуд — это стремление к влаге! Это рефлекс мокрых! Ты хочешь влаги! Ты шпион!

— Я просто хочу почесать ухо!

— Ухо! — он подбежал ко мне и начал осматривать моё ухо с такой тщательностью, будто искал там скрытый водопровод. — Ухо — это орган слуха! Слух нужен, чтобы слышать пропаганду! Ты слушал Фалеса ушами! Следовательно, уши у тебя мокрые!

— У меня нормальные уши! — я вскочил, опрокинув стул, и песок полетел во все стороны. — И я не шпион! Я просто пытаюсь вам помочь!

— Помочь?! — он отшатнулся. — Помочь — значит, признать, что нам нужна помощь. А нам не нужна помощь! Мы правы! А правым помощь не нужна!

— Успокойся, Анаксимандр, — вмешался Вергилий, который всё это время сидел молча, с видом человека, наблюдающего за дракой в баре и прикидывающего, когда пора вызывать полицию. — Он не шпион. Он просто грязный. У него песок везде. Это нормально после твоей сушилки.

— Грязный! — Анаксимандр ухватился за это слово. — Грязный — это смесь сухого и мокрого! Грязь — это влажный песок! Он влажный! У него влажный песок!

— У меня нет влажного песка! — заорал я. — У меня просто песок! Обычный! Сухой!

— Сухой?! — он резко успокоился. — Ты признаёшь, что песок сухой?

— Да, песок сухой! Я это признаю!

— И апейрон сух?

— Да, апейрон сух! — я уже готов был признать что угодно, лишь бы он отстал. — Пусть апейрон будет сухим! Я не против!

Анаксимандр замер. На его лице медленно проступило выражение, близкое к удовлетворению.

— Ты признал, что апейрон сух, — произнёс он. — При свидетелях.

— Да, — выдохнул я. — Признал. Апейрон сух. Вода вторична, песок первичен. Да здравствуют «сухие». Теперь вы согласны на переговоры?

Он задумался. Прошёлся по песчаной комнате, заложив руки за спину и оставляя за собой цепочку следов. Потом остановился и резко обернулся.

— Согласен. Но с условиями.

— Какими?

— Во-первых, переговоры пройдут на нейтральной территории. Ни в коем случае не в моём доме и не в доме Фалеса. Во-вторых, бассейн будет засыпан песком. Не частично, а полностью. В-третьих, «мокрые» признают, что апейрон сух. И в-четвёртых, — он выдержал драматическую паузу, — Фалес уйдёт в отставку. Навсегда.

— Фалес, в отставку? — переспросил я.

— Он мой бывший учитель, — Анаксимандр скривился. — И он позорит звание философа. Пусть уйдёт. Тогда, возможно, я соглашусь с ним разговаривать.

Я переглянулся с Вергилием. Тот едва заметно покачал головой, мол, это безнадёжно.

— Я передам ваши условия, — сказал я. — Но ничего не обещаю.

— Конечно, передай, — Анаксимандр снова уселся на трон. — И передай также, что если он не согласится, я построю стену. Через весь Лимб. И «мокрые» больше никогда не увидят бассейна. Даже сухого.

— Вы можете построить стену из песка?

— У меня есть две тысячи лет практики, — он усмехнулся. — И много песка.

Мы вышли из коттеджа Анаксимандра. Точнее, вывалились. Я прислонился к горячей, шершавой стене, и попытался отдышаться. Песок был везде. В волосах, в ушах, за шиворотом, в карманах, даже в мыслях. Я чувствовал себя так, будто меня прокрутили в бетономешалке с песком.

— Ну? — спросил Вергилий. — Что думаешь?

— Я думаю, что они оба сумасшедшие. Фалес хочет затопить Лимб. Анаксимандр хочет засыпать его песком и построить стену. Один боится сухости, второй — воды. Они не просто философы, они пациенты.

— Я тебе говорил.

— И как мне их помирить? Анаксимандр требует, чтобы Фалес ушёл в отставку. Фалес требует, чтобы Анаксимандр признал приоритет воды. Они никогда не договорятся.

— Никогда, — согласился Вергилий. — Именно поэтому Цицерон и назначил тебя медиатором. Если бы они могли договориться сами, ты бы здесь не стоял.

Я вытряхнул песок из волос. Бесполезно, на место вытряхнутого тут же набивался новый.

— Слушай, Вергилий, — сказал я. — Ты говорил про общего врага.

— Говорил.

— Мне нужен общий враг. Очень нужен. Прямо сейчас.

— Будет тебе общий враг, — он загадочно улыбнулся. — Потерпи немного. Сначала к Цицерону. Надо доложить обстановку. А потом... потом у меня есть одна идея.

— Какая?

— Потом, — он отмахнулся. — Сначала отчёт. Ты же помнишь? Еженедельный отчёт. По средам. В трёх экземплярах.

Я застонал.

— В Аду нет спасения от бюрократии?

— В Аду бюрократия — это и есть спасение, — ответил Вергилий. — Без неё здесь был бы хаос. А так, хотя бы предсказуемый бардак.

Мы пошли обратно к центру Лимба. Я шёл, чувствуя, как песок пересыпается в ботинках при каждом шаге, и думал о том, что Фалес и Анаксимандр, при всей своей несовместимости, были очень похожи. Оба фанатики. Оба уверены в своей правоте. Оба не готовы уступать ни на миллиметр.

И оба — ключ к Печати Лимба.

Из бочки Диогена, мимо которой мы проходили, донёсся громкий смех. Старый киник, кажется, смотрел что-то совсем уж смешное.

— Эй, Данте! — крикнул он, высовываясь наружу. — Ты выглядишь как пляж после шторма! Весь в песке и какой-то мокрый! У тебя всё в порядке?

— В полном, — мрачно ответил я. — Просто идеально.

— Ну-ну, — он хитро прищурился. — Если нужен совет, ты знаешь, где меня найти. Совет у меня один, но зато какой: не парься. Всё равно все умрут. Хотя ты уже умер. Ну, тогда не парься вдвойне.

И он снова нырнул в бочку, откуда тут же донеслось характерное «мяу», видимо, на видео был всё-таки кот.

Я посмотрел на Вергилия.

— У меня есть план, — сказал я.

— План? — он приподнял бровь. — Уже? После двух встреч?

— Да. Но он безумный.

— Безумные планы — мои любимые, — он усмехнулся. — Рассказывай.

— Не сейчас. Сначала, к Цицерону.

— Уважаю, — он кивнул. — Приоритеты.

И мы пошли дальше, два уставших человека (ну, две уставших души) в мире, где философы воевали из-за бассейна, где бюрократия была возведена в абсолют, и где Печать, от которой зависело всё, медленно угасала.

Но где-то там, в глубине моего сознания, уже зарождалась идея. Идея, которая должна была либо спасти Лимб, либо окончательно его добить.

Но об этом позже. Сначала отчёт, в трёх экземплярах.

Как говорил Цицерон: бюрократия — это основа порядка. А порядок, как ни крути, лучше хаоса.

Хотя в Лимбе разница между ними была, честно говоря, не очень заметна.

---

Вечер в Лимбе наступал незаметно. Лампы под потолком, имитирующие небо, постепенно гасли, переходя от яркого дневного света к тусклому янтарному сиянию, которое заливало аллеи мягким, почти уютным светом. Кипарисы отбрасывали длинные тени, фонтан журчал тише обычного, а философы, уставшие от дневных споров, расходились по своим корпусам.

Я сидел на скамейке в Аллее Размышлений, где вчера меня едва не захватил в плен Сократ, и смотрел в никуда. Точнее, смотрел я на бочку Диогена, которая темнела на фоне административного здания, но мысли мои были далеко. Вернее, они были здесь, в Лимбе, но настолько запутанные, что проще было бы считать их отсутствующими.

Прошедший день не принёс ничего, кроме разочарования.

Фалес хотел затопить бассейн. Анаксимандр хотел засыпать его песком. Оба требовали от противной стороны полной капитуляции. Оба грозили страшными карами в случае отказа. Оба были абсолютно, непробиваемо, космически упёрты. И я, Дмитрий Дантес, ныне медиатор с испытательным сроком, должен был каким-то чудом привести их к согласию. К согласию, которого они не могли достичь полторы тысячи лет.

— Полторы тысячи лет, — пробормотал я вслух. — Полторы тысячи лет они спорят о том, мокрый мир или сухой. И я должен их помирить за тридцать дней.

— Ты с кем разговариваешь? — раздался голос из бочки.

Я вздрогнул. Диоген, оказывается, не спал. Он сидел в своей бочке и, судя по звукам, что-то жевал.

— Сам с собой, — ответил я. — Это нормально?

— В Лимбе, да, — он высунулся наружу, и в янтарном свете ламп его лицо показалось мне дружелюбным. — Большинство философов разговаривают сами с собой. Некоторые даже отвечают. А некоторые спорят и проигрывают. Ты на какой стадии?

— На стадии отчаяния.

— О! — он оживился. — Отчаяние — это хорошая стадия. После отчаяния приходит либо просветление, либо безумие. И то и другое полезно. Особенно здесь.

Он выбрался из бочки полностью, впервые за всё время нашего знакомства. Оказалось, что он невысок, но жилист, а его босые ноги были покрыты таким толстым слоем загара (или грязи), что напоминали старую кожаную обувь. В руке он держал глиняную кружку, из которой пахло чем-то определённо алкогольным.

— Держи, — он протянул кружку мне. — Это не амброзия Эпикура, но тоже неплохо. Местное вино. Делают из винограда, который растёт на могилах грешников в Третьем круге. Говорят, оно имеет привкус раскаяния. По-моему, просто кислятина, но помогает.

Я взял кружку и сделал глоток. Вино действительно оказалось кислым, с каким-то странным послевкусием, не то горечи, не то сожаления. Но оно было тёплым и настоящим, первая по-настоящему вкусная вещь в Лимбе, не считая той загадочной не-проклятой овсянки, которую Вергилий так и не попробовал.