Админ Данте. Круг 1. Лимб

— «Не читать»? — удивился я.

— Потому что если начнёшь читать, затянет. Платон, знаешь ли, пишет тяжело. У него там идеи, эйдосы, пещера... Один раз кто-то из новоприбывших попытался прочитать, просидел на баррикаде три года, потом записался в ученики к Сократу. Так что «мокрые» предусмотрительно повесили предупреждение.

— А эта баррикада? — я показал на другой значок, в западной части карты.

— Это баррикада «сухих». Построена из трудов Аристотеля. Видишь пометку?

«Осторожно, злой Аристотель».

— Почему злой?

— Потому что Аристотель в Лимбе действительно злой. Он попал сюда, хотя должен был, по идее, отправиться в Рай, но какая-то бюрократическая ошибка, и он застрял здесь. И теперь он срывает свою злость на всех. Его труды, это систематизированная ярость. «Категории», «Аналитика», «Метафизика», просто читать опасно, а использовать как стройматериал, тем более.

— Баррикады из книг, — я покачал головой. — Звучит как сюжет для какого-то безумного фильма.

— Это не фильм, — Цицерон постучал пальцем по карте. — Это реальность Лимба. И эти баррикады, лишь вершина айсберга. Главная проблема в другом.

— В чём?

— В бассейне, — он указал на центр карты, где было изображено прямоугольное сооружение с колоннами. — Вот он. Главный бассейн Лимба. Когда-то это было прекрасное место. Вода, мрамор, нимфы плещутся. Но сейчас...

— «Мокрые» хотят заполнить его водой, — продолжил я. — «Сухие» — засыпать песком для пляжного волейбола.

— Именно. И никто не хочет уступать. Спору полторы тысячи лет. За это время бассейн пришёл в запустение. Вода протухла, мрамор потрескался, нимфы ушли работать в столовую. А философы продолжают спорить.

— Но почему они просто не могут договориться? — спросил я. — Сделать половину бассейна мокрой, половину сухой? Или чередовать? День воды, день песка?

— Ты мыслишь как нормальный человек, — Цицерон грустно улыбнулся. — Но философы, это не нормальные люди. Для них принцип важнее практичности. Если признать, что бассейн может быть и мокрым, и сухим, значит, признать, что истина относительна. А это крах всей их философской системы.

— Но истина ведь действительно относительна?

— Не говори этого при них, — он предостерегающе поднял палец. — Особенно при Сократе. Он с тобой согласится, а потом три дня будет доказывать, что ты неправ.

Я снова посмотрел на карту. Баррикады, линии разграничения, нейтральная полоса. Лимб выглядел как государство в состоянии затяжной гражданской войны. Только вместо танков и артиллерии, книги, свитки и философские трактаты.

— А как давно они воюют именно так? — спросил я. — С баррикадами, бойкотами и всем остальным?

— Активная фаза началась лет триста назад, — Цицерон заглянул в какую-то папку. — До этого они просто не разговаривали друг с другом. Но потом кто-то из «сухих» случайно обрызгал Фалеса водой из фонтана, и началась эскалация. Баррикады построили за одну ночь. Это был самый организованный хаос, который я видел за две тысячи лет.

— И вы ничего не можете сделать? Вы же администратор.

— Я администратор, — он развёл руками. — Я слежу за порядком, за документами, за тем, чтобы овсянка была подана вовремя. Но я не могу заставить философов договориться. Они слишком умны для этого.

— Тогда почему вы думаете, что я смогу?

Цицерон снял очки, протёр их и снова надел. Потом посмотрел на меня долгим, оценивающим взглядом.

— Потому что ты не философ, — сказал он наконец. — У тебя нет доктрины, которую нужно защищать. У тебя нет эго, которое нужно тешить. Ты — человек из мира живых, который привык решать практические задачи. Собрать шкаф, переставить витрину, починить розетку. Философы Лимба спорят о том, чего никогда не видели. А ты работал руками. Это другой тип мышления.

— И вы думаете, что это поможет?

— Я надеюсь, — поправил он. — Больше мне надеяться не на что. Если ты не справишься, Печать Лимба погаснет окончательно. И тогда мы все застрянем здесь навсегда. Даже те, кто мог бы уйти.

— А что будет, если Печать погаснет?

— Лимб станет тупиком. Души, которые должны были пройти дальше, не смогут этого сделать. Те, кто должен был попасть сюда, не попадут. Система даст сбой. А когда система даёт сбой, — он понизил голос, — приходят аудиторы из Канцелярии.

— И что делают аудиторы?

— Никто не знает, — Цицерон передёрнул плечами. — Те, к кому они приходили, больше не возвращались. Даже в виде душ.

Я молча переваривал информацию. Картина вырисовывалась безрадостная. Я, сборщик мебели, должен помирить две партии философов, которые полторы тысячи лет спорят о том, мокрый мир или сухой, иначе весь Лимб превратится в вечную пробку, а меня, возможно, аннулируют аудиторы из Небесной Канцелярии.

— Ладно, — сказал я. — Давайте по порядку. Кто главные действующие лица?

— Отличный вопрос, — Цицерон оживился и вытащил из стопки ещё одну папку. — Я подготовил краткие досье на ключевых фигур.

Он открыл папку и начал читать.

— Партия «мокрых». Лидер — Фалес Милетский. Год рождения: примерно 624 до Рождества Христова. Специализация: натурфилософия. Основная идея: вода — первоначало всего. Характер: увлечённый, эмоциональный, немного рассеянный. Может упасть в колодец, если засмотрится на звёзды. Собственно, однажды так и сделал, правда, ещё при жизни. В Лимбе колодцев нет, но он всё равно периодически падает, просто на ровном месте. Любит: воду, дождь, влажность, купание и плескание. Ненавидит: сухость, песок, пустыни и Анаксимандра.

— Анаксимандр, — продолжил Цицерон, — лидер «сухих». Ученик Фалеса, с которым он разругался. Год рождения: примерно 610 до Рождества Христова. Специализация: космология, метафизика. Основная идея: первоначало — апейрон, беспредельное, которое сухо. Характер: педантичный, дотошный, обидчивый. Никогда не забывает обид. Помнит, как Фалес назвал его «сухарём» в 437 году, и с тех пор не разговаривает с учителем. Любит: песок, точность, порядок и пляжный волейбол. Ненавидит: воду (особенно в бассейне), Фалеса и спонтанность.

— И эти двое, бывшие учитель и ученик? — уточнил я.

— Более того — бывшие друзья. Когда-то они вместе сидели в столовой, ели овсянку и обсуждали природу вещей. А теперь даже не здороваются. Это самая печальная часть этой истории.

Цицерон перелистнул страницу.

— Кроме лидеров, есть ещё сочувствующие. У «мокрых», это, например, Гераклит, с которого всё началось. Правда, он уже и сам не рад, что его фразу так интерпретировали. Он пытался объяснить, что имел в виду совсем другое, но его никто не слушает. У «сухих» — Парменид. Он вообще считает, что движение — это иллюзия, и бассейн не существует. Но тем не менее поддерживает Анаксимандра, из принципа.

— А Сократ?

— Сократ — особая статья, — Цицерон тяжело вздохнул. — Он не примкнул ни к одной из сторон. Он задаёт вопросы и тем, и другим. «Мокрые» считают его провокатором, «сухие» — шпионом. На самом деле ему просто нравится задавать вопросы. Он не выбирает сторону, потому что выбор стороны означал бы, что у него есть определённое мнение. А у Сократа нет определённого мнения. У него есть только вопросы.

— Значит, Сократ нейтральный?

— В теории, да. На практике он мешает всем одинаково. Если ты хочешь помирить «мокрых» и «сухих», тебе придётся либо привлечь Сократа на свою сторону, либо найти способ его нейтрализовать.

— Как можно нейтрализовать Сократа?

— Задавать ему вопросы первым, — раздался голос от двери.

Я обернулся. В дверях стоял Вергилий, он, видимо, только что вошёл и слышал последнюю часть разговора.

— Если ты спрашиваешь первым, он вынужден отвечать, — пояснил Вергилий, проходя в кабинет и усаживаясь на свободный стул. — А когда он отвечает, он теряет инициативу. Это единственный способ. Я научился этому за две тысячи лет.

— Я так и запомнил, — кивнул я. — Что ещё мне нужно знать?

Цицерон закрыл папку и посмотрел на меня поверх очков.

— Тебе нужно знать, что ситуация критическая. Месяц назад «мокрые» объявили бойкот столовой в знак протеста против того, что «сухие» заняли лучшие места у окна. «Сухие» в ответ перестали ходить на общие собрания. Коммуникация между партиями полностью разрушена. Если ничего не изменится, через пару месяцев они начнут строить стену через весь Лимб. Буквальную стену, из книг, свитков и обломков статуй.

— А что будет, если Печать погаснет раньше, чем я их помирю?

— Тогда, — Цицерон снял очки, — мы все узнаем, что происходит, когда система Ада даёт сбой. И, поверь мне, лучше этого не знать.

Я посмотрел на Вергилия. Тот сидел с непроницаемым лицом, но по его глазам было видно, что он тоже обеспокоен.

— Ладно, — сказал я, вставая. — С чего мне начать? Встретиться с Фалесом? С Анаксимандром?

— С обоими, — Цицерон тоже встал. — Но по отдельности. Сначала с одним, потом с другим. Выслушай их. Пойми их аргументы. А потом... — он задумался. — А потом попробуй придумать что-то, до чего они не додумались за полторы тысячи лет.

— Звучит как план, — я вздохнул. — Только вот, если они не додумались за полторы тысячи лет, что нового могу придумать я?

— Ты не философ, — повторил Цицерон. — Это твой главный козырь. Философы мыслят сложно. А ты мыслишь просто. Иногда простота — это то, что нужно, чтобы разрубить гордиев узел.

— Или чтобы меня выгнали из Лимба.

— Или так, — согласился он. — Но ты подписал форму № 12-м. Испытательный срок уже начался. Так что иди и медиатируй. А я пока подготовлю запрос на дополнительное финансирование, если ты вдруг преуспеешь, нам понадобятся ресурсы на организацию праздника.

— Праздника?

— Ну, если философы помирятся, это нужно будет отметить. Торжественная церемония, банкет, речи. Я уже две тысячи лет мечтаю провести в Лимбе нормальное мероприятие.

Я кивнул и направился к двери. Вергилий пошёл за мной.

— И ещё, Данте, — окликнул меня Цицерон, когда я уже взялся за ручку. — Будь осторожен с Фалесом. Он любит обрызгивать собеседников водой. Говорит, это помогает прояснить мысли.

— А на самом деле?

— На самом деле ему просто нравится обрызгивать людей водой. Он мокрый не только в философском смысле.

Мы вышли в коридор. Вергилий молча шагал рядом, и я чувствовал, что он хочет что-то сказать.

— Что? — спросил я.

— Ничего. Просто думаю.

— О чём?

— О том, что тебе предстоит сделать невозможное. Помирить философов, которые воюют полторы тысячи лет. Это всё равно что помирить кошек с собаками. Или демонов с ангелами. Или...

— Я понял.

— Но, — он поднял палец, — если у тебя получится... ты войдёшь в историю Лимба.

— Я уже вошёл в историю, — я криво усмехнулся. — Я умер от микроволновки. Что может быть более историческим?

Вергилий хмыкнул и больше ничего не сказал. Мы вышли на площадь, где Диоген уже заканчивал свою утреннюю лекцию для группы зевак, и направились в сторону коттеджей, где жили лидеры враждующих партий.

Впереди меня ждал Фалес Милетский — человек, который считал, что мир состоит из воды. И я, Дмитрий Дантес, а ныне просто Данте, должен был убедить его, что он ошибается. Или что прав. Или что ошибка и правота — это одно и то же.

Честно говоря, я и сам запутался.

---

Дорога к коттеджу Фалеса пролегала через восточную часть Лимба, которую «мокрые» считали своей территорией. Здесь всё было пропитано водой, в прямом и переносном смысле. Воздух стал влажным, как в бане, стоило нам только пересечь невидимую границу. На деревьях висели таблички: «Вода — это жизнь», «Сухость — это смерть», «Увлажняйся!». Фонтанчики, расставленные вдоль аллеи через каждые десять метров, разбрызгивали мелкую водяную пыль, которая оседала на одежде, коже и, кажется, даже на мыслях.

Я шёл, стараясь не дышать слишком глубоко, в этом влажном мареве дышалось тяжело, словно в тропических джунглях. Вергилий, напротив, шагал бодро и даже не морщился, когда очередной фонтанчик окатывал его с ног до головы.

— Ты привыкнешь, — сказал он, заметив мой кислый вид. — К влажности привыкаешь быстрее, чем к сухости. По крайней мере, здесь не трескается кожа.

— У меня нет кожи, — напомнил я. — Я мёртв.

— Вот видишь! — он поднял палец. — Уже плюс. Представь, каково живым людям во влажном климате. А у тебя идеальные условия.

— Идеальные условия, — пробормотал я, перешагивая через лужу, которая разлилась прямо посреди аллеи. — В Аду. Идеальные условия. Звучит!

Мы свернули на боковую дорожку, обсаженную какими-то водолюбивыми растениями, которые выглядели как помесь папоротника и осоки. Дорожка привела нас к небольшому коттеджу, стоящему особняком.

Коттедж Фалеса выглядел так, будто его построили прямо в озере, а потом озеро частично осушили, но не до конца. Стены были покрыты зелёным мхом, с крыши капала вода, а из-под входной двери вытекал тоненький ручеёк. Рядом с крыльцом стояла табличка: «Фалес Милетский. Лидер партии "мокрых". Приём: всегда, кроме тех случаев, когда я смотрю на звёзды. Если я упал в колодец, не беспокоить, сам выберусь».

— Он что, правда падает в колодцы? — спросил я, кивнув на табличку.

— При жизни падал регулярно, — подтвердил Вергилий. — Однажды упал, пока изучал созвездия, служанка вытащила. С тех пор над ним смеялись, что он видит небесное, а не видит земного. Но он не обижался. Говорил, что это плата за знание.

— А здесь? Здесь же нет колодцев.

— Здесь он падает просто в лужи. Или спотыкается о порог. Или поскальзывается на мокром полу. Постоянно. Это уже не философия, это диагноз.

Я хмыкнул и постучал в дверь. Звук получился глухим, каким-то булькающим, дерево насквозь пропиталось влагой.

— Войдите! — раздался изнутри голос. Он был высоким, немного дребезжащим и каким-то... мокрым, что ли. Как будто говорили сквозь воду. — Дверь открыта! Только осторожно, у меня тут немного сыро!

Я переглянулся с Вергилием. Тот пожал плечами и толкнул дверь.

Внутри коттедж Фалеса представлял собой... бассейн. Нет, не так. Это была самая странная гостиная, которую я когда-либо видел. Пол был залит водой примерно на полметра. В воде плавали подушки, свитки в водонепроницаемых тубусах, несколько книг (судя по разбухшим страницам, безнадёжно испорченных) и одинокая сандалия. Мебель, стулья, стол, лежанка, возвышалась на кирпичах и деревянных подставках, как островки посреди этого рукотворного болота. На стенах висели картины с морскими пейзажами, а с потолка свисали какие-то странные приспособления, которые, как я позже понял, были системой орошения.

Посреди всего этого великолепия, по колено в воде, стоял человек.

Фалес Милетский оказался невысоким, сухощавым мужчиной с седой бородой и совершенно безумными глазами. Глаза были голубыми, как вода в горном озере, и светились фанатичным огнём. Одет он был в хитон, который когда-то, возможно, был белым, а теперь приобрёл цвет тины. В одной руке он держал кувшин с водой, в другой — глиняную чашку. Вода капала с его бороды, волос, одежды, он был мокрым настолько, будто только что вылез из душа и забыл вытереться.

— А, Вергилий! — воскликнул он, завидев нас. — И... — он прищурился, разглядывая меня, — ты, должно быть, новичок, о котором все говорят! Данте!

— Новости расходятся быстро, — заметил я.

— В Лимбе, да! — он радостно кивнул и шлёпнул ладонью по воде, подняв фонтан брызг. — Вода передаёт информацию! Это же первоначало всего! Влага связывает все элементы мироздания! Когда ты в воде, ты часть единого целого!

— Я не в воде, — заметил я, глядя на свои ещё сухие ноги. — Я на пороге.

— Это временно! — он поманил нас рукой. — Заходите! Не бойтесь влаги! Она очищает мысли и проясняет душу!

Я неохотно шагнул в воду. Она оказалась тёплой, примерно температуры тела. Это было даже приятно, если не думать о том, что я стою в гостиной сумасшедшего философа, который затопил собственный дом.

Вергилий вошёл следом, даже не поморщившись. Видимо, он бывал здесь не раз.

— Присаживайтесь! — Фалес указал на два стула, возвышавшихся над водой на кирпичах. — Осторожно, левый стул немного шатается. Я его вчера уронил, когда смотрел на звёзды.

— Здесь есть звёзды? — я с сомнением посмотрел на потолок, с которого капала вода.

— Звёзды есть везде, — Фалес назидательно поднял палец. — Даже в Аду. Нужно только уметь их видеть. Но для этого нужна влага. Влага обостряет зрение. Сухость, напротив, делает глаза тусклыми и неспособными воспринимать свет.

Я сел на левый, шатающийся стул. Стул угрожающе качнулся, но устоял. Вергилий сел на правый и скрестил руки на груди, всем своим видом показывая, что он здесь просто сопровождающий.

— Итак, — Фалес поставил кувшин на стол и уставился на меня своими голубыми глазами. — Ты пришёл говорить о бассейне. Я прав?

— Правы, — признал я. — Цицерон назначил меня медиатором...

— Медиатор! — Фалес всплеснул руками, и на меня полетели брызги. — Это прекрасно! Наконец-то кто-то из администрации решил вмешаться! А то Цицерон только бумажки перекладывает, а проблема тем временем усугубляется!

Он наклонился вперёд и заговорщически понизил голос:

— Ты даже не представляешь, насколько она усугубилась. Вчера Анаксимандр прислал мне официальное письмо. Официальное! В котором он утверждает, что вода — это «вторичная субстанция»! Ты слышал такое?! Вторичная! Вода! Которая есть первоначало всего!

Он вскочил, насколько можно вскочить, стоя по колено в воде, и начал расхаживать по комнате, поднимая волны.

— Я ему ответил. Разумеется, ответил. Я написал, что его апейрон — это просто сухая абстракция, которая не имеет никакого отношения к реальности. Что реальность, вот! — он хлопнул ладонью по воде. — Влага! Текучая, живая и настоящая! А он мне — «вторичная субстанция»!

— Можно вопрос? — вставил я, пока он не ушёл в очередной виток негодования.

— Конечно! — он резко остановился и повернулся ко мне. — Задавай! Вопросы — это прояснение! А прояснение — это путь к истине!

— Почему для вас так важен бассейн? Я имею в виду, не абстрактно, а конкретно. Почему нельзя просто...

— Просто что? — он подался вперёд, и его глаза сузились.

— Просто договориться? Ну, сделать половину бассейна мокрой, половину сухой? Или чередовать? День воды — день песка?

Фалес уставился на меня так, будто я предложил поджечь библиотеку. Потом он расхохотался. Смех у него был странный, булькающий, как вода в трубопроводе.

— Половину мокрой, половину сухой! — он хлопнул себя по коленям, и брызги полетели во все стороны. — Это невозможно! Невозможно, понимаешь? Бассейн — это не просто яма с водой. Бассейн — это символ. Символ первоначала! Если мы признаем, что он может быть и сухим, и мокрым, мы признаем, что первоначало может быть и водой, и апейроном! А это абсурд! Первоначало одно! Либо вода, либо апейрон! Tertium non datur!

— Третьего не дано, — перевёл Вергилий, заметив мой недоуменный взгляд. — Это латынь. Он иногда переходит на латынь, когда волнуется.

— Я не волнуюсь! — Фалес снова хлопнул по воде. — Я просто... страстно отношусь к истине!

— Хорошо, — я поднял руки, показывая, что сдаюсь. — Давайте по-другому. Что должно произойти, чтобы вы согласились на переговоры с «сухими»?

Фалес задумался. Он перестал ходить и замер, глядя в потолок, с которого капала вода. Капли падали ему на лицо, но он, казалось, этого не замечал.

— Они должны признать приоритет воды, — сказал он наконец. — Не обязательно признавать воду первоначалом, я понимаю, что это сложно для их сухих умов. Но они должны признать, что вода — это первичный элемент, из которого происходит всё остальное. В том числе и их драгоценный апейрон.

— А если они не согласятся?

— Тогда переговоры бессмысленны, — он развёл руками. — Без признания приоритета воды нет основы для диалога. Это как строить дом без фундамента. Вода — это фундамент. Апейрон — это... это даже не песок. Песок хотя бы существует. А апейрон — это абстракция. Идея. Фикция.

Он снова заходил по комнате, и вода заплескалась о стены.

— Понимаешь, Данте, — он остановился прямо передо мной, и я почувствовал, как от его мокрой одежды веет сыростью, — для меня это не просто спор. Это вопрос истины. Если я ошибаюсь, значит, вся моя жизнь, вся моя философия, всё, во что я верил, ошибка. А я не могу ошибаться. Я чувствую, что прав. Вот здесь, — он приложил мокрую ладонь к груди. — Сама моя душа, влажная. Ты знал, что душа влажная?

— Нет, — честно ответил я.

— А она влажная! — он торжествующе поднял палец. — Я это доказал ещё при жизни. Душа не может быть сухой, потому что сухость — это смерть. А душа живая. Значит, она влажная. Влага — это жизнь. Сухость — это смерть. Поэтому бассейн должен быть заполнен водой! Если он сух, Лимб мёртв!

Он замолчал, тяжело дыша. Капли воды стекали с его бороды и падали в общее море, разлившееся по полу. В наступившей тишине я слышал только плеск и капанье.

— И это всё? — спросил я. — Весь ваш спор, о том, мокрая душа или сухая?

— Не только, — Фалес немного успокоился. — Это лишь верхний уровень. На более глубоком уровне мы спорим о природе реальности. Если реальность влажная, значит, она текучая, изменчивая и живая. Если реальность сухая, значит, она статичная, неизменная и мёртвая. Это не просто спор о бассейне. Это спор о том, каким должен быть мир.

— Мир — и мокрый, и сухой одновременно, — заметил я. — В мире есть и океаны, и пустыни.

— Но что появилось раньше? — Фалес хитро прищурился. — Океаны или пустыни? Жизнь зародилась в воде! Все организмы состоят из воды! Даже человек — это, по сути, вода с примесями. А пустыни — это места, откуда вода ушла. Значит, вода первична!

— Но если вода уходит, значит, есть что-то, что заставляет её уходить, — возразил я. — Может быть, это и есть тот самый апейрон?

Фалес замолчал. Он уставился на меня так, будто впервые увидел. Потом медленно, очень медленно, его губы расплылись в улыбке.

— Ты интересный собеседник, Данте, — сказал он. — Ты не философ, но задаёшь правильные вопросы. Это хорошо. Это очень хорошо.

Он налил воды из кувшина в чашку и протянул её мне.

— Выпей. Это проясняет мысли.

— Я не хочу пить, — отказался я.

— Это не для жажды. Это для ума, — он буквально всучил мне чашку. — Вода Лимба особенная. Она содержит частицы всех душ, которые когда-либо здесь были. Когда ты её пьёшь, ты приобщаешься к мудрости веков.

Я с сомнением посмотрел на чашку. Вода в ней была чистой, прозрачной, но что-то в ней вызывало у меня смутное беспокойство.

— Пей, — повторил Фалес. — Не бойся. Я пью её каждый день уже две тысячи лет. И посмотри на меня, я в отличной форме!

Я посмотрел на него. Мокрый, взъерошенный, с безумными глазами, стоящий по колено в воде в собственной гостиной. Определение «отличная форма» явно отличалось у нас с ним.

Но я выпил. Вода оказалась прохладной, с лёгким металлическим привкусом. Никакого озарения не последовало, но голова действительно немного прояснилась. Или мне просто показалось.

— Ну вот, — Фалес удовлетворённо кивнул. — Теперь ты один из нас. Ненадолго, конечно, но всё же.

— Я не уверен, что хочу быть «одним из вас», — осторожно сказал я. — Я вообще-то нейтральный медиатор.

— Медиатор — это тот, кто стоит между, — он снова стал серьёзным. — Ты стоишь между мной и Анаксимандром. Это опасная позиция. Можно упасть в трещину.

— В трещину?

— В трещину раскола, — пояснил он. — Когда две стороны расходятся, между ними образуется пустота. Если ты стоишь ровно посередине, ты можешь провалиться. Поэтому тебе нужно выбрать сторону.

— Я не могу выбрать сторону. Я должен вас помирить.

— Помирить — значит, привести к согласию. А согласие возможно только на основе истины. Истина — это вода. Следовательно, помирить, значит, убедить «сухих» признать воду. Если ты это сделаешь, я согласен на переговоры. Если нет, извини.

Я понял, что дальше спорить бесполезно. Фалес был фанатиком, добродушным, но фанатиком. Его невозможно было переубедить логикой, потому что его логика была замкнута сама на себя. Вода — первоначало. Первоначало — вода. Любой аргумент, противоречащий этому, ошибочный по определению.

— Хорошо, — я встал, и стул подо мной опасно качнулся. — Я поговорю с Анаксимандром. Посмотрим, что скажет он.

— Он скажет, что апейрон сух, — Фалес махнул рукой. — Он всегда это говорит. Он говорит это уже полторы тысячи лет. Но ты слушай не слова, а суть. Суть в том, что он ошибается. А я прав.

— Я запомню.

Он проводил нас до двери. Точнее, до того места, где пол переставал быть залитым водой, Фалес остановился на границе сухости и влажности, как на берегу моря. Дальше он не пошёл, видимо, сухая земля была для него чем-то вроде запретной территории.

— Заходи ещё! — крикнул он нам вслед. — У меня есть отличный трактат о влиянии лунных циклов на влажность души! Триста страниц! Я тебе дам почитать!