Админ Данте. Круг 1. Лимб

— Вергилий проводит. Дальше, действуй по обстоятельствам. И помни: еженедельный отчёт по средам. Не опаздывай.

— А что будет, если опоздаю?

— Штрафной Изолятор, — буднично сказал Цицерон. — На сутки. За каждый день просрочки. У нас с этим строго.

Я решил, что отчёты лучше сдавать вовремя.

Мы вышли из кабинета. Вергилий, который всё это время хранил молчание, наконец заговорил:

— Ну что, медиатор? Готов спасать Лимб?

— Не готов, — честно ответил я. — Но выбора нет.

— Выбор есть всегда, — сказал Вергилий. — Просто иногда он между плохим и очень плохим. Ты выбрал плохое, и это правильно. Плохое — это временно. А очень плохое — это навсегда.

Я хотел спросить, что он имеет в виду, но тут мы вышли на площадь, и я снова увидел бочку Диогена. Старик высунулся наружу и смотрел в нашу сторону.

— Ну что? — крикнул он. — Получил назначение?

— Откуда вы знаете? — удивился я.

— У меня интернет, — он постучал пальцем по лбу. — А ещё у меня информаторы, воробьи. Они всё видят и всё слышат. Так что будь осторожен, медиатор. Твои враги уже знают о тебе.

— Какие враги? — я насторожился.

— Узнаешь, — он загадочно улыбнулся. — Скоро узнаешь. А пока, заходи вечером. Покажу ролик про кота. Очень смешной.

И он нырнул обратно в бочку.

Я переглянулся с Вергилием. Тот лишь пожал плечами.

— Привыкай, — сказал он. — Это Лимб. Тут каждый либо философ, либо бюрократ, либо сумасшедший. А некоторые, и то, и другое, и третье одновременно.

Мы направились к корпусу № 2. Я шёл, сжимая в руке ключ от комнаты и размышляя о том, что моя загробная жизнь становится всё более странной.

---

Корпус № 2, куда мы направлялись, находился в противоположном конце Лимба, и путь к нему пролегал через Аллею Размышлений. Длинную, обсаженную кипарисами дорожку, которая, по замыслу местных архитекторов, должна была навевать покой и способствовать философским беседам. На деле же аллея служила местом постоянных диспутов, споров и интеллектуальных засад, от которых не спасали даже густые кроны деревьев.

Вергилий шагал впереди, и по его напряжённой спине я сразу понял, мы приближаемся к опасной зоне. Он ускорил шаг, почти перешёл на бег, и, не оборачиваясь, бросил через плечо:

— Не смотри никому в глаза. Особенно ему.

— Кому «ему»? — спросил я, но ответ пришёл сам собой.

Впереди, метрах в двадцати, на небольшой круглой площадке, выложенной мраморной мозаикой, стоял человек. Вернее, человек-водоворот. Человек-чёрная дыра. Человек, вокруг которого, как планеты вокруг солнца, вращались другие люди, и по их потерянным лицам было видно, что они уже не рады тому, что попали в эту орбиту, но вырваться не могут.

Это был Сократ.

Я узнал его сразу, хотя никогда раньше не видел ни бюстов, ни портретов. Просто невозможно было не узнать. Невысокий, коренастый, с курчавой бородой, в которой застряли крошки, от недавнего обеда в столовой. Одет в простой хитон, перепачканный чем-то тёмным. На ногах сандалии, одна из которых была подвязана верёвкой. Глаза, живые, цепкие, с хитринкой, бегали от одного собеседника к другому, и каждый, на кого падал этот взгляд, вздрагивал, как от удара током.

Вокруг него столпилось человек десять, судя по одежде, новоприбывшие. Некоторые были в современных костюмах, другие — в чём-то среднем, третьи — в больничных халатах. Все они выглядели растерянными, сбитыми с толку и отчаянно пытались найти правильный ответ на вопросы, которые им задавали. А вопросы сыпались один за другим, как теннисные мячи из автоматической пушки.

— Итак, — говорил Сократ, обращаясь к мужчине в деловом костюме, который стоял ближе всех и уже начал потеть, хотя в Лимбе было вполне прохладно. — Ты утверждаешь, что при жизни был справедливым человеком. Но что есть справедливость? Дай определение.

— Ну... — мужчина нервно поправил галстук. — Справедливость — это когда каждому воздаётся по заслугам.

— По заслугам, — Сократ кивнул с таким видом, будто услышал нечто глубокомысленное. — Прекрасно. А кто определяет эти заслуги? Судья? Закон? Общество? Если судья несправедлив, справедлив ли его приговор? Если закон несовершенен, справедливо ли его исполнение? Если общество ошибается, справедливо ли его мнение?

Мужчина открыл рот. Закрыл. Снова открыл. Снова закрыл.

— Я не знаю, — выдавил он наконец.

— Вот! — Сократ просиял так, будто ему только что вручили Нобелевскую премию. — Начало мудрости! Ты признал своё незнание. Это первый шаг. Теперь давай сделаем второй, докажи, что ты действительно не знаешь.

— Что?! — мужчина в ужасе уставился на философа. — Как можно доказать, что я чего-то не знаю?

— Отличный вопрос! — Сократ буквально засиял. — Как доказать отсутствие знания? Может быть, отсутствие знания — это тоже форма знания? Ведь чтобы осознать своё незнание, нужно уже обладать неким знанием о том, что именно ты не знаешь. Получается, ты знаешь, что ты не знаешь. А если ты знаешь, что ты не знаешь, то ты уже знаешь нечто. Что именно?

Мужчина издал звук, похожий на сдавленный стон. Галстук, который он продолжал теребить, теперь напоминал удавку.

Вергилий, всё это время державшийся на безопасном расстоянии, дёрнул меня за рукав:

— Не смотри в глаза. Не отвечай. Не вступай в диалог. Идём быстро и тихо, может, не заметит.

Мы попытались обойти площадку по дуге, прижимаясь к живой изгороди. Я старался не смотреть на Сократа, но это было всё равно что пытаться не смотреть на пожар, любопытство пересиливало инстинкт самосохранения.

— А ты! — Сократ вдруг повернулся к женщине в больничном халате, которая стояла чуть поодаль и, кажется, надеялась, что про неё забудут. — Ты уверена, что ты мертва?

— Ну... да? — неуверенно произнесла женщина. — Я умерла в реанимации. Врачи сказали...

— Врачи сказали! — Сократ всплеснул руками. — Ты веришь врачам? А что, если они ошиблись? Что, если ты сейчас не в Аду, а в коме, и всё это тебе снится? Или, может быть, ты умерла, а я нет, и я тебе снюсь? Кто кому снится? Ты мне или я тебе?

Женщина побледнела.

— Я не знаю...

— Прекрасно! — Сократ уже ликовал. — Ещё одна мудрая душа! Признание своего незнания — это первый шаг к знанию. Но парадокс в том, что, признав незнание, ты уже знаешь нечто. Ты знаешь, что ты не знаешь. А это — знание. Значит, ты уже не можешь сказать «я не знаю», потому что одно ты уже знаешь точно. Что именно?

— Что я ничего не знаю? — робко предположила женщина.

— Именно! — Сократ захлопал в ладоши. — Но если ты знаешь, что ты ничего не знаешь, то это утверждение само по себе является знанием. А значит, ты уже знаешь не «ничего», а нечто. Следовательно, утверждение «я знаю, что ничего не знаю» — ложно. Ты знаешь как минимум одно, что ты ничего не знаешь. Но если ты знаешь это одно, то ты уже не можешь утверждать, что не знаешь ничего!

Женщина села на землю и заплакала.

Сократ, казалось, был в восторге. Он повернулся к следующей жертве, молодому парню с татуировкой на шее, но тут его взгляд упал на нас с Вергилием. Вернее, на меня. Вергилий, наученный горьким опытом, уже практически растворился в тени кипариса, а я, как последний дурак, замешкался на открытом месте.

— О! — Сократ просиял. — Новенький!

Я замер. Вергилий из тени издал сдавленный стон, в котором смешались отчаяние и что-то вроде «я же предупреждал».

— Подойди, подойди, — Сократ поманил меня рукой. — Не бойся. Я просто хочу задать тебе пару вопросов.

— Мне нужно в номер, — сказал я, делая шаг назад. — Вещи разобрать. День был тяжёлый.

— Вещи! — глаза Сократа загорелись. — А что есть вещи? Материальные объекты? Или проекции нашего сознания? Есть ли у тебя вещи, если ты мёртв? Может ли мёртвый чем-то владеть?

— Я не знаю, я только сегодня умер.

— Сегодня! — он буквально подпрыгнул на месте. — А что есть «сегодня»? День? Ночь? Промежуток времени? Существует ли время в Аду? Можешь ли ты измерить «сегодня», если у тебя нет часов, нет солнца, нет смены дня и ночи?

— У меня в телефоне были часы, но телефон остался в теле.

— Телефон в теле! — Сократ схватился за голову, будто я только что открыл ему величайшую истину. — Это метафора или реальность? Если телефон остался в твоём мёртвом теле, значит ли это, что твоё тело — контейнер для информации? А душа — что? Тоже контейнер? Или информация и есть душа?

Я понял, что пропал. Ещё секунда, и меня затянет в этот водоворот вопросов, из которого нет выхода. Нужно было срочно что-то делать.

— Меня зовут Данте, — сказал я, надеясь перевести разговор в более безопасное русло.

Не помогло.

— Данте! — Сократ всплеснул руками. — Какое прекрасное имя! Но уверен ли ты, что это твоё имя?

— Ну, — я замялся, — система сказала, что моё настоящее имя занято. Так что теперь я Данте.

— Ага! — он торжествующе поднял палец. — Система сказала! Ты доверяешь системе? Ты знаешь, как она работает? Может быть, система ошибается? Может быть, ты — это не ты, а тот, другой Данте, просто забыл об этом? Или, может быть, вы оба — один человек, разделённый во времени?

— Я Дантес по паспорту, — попытался возразить я. — И другой Дантес, он убил поэта. А я только мебель собирал.

— Мебель! — Сократ, кажется, вообще не слушал моих возражений. — Ты собирал мебель. Соединял части в целое. А что есть мебель, как не метафора души? Отдельные части, ножки, столешницы, ящики, соединённые в гармоничное целое. Не так ли устроена душа? Не состоит ли она из отдельных добродетелей, собранных воедино?

— Вообще-то я просто свинчивал шкафы по инструкции.

— Инструкция! — он уже был в экстазе. — Инструкция — это свод правил. А что есть правила, как не попытка упорядочить хаос? Кто написал инструкцию? Кто-то знающий. Но откуда он знал? Он следовал другой инструкции? А ту инструкцию кто написал? Цепочка инструкций уходит в бесконечность, и в начале её кто? Бог? Демон?

— Послушайте, — я начал отступать, — я правда спешу. Мне надо заселиться, расписание посмотреть, к Цицерону на приём записаться...

— Цицерон! — Сократ всплеснул руками, будто я назвал имя его лучшего друга. — Ты знаком с Цицероном? Великий оратор. Он утверждает, что знает, что есть справедливость. Но я спрашивал его: «Цицерон, что есть справедливость?» И знаешь, что он ответил?

— Что?

— Он сказал: «Сократ, у меня обед через пять минут, отстань». Но разве это ответ?! Разве обед важнее истины? Хотя, — он задумался на мгновение, — что есть обед? Пища для тела? Но у нас нет тел. Значит, обед — это иллюзия. Но если обед — иллюзия, то почему все ходят в столовую? Может быть, иллюзия и есть реальность? Или реальность — это иллюзия?

— Я не знаю! — почти выкрикнул я. — Я хочу просто дойти до своего номера, лечь и попытаться осознать, что я умер!

Сократ остановился. На его лице медленно расцвела улыбка, широкая, полная искренней радости.

— «Я хочу дойти до номера», — повторил он задумчиво. — А что есть «номер»? Место в пространстве? Убежище? Состояние души? Если номер — это место, то где оно находится? Ты можешь указать на него пальцем? Если номер — это убежище, то от чего ты прячешься? От вопросов? От истины? От самого себя?

— Это комната в корпусе, — сказал я, чувствуя, что земля уходит из-под ног. — С кроватью. И душем. Наверное.

— Кровать! — Сократ уже сиял. — А что есть кровать? Приспособление для сна? Но нужен ли сон мёртвым? Если мы не спим, зачем нам кровати? Если кровати не нужны, зачем они стоят в комнатах? Может быть, они стоят там не для сна, а для размышлений? Может быть, кровать — это метафора?

— Может быть, — согласился я. — Но я хочу в номер. С кроватью. Сейчас.

— «Сейчас», — Сократ покачал головой. — Ты всё время говоришь о времени. «Сейчас», «сегодня», «потом». Но разве в вечности есть время? Если ты в вечности, то каждое мгновение — это «сейчас». Ты всегда в «сейчас». Прошлое — это «сейчас», которое ушло. Будущее — это «сейчас», которое ещё не наступило. Вся твоя жизнь, смерть, загробное существование — это одно бесконечное «сейчас». Так куда ты спешишь?

— Я не спешу, — я уже почти шептал. — Я просто иду.

— «Иду»! — он хлопнул в ладоши. — Движение! Перемещение в пространстве! Но что есть движение? Если ты движешься относительно Лимба, а Лимб неподвижен, то как ты узнаешь, что движешься именно ты, а не Лимб движется относительно тебя? Может быть, ты стоишь на месте, а мир вращается вокруг? Или вы оба неподвижны, а движение — это иллюзия?

Я открыл рот. И тут, как ангел-спаситель, из тени появился Вергилий.

— Так, всё! — он схватил меня за шиворот и буквально выдернул из круга, в который уже начали впадать мои мысли. — Разговор окончен. У нас дела. Срочные. Государственной важности.

— Государственной! — Сократ попытался ухватиться за новое слово, но Вергилий уже тащил меня прочь быстрым шагом, почти бегом. — А что есть государство? Объединение людей? Но если людей нет, а есть души — есть ли государство? Или государство — это идея, которая существует независимо от...

Его голос затих в отдалении. Ещё несколько секунд я слышал обрывки фраз, что-то про «общественный договор», «природу власти» и «а существует ли власть в Аду», а потом они окончательно растворились в шуме кипарисов.

Вергилий отпустил меня только тогда, когда мы отошли метров на сто. Я прислонился к ближайшей колонне и попытался отдышаться, хотя дыхания у меня, строго говоря, не было.

— Я же предупреждал, — сказал Вергилий с укоризной. — Я же говорил, не смотри в глаза. Не отвечай. Не вступай в диалог. А ты что сделал?

— Я просто сказал, как меня зовут.

— «Просто сказал, как меня зовут», — передразнил он. — С Сократом не бывает «просто». С Сократом любое слово — это повод для диалога. Любой диалог — это повод для спора. Любой спор — это повод для нового диалога. Это бесконечная рекурсия, из которой нет выхода. Я однажды застрял с ним на три дня. Три дня, Данте! Я пришёл к нему спросить дорогу в библиотеку, а вышел с осознанием, что я не знаю, что такое «библиотека», «дорога», «спросить» и «я».

— И как вы вышли?

— Сказал, что мне нужно в туалет. Он начал спрашивать, что есть «туалет» и зачем мне туда, если у меня нет физиологических потребностей, но я просто развернулся и ушёл. Единственный способ победить Сократа, это не играть в его игру.

Я медленно приходил в себя. Голова, или то, что заменяло мне голову в этом бестелесном существовании, слегка кружилась.

— Он всегда такой? — спросил я.

— Всегда, — мрачно подтвердил Вергилий. — Две тысячи лет. Без выходных и без перерыва на обед. Я иногда думаю, что его настоящее наказание, это не Лимб, а он сам. Он обречён вечно задавать вопросы и никогда не получать окончательных ответов. А окружающие обречены вечно на них отвечать.

— Это ужасно.

— Это Сократ.

Мы продолжили путь к корпусу № 2. Теперь я старался не смотреть по сторонам и уж тем более никому не представляться. Впрочем, других опасностей на аллее не было, только несколько душ в тогах, которые что-то обсуждали в сторонке, да одинокий индийский мудрец, который сидел под деревом в позе лотоса и вообще ничего не замечал вокруг.

— Знаешь, — сказал я, когда корпус уже показался впереди, — он задал один вопрос, который меня зацепил.

— Только один? — усмехнулся Вергилий. — Тебе повезло. Обычно цепляет штук пять-шесть.

— Он спросил: «Кто ты теперь?» Если я больше не Дмитрий Дантес, если моё имя занято, если я теперь просто Данте... кто я?

Вергилий помолчал, обдумывая вопрос. Потом пожал плечами.

— Ты тот, кем себя назовёшь. И тот, кем себя покажешь. Имя — это не ярлык. Имя — это история. Данте Алигьери вошёл в историю как поэт, прошедший Ад. Ты — Данте, сборщик мебели, который тоже проходит Ад. Может быть, твоя история будет не хуже.

— Сомневаюсь.

— А ты не сомневайся. Сомнение — это путь к Сократу. А тебе туда пока рано.

Мы подошли к корпусу № 2, длинному одноэтажному зданию с колоннами и облупившейся краской, которое выглядело как помесь античного храма и общежития для студентов. На двери висела табличка: «Корпус № 2. Комнаты 200–250. Тихий час с 14:00 до 16:00. Нарушители тихого часа будут оштрафованы».

— Здесь ты будешь жить, — сказал Вергилий. — Комната 218. Сосед Сенека. Я бы сказал «приятного соседства», но Сенека философ, а философы в качестве соседей, это то ещё удовольствие. Хотя он хотя бы не Сократ.

— И на том спасибо.

Я взялся за ручку двери, но тут Вергилий добавил:

— И вот что, Данте. Запомни, Сократ — не враг. Он просто делает то, что умеет. И если ты хочешь помирить «мокрых» и «сухих», тебе придётся научиться с ним взаимодействовать. Он ключевая фигура в Лимбе. К его мнению прислушиваются. Даже если не понимают.

— И как с ним взаимодействовать?

— Задавай вопросы первым, — Вергилий улыбнулся. — Если ты спрашиваешь, он отвечает. А когда он отвечает, он не спрашивает. Это единственный известный мне способ заткнуть Сократа.

Я кивнул, запоминая совет, и открыл дверь.

3

Глава 3. Мокрые, сухие и философский потоп

Ночь в Лимбе прошла... странно.

Я бы сказал «я плохо спал», но это было бы неточно. Во-первых, я мёртв, а мёртвые, по идее, не спят. Во-вторых, то состояние, в котором я провёл время с момента, когда погасли лампы под потолком, имитирующие закат, до момента, когда они снова зажглись, имитируя рассвет, сложно было назвать сном. Скорее, это было нечто среднее между медитацией, дрёмой и лёгким помешательством.

Мой мозг, или то, что теперь заменяло мне мозг, упорно прокручивал события прошедшего... дня? Суток? Вечности? Сложно подобрать слово. Я снова и снова видел очередь из миллиардов душ, глючный терминал, Вергилия с его заляпанной тогой и бейджиком, бочку Диогена, грустные глаза Цицерона и, конечно, Сократа. Сократа, который задавал вопросы и не слушал ответов. Сократа, который за пять минут довёл меня до состояния, близкого к философскому коллапсу.

«А что есть сон? — звучал у меня в голове его голос, хотя самого философа рядом не было. — Если ты спишь, но не видишь снов, спишь ли ты на самом деле? Если ты мёртв, но продолжаешь мыслить, мёртв ли ты? Если...»

Я заставил себя заткнуться. Внутренний Сократ, это последнее, что мне было нужно.

К тому же меня отвлекал храп.

Сенека, мой сосед по комнате, спал, или делал вид, что спит, и издавал звуки, которые я бы описал как «медведь, пытающийся завести бензопилу». Храп был громким, ритмичным и каким-то... философским, что ли. В нём слышалась структура. Тезис — антитезис — синтез. Вдох — пауза — выдох. Апейрон — вода — песок.

Я лежал на жёсткой койке, глядя в серый потолок, и думал о том, что, наверное, это и есть адская пытка для новичков. Не огонь, не сера и не черти с вилами. А храпящий философ-стоик и внутренний голос, который задаёт слишком много вопросов.

Когда лампы наконец зажглись, имитируя утро, я почувствовал нечто вроде облегчения. По крайней мере, теперь можно было встать, размяться и сделать вид, что я начинаю новый день. Пусть даже этот день, часть вечности.

Сенека проснулся одновременно со мной. Он сел на койке, поправил тогу, которая сбилась за ночь, и посмотрел на меня ясными, совершенно не заспанными глазами.

— Доброе утро, Данте, — произнёс он. — Надеюсь, ты хорошо провёл ночь. Я лично провёл её в размышлениях о природе добродетели. Это было весьма продуктивно.

— Вы храпели, — сказал я.

— Храп, — Сенека поднял палец, — это не недостаток. Это дыхательная медитация. Организм очищается через звук. Стоики называют это «sonitus purificatio» — очистительный шум. Очень полезная практика.

— Вы сами это придумали?

— Разумеется, — он ничуть не смутился. — Я вообще много чего придумал за две тысячи лет. Например, утреннюю гимнастику для души. Хочешь, покажу?

— Мне нужно к Цицерону, — быстро сказал я, вставая с койки. — Срочные дела. Медиаторские.

— А, — Сенека понимающе кивнул. — Медиаторство. Похвальное занятие. Быть посредником между враждующими сторонами, это, знаешь ли, одна из форм добродетели. Но будь осторожен, философы Лимба — это не просто спорщики. Это спорщики с двухтысячелетним стажем. Они отточили своё упрямство до совершенства.

— Я уже понял.

— И ещё, — он понизил голос. — Остерегайся Анаксимандра. Он кажется сухим педантом, но на самом деле он тот ещё интриган. А Фалес... Фалес просто мокрый. Во всех смыслах.

Я поблагодарил за совет, наскоро привёл себя в порядок (привычка, от которой сложно избавиться даже после смерти) и вышел из комнаты.

Коридор корпуса № 2 был уже оживлён. Души в тогах, хитонах и изредка в современной одежде спешили по своим делам. Кто-то шёл в столовую, судя по доносившимся оттуда запахам, сегодня снова давали проклятую овсянку. Кто-то прогуливался с книгой. Двое философов прямо в коридоре вели оживлённый спор о том, является ли тишина отсутствием звука или самостоятельной сущностью.

Я прошёл мимо них, стараясь не встречаться взглядами, и вышел на улицу.

Лимб в утреннем свете выглядел почти уютно. Лампы под потолком горели ярче, имитируя солнечное утро. Фонтан журчал. Птицы, или то, что заменяло здесь птиц, щебетали в кронах кипарисов. Где-то вдалеке слышался голос Диогена, он комментировал проходящих мимо философов.

— ...и вот идёт Платон! Платон, ты сегодня в мире идей или снизошёл до нас, смертных? А, ты делаешь вид, что не слышишь! Правильно! Идеи не слышат! Они существуют отдельно!

Я ускорил шаг. Ещё одной встречи с Диогеном мой неокрепший рассудок мог не выдержать.

Административное здание встретило меня прохладой и запахом архивной пыли. Я поднялся на второй этаж, прошёл мимо табличек «Отдел жалоб», «Отдел жалоб на отдел жалоб», «Отдел жалоб на отдел жалоб на отдел жалоб» (эта матрёшка, видимо, уходила в бесконечность) и постучал в дверь Цицерона.

— Войдите, Данте! — раздался звучный голос.

Я вошёл. Цицерон сидел за своим столом, и перед ним лежало ещё больше бумаг, чем вчера. Но сейчас он не писал. Он смотрел на большой свиток, развёрнутый на столе, и вид у него был озабоченный.

— Доброе утро, — сказал я. — Вы просили зайти.

— А, да, — он оторвался от свитка и жестом пригласил меня сесть. — Присаживайся. Разговор будет долгим и, боюсь, не самым приятным.

Я сел на тот же жёсткий стул, что и вчера, и приготовился слушать.

— Вчера я обрисовал тебе ситуацию в общих чертах, — начал Цицерон. — Сегодня я расскажу подробности. Потому что без понимания деталей ты не сможешь работать медиатором. А если ты не сможешь работать медиатором, — он сделал паузу, — ты проведёшь в Лимбе ближайшие несколько тысяч лет.

— Отличная мотивация, — пробормотал я.

— Я стараюсь, — он чуть улыбнулся, но тут же снова стал серьёзным. — Итак. Две тысячи лет назад Гераклит Эфесский, один из величайших философов древности, произнёс фразу: «Всё течёт». Казалось бы, метафора изменчивости бытия. Никто не придал ей особого значения. Гераклит вообще любил говорить загадками. Его так и звали — Тёмный. Потому что никто не понимал, что он имеет в виду.

Цицерон вздохнул и откинулся на спинку кресла.

— Гераклит умер, попал в Лимб и продолжил философствовать. Но здесь его фраза обрела новую жизнь. Потому что в Лимбе, знаешь ли, очень мало развлечений. Философы веками сидят и обсуждают одни и те же тексты. И вот, примерно полторы тысячи лет назад, началось...

— Великий Раскол? — предположил я.

— Не сразу. Сначала были просто дискуссии. Фалес Милетский, он, кстати, умер ещё раньше Гераклита, прочитал его труды и сказал: «Всё течёт — это буквально. Вода есть первоначало всего сущего. Я всегда это говорил». И с ним согласились несколько десятков философов. Они стали называть себя «мокрыми».

— А «сухие»?

— А «сухие» появились позже. Анаксимандр, ученик Фалеса, между прочим, не согласился с учителем. Он сказал: «Фалес, ты слишком буквален. "Всё течёт" — это метафора. Первоначало не вода, а апейрон — беспредельное, неопределённое и сухое». Фалес, разумеется, обиделся. Учитель и ученик разругались вдрызг. И понеслось.

Цицерон взял со стола свиток и развернул его передо мной.

— Вот. Это карта Лимба. Вернее, карта баррикад.

Я посмотрел на свиток. Это была самая странная карта, которую я когда-либо видел. Она была нарисована от руки, явно самим Цицероном, и изображала Лимб в разрезе. Корпуса, аллеи, фонтан, бассейн, всё было тщательно подписано. Но главное, на карте были отмечены баррикады.

— Вот это что? — я ткнул пальцем в значок, похожий на стену из маленьких квадратиков.

— Это главная баррикада «мокрых», — пояснил Цицерон. — Они перекрыли восточную аллею, чтобы «сухие» не могли ходить в столовую через их территорию. Баррикада построена из книг. В основном, труды Платона. Видишь надпись?

Я пригляделся. Рядом со значком баррикады было подписано аккуратным почерком: «Здесь лежат труды Платона (не читать)».