Я пришёл дать вам победу

Эпизод девятый. Год 1916.

Со стороны Рязанского проезда на площадь выехала пролётка, в которой находились два пассажира. Один из них сидел напряжённо, поставив ногу на подножку экипажа, и нервно оглядывался назад. Коляска шустро направилась к стоявшим у тумбы Южину с Василием. С сиденья кто-то привстал и призывно помахал рукой.

— А вот и Михаил... И не один... С ним, похоже, Химик, — повернулся к Шилову Михаил Иванович, с тревогой наблюдая за подъезжавшим транспортом.

Пролётка уже подкатывала к тротуару. Следом за ней, отставая буквально на пару десятков метров, явно стараясь догнать, приближался фаэтон, из которого, не дожидаясь полной его остановки, выскочил мужчина возраста далеко за сорок, одетый в английском стиле, с чёрным котелком на голове. Он резво, отмахивая в такт зажатой в руке тростью, припустил к остановившейся впереди коляске. Раздался пронзительный звук свистка городового, который, заметив экипировку, определённо говорящую о принадлежности бежавшего человека к известной службе, придерживая полы шинели, порысил так же к остановившемуся экипажу.

— Господин Бубнов, — ещё не добежав до пролётки, закричал человек в котелке, — Вы... задержаны.

Он опёрся локтем на колесо экипажа, который привёз Фрунзеэ с Бубновым, и загнанно хватал ртом воздух, хоть и пробежал–то от силы не полный десяток метров. Городовой пристроился рядом с ним, всем своим видом давая понять, что он в любой момент готов исполнить свои обязанности, зорким коршуном блюдёт за подлежащим задержанию гражданином и не предоставит ему удобного случая, не даст ни малейшего шанса улизнуть.

— Господин хороший, — раздался сверху голос извозчика, — ко мне вопросов не имеется, могу отъехать?

«Котелок» отвлёкся, подняв взгляд на возницу, и вяло отмахнулся рукой: мол, свободен.

За эти промелькнувшие мгновения ситуация на площади резко поменялась. Внезапно раздался прерывистый, залихватский свист, и извозчики гурьбой, как будто только и ждали этого звукового сигнала, двинулись в направлении тумбы и вроде как непроизвольно затёрли блюстителей порядка в своих рядах. Носильщики как-то неожиданно дружно, одновременно покатили свои тележки мимо застывших в оцепенении Южина и Шилова, отсекая городового с «котелком» от Бубнова. Химика кто-то дёрнул за рукав, облапил его ладонь и сквозь толпу потащил в сторону от вокзала — туда, где находилось оборотное паровозное депо. Василий краем глаза отметил, что это был местный «смотрящий» Кеша.Южин, не растерявшись, потянул за собой Фрунзеэ.

В здании вокзала Южин быстро купил билет на поезд для Михаила Васильевича.

— Михаил Васильевич, тебе оставаться в Москве небезопасно. Ты едешь с нами в Петроград, — предвосхищая возможные вопросы, тоном, не терпящим возражений, пояснил Михаил Иванович. — В пути поговорим и объясним, с какой целью я позвал тебя сюда на встречу.

Южин непроизвольно поскоблил ногтем переносицу и возбуждённо хохотнул:

— И надо сказать, удачно мы тебя позвали, а? Химика вот от охранки отбили. Тебя спасаем.

— Ну, положим, отбили не вы, — широко улыбнулся Фрунзеэ, — а биндюжники, но всё равно — спасибо!

Оставшееся до отправления поезда время, чтобы не привлекать к себе внимание всполошившихся жандармов, метавшихся из стороны в сторону, решили скоротать в ресторане. Разговоры вели о пустом, ни о чём не значащем, не представляющем интереса сторонним посетителям: о том, как воевал Василий, за что получил Георгиев, как поживает Мария Андреевна и о многих других пустяках.

За час до отправления состава бригадир кондукторов громко объявил о посадке и ударил в колокол. Вообще, эти гонговые звуки колокола через каждые десять минут изрядно надоели Шилову. Кричали перронные кондукторы, кричал бригадир, кричали отъезжающие и провожающие, гремел колокол — гам стоял невообразимый.

На подходе к вагону их остановил выскочивший из ниоткуда, как чёрт из табакерки, Кеша.

— Здравия вам, господа революционные борцы, — с кривой усмешкой просипел он. — За товарища своего не бздите. Я его к надёжной паровозной бригаде пристроил. Прикроют. Не сдадут. Так что он тоже в вашем составе. Вот, билетик ему, — Никола протянул «картонку». — Через пару полустанков вы до паровоза сходите, заберите его к себе в вагон.

Южин недоверчиво повертел пальцами билет, посмотрел внимательным, испытующим взглядом в серые глаза «шишкаря».

— Ну чего ты буравишь меня? Не из ваших я, не из ваших. Но и от тех стараюсь отдалиться. Голова своя на плечах имеется, и размышлять умею. Кой-чего да вижу.

Южин подумал секунд пять, а потом протянул для пожатия руку.

— Спасибо Вам! Вот, возьмите, — Михаил Иванович достал бумажник и, вынув из него деньги, отсчитал несколько ассигнаций. — Здесь за билет и за вашу помощь.

Кеша молча принял купюры и, не пересчитывая, сунул их куда-то за отворот пальто.

— Надеюсь, господа заговорщики, что ваши потуги не напрасны и придёт когда-нибудь ваше время. А тут, выходит, и я свой пирожок в борьбу закинул. Глядишь, и вспомните. Прощайте, — приподняв картуз, сказал Кашинский и скрылся в толпе провожающих.

Отдохнувшая в оборотном депо паровозная бригада заняла свои места в будке машиниста, дождалась, когда обернут на поворотном круге паровоз в сторону родного Петрограда, и филигранно, без толчков, подвела локомотив к составу.

Эпизод десятый. Год 1916.

Кондуктор был весьма удивлён, когда Южин привёл на полустанке к вагону пассажира, да ещё и с билетом. Он вертел «картонку» между пальцев одной руки, второй усердно царапал затылок, сдвинув фуражку на лоб, и придирчиво поглядывал исподлобья то на Южина, то на Бубнова.

Михаил Иванович душевно улыбнулся:

— Уважаемый, у Вас нет абсолютно никаких оснований для волнения. Компостируйте смело. Так сложились обстоятельства, что господин по служебной необходимости вынужден был отбыть на этот полустанок и не имел возможности поспеть к отправлению поезда на Николаевский вокзал. По этой причине он там и не сел со всеми в вагон. Билет нами был куплен в надежде на то, что господин решит служебные дела быстро и будет вовремя к посадке. А за Ваши невольные неудобства примите в знак нашего уважения бутылочку «Красноголовки». «Белоголовку», уж простите, мы сами отпробуем.

Бутылка сорокаградусного «Горячего вина» с белой крышкой отличалась от второй, самого массового продукта, называемого «казёнкой», двойной очисткой и разницей в стоимости на двадцать копеек. Вполне достойный презент. А если брать во внимание ещё и действие введённого императором в стране «сухого закона» и отсутствие возможности свободного приобретения горячительного, разве что в ресторане (да и то не каждому подадут), то значимость подношения Южина возрастала кратно.

— Благодарствую, Ваше благородие. Только тут такой момент, понимаете, сложился... Сами же знаете, что билеты продаются без мест и, как на грех, мой вагон на этот час загружен полностью. Обычно полупустыми ходим, а нынче... Прорвало всех в одночас ехать. Видите, — кондуктор раскрыл сумку для билетов, карманы в которой были полностью заполнены проездными документами. — Местов у меня более нет. Куда же мне господина рассаживать прикажете? Разве что доплатить немного и перевести Его благородие в первый класс?

Южин нежно прихватил проводника за локоток и провёл к купе. Бубнов молча проследовал за ними, украдкой осматривая себя, не остались ли на одежде следы пребывания его на паровозе.

— Не вижу повода для беспокойства, милейший, — соловьём заливался Михаил Иванович. — Мы с господами спать ложиться не планируем и уж как-нибудь девять часов пути спокойно, не нарушая покой других пассажиров, душевно и содержательно беседуя, доедем все в одном нашем купе. Думается, что подобное не возбраняется, не так ли? Будем с Вами считать, что господин пришёл к нам в гости из другого вагона. Единственная просьба к Вам имеется, так сказать, не в службу: могли бы Вы из вагона-ресторана кое-чего перекусить нам принести? По дороге на вокзалах ресторации, вероятно, уже закрылись, а под «Белоголовку» на столе что-то надо бы иметь. А мы второпях приобрести не успели, как на грех.

За оставшееся время, отведённое для пополнения воды в тендере паровоза, Ерофеич, как отрекомендовал себя кондуктор, сходил в вагон-ресторан и принёс довольно объёмный баул, в котором в кастрюльках, поставленных одна на другую, находилась еда.

— Слава Богу, господа, что у меня приятельские отношения с нашим буфетчиком. Еле-как уговорил его дозволить вынести пищу, — разбирая содержимое судков, набивал себе цену Ерофеич. — Закрываются они уже. Извиняйте, горячего потому и нет. Здесь, пожалуйте-с, блины с икрой, пироги с мясом, бутенборты с икрой паюсной, бутенборты с ветчиной, грибочки солёные белые, колбаса, сыр, яишенки. Вкрутую. А в штофе — кондуктор стушевался на мгновение, — этот, как его, напиток из клюквы.

— Морс?

— Во-во, он самый. Морс.

— Уважаемый Ерофеич, Вы — кудесник. Вот, получите за Ваши труды, — Южин протянул кондуктору бон в полтинник.

Поезд убаюкивал мерным перестуком колёс. Конечно же, разговоры о «Белоголовке» и доставленная закуска — всё это было преподнесено кондуктору, который, собственно, и так не отличался особой назойливостью, с одной лишь целью: чтобы он не досаждал своими посещениями во время серьёзного разговора.

Южин наполнил рюмки и, окинув взглядом всех, молвил:

— Ну что же, товарищи, я предлагаю выпить за наше знакомство и чудесное спасение Андрея Сергеевича.

Все дружно посмотрели на Бубнова.

— Ольга Николаевна сейчас, наверное, места себе не находит. Уехали на пару часов и пропали, — вздохнул Бубнов.

— Не накручивай себя. Сейчас мы всё равно ничего не сделаем. А по прибытии в Петроград позвоним и сообщим, — положил руку на плечо Андрея Сергеевича Фрунзеэ.

— Я думаю, что новости о тебе Ольге Николаевне уже жандармы принесли. Скорее всего, у тебя в доме сейчас дым коромыслом стоит. Всё вверх дном переворачивают, — высказал своё мнение Южин. — Так что звонок нужен будет лишь для того, чтобы донести, что с тобой и с Мишей всё в порядке. Но звонить опасно. Сам понимаешь.

«Вот я дурень. Про Пелагею-то с ребятнёй совсем забыл. Всё из головы вылетело... А ведь клятвенно обещал товарищу. Надо бы решить проблему», — вдруг торкнулось где-то в глубине подсознания.

«Здрасьте — забор покрасьте», — вскинулся Шилов. — И чего это было? Васька, а Васька, ты ли чё ли, «просыпаешься»?

Тишина. Шилов прислушался к себе. Нет. Никаких проявлений присутствия Чепаева не наблюдалось.

«Ладно, подождём. Я, конечно, могу отдалённо себе представить состояние человека, когда внезапно обнаруживаешь у себя по соседству в голове неведомого реципиента. Забрался к тебе без спроса и хозяйничает тут твоим сознанием, управляет твоим телом. Только уж извини, любезный Василий Иванович, оно и мне не комильфо, но учти, что теперь уже мой разум подсознательно, на уровне инстинкта самосохранения, не желает впускать в себя чужое сознание, противится. Однако ты особо не переживай, надеюсь, что мы найдём точки соприкосновения и сосуществования и будем весьма полезны друг другу».

В какое-то мгновение проскользнуло: «А что, если тот, другой Василий, возьмёт верх, победит, подомнёт — и он, Василий Шилов, растворится в его воспоминаниях, в его «я» и исчезнет навсегда?»

Между тем Южин потянулся рюмкой к поднятым ёмкостям соратников.

— Я продолжу, с вашего позволения... Мимоходом, так сказать, вы с Василием Ивановичем уже поручкались, а теперь давайте поплотнее я вас познакомлю. Оговорюсь сразу, чтобы было предельно ясно о твоём присутствии здесь, Михаил Васильевич. Инициатива и пожелание пригласить для обстоятельного разговора товарища «Арсения» исходит, конечно, от меня. Но... после некоторых интересных фактов, услышанных мною при общении с товарищем Чепаевым. Андрея Сергеевича мы вообще не ожидали увидеть... Всё так спонтанно произошло... Но, как я теперь понимаю, это в большой плюс запишем.

В глазах Южина заплясали озорные лукавые искорки.

— Да-да, не удивляйтесь, друзья. Хоть вы и не встречались ранее, Василий Иванович прекрасно знает вас... — Васильев посмотрел на Шилова. — Постой, а ты Бубнова-то знаешь? Про него ты мне ничего не рассказывал.

Василий кинул мимолетный взгляд на Андрея Сергеевича.

— Не скажу, что досконально владею информацией о товарище «Химике», но кое-какой материал общего плана у меня есть.

— Ага, — возбуждённо воскликнул Михаил Иванович и в предчувствии эффекта от дальнейшего процесса потёр ладони. — И как, попадает товарищ Бубнов в список? — он хитренько хихикнул.

Шилов, подыгрывая Южину, натягивая пружину интриги, многозначительно вздохнул:

— К своему стыду, Андрея Сергеевича в список я не вносил, и это, откровенно говоря, моё упущение. Но, поверьте, произошло это просто по причине того, что всех в него не уместишь, и сразу всех я элементарно и вспомнить не в состоянии. Однако сейчас я могу сказать, что он бесспорно достоин там находиться.

Михаил Иванович, в предвкушении эффекта, блаженно улыбался и радостно потирал ладони.

— В таком разе, други мои, сообщу я вам сейчас сногсшибательную информацию, — и повисла мхатовская пауза. — Только убедительно прошу отнестись к данному известию с полной серьёзностью. Это никакая не шутка, не фантазия и не бредни умалишённого, — Южин как будто издевался, смаковал момент, растягивал его.

— Да говори ты уже, чёрт саратовский! — вспылил Михаил Васильевич.

— Всё-всё, — примирительно поднял перед собой руки Михаил Иванович. — Так вот, друзья... Василий Иванович к нам попал... из другого времени. Ты-дым-с! — по-мальчишечьи задорно прыснул в кулак и отбил ладонями по столу барабанную дробь.

Фрунзеэ с Бубновым заинтересованно изучали Шилова горящими, наполненными долей недоверия взглядами.

— И как это понимать... воспринимать? — наконец-то вышел из ступора Бубнов.

— Давай, Василий Иванович, твой выход. Форо! — приглашающим жестом вдохновил Василия Южин.

Шилов не особо стушевался от проявленного к нему внимания и размеренно, спокойно изложил все перипетии последних месяцев своей жизни до нынешнего дня. Его слушали сосредоточенно, внимательно и не перебивали. Рассказ занял не более получаса, и когда Василий замолчал, выжидательная тишина висела ещё добрый десяток минут. Лишь слышно было, как убаюкивающе монотонно перестукивались вагонные колёса. Шилов, находясь в ожидании момента «разморозки» товарищей, слегка перекусил из принесённых Ерофеичем судков. Михаил Иванович молча наполнил рюмки и, приподняв свою, пригласил всех поднять свои. Выпили так же молча. Осмысление происходящего приходило к Фрунзеэ и Бубнову гораздо тяжелее, чем к ранее услышавшему историю Василия Южину.

Первым решил прервать затянувшееся молчание Бубнов. И понеслось...

Вопросы рождались кроличьими темпами, превращаясь в нагромождение неконтролируемой массы. Один наползал на другой, забивая предыдущий, и из всей череды приходилось вычленять наиболее значимый. Василий с прилежной усидчивостью первоклассника, не давая волю нервам, готовым иногда закипеть, доходчиво разъяснял все очередные непонятные закавыки.

— Товарищи, я вам подробно могу расписать весь ход предреволюционных брожений и шатаний. Описать организационные моменты и указать на возникшие ошибки. Разложу по полочкам, с кем играть в песочнице, а кого гнать к едрене фене. Пофамильно и попартийно. Не взирая на чины и почитания.

Шилов откусил небольшой кусок бутерброда с икрой, запил морсом и, видя, что собеседники готовы воспринимать поступающую информацию трезво, адекватно, продолжил:

— Многие из нынешних ярых инициативных патриотов, в свершившейся истории моего родного времени, а история у нас с вами, как оказалось, единая, поверьте, нанесут революции и советской стране в дальнейшем такой урон, какой не под силу всем армиям явных врагов вместе взятым. И вот, чтобы этого не произошло, необходимо их остановить, не допустить, отстранить и не вводить уже на старте в круг приближённых. На это у нас будет время, я надеюсь. Сейчас же меня волнует вопрос, который стоит предельно остро и требует неотлагательного вмешательства.

Все трое моментально подобрались и с утроенным вниманием уставились на Василия.

— Есть ли у вас в Архангельске свои люди? Такие, чтобы были с положением. Ещё лучше — имеющие непосредственное отношение к порту Бакарица.

Во взглядах соратников проскочило недоумение.

— Двадцать шестого октября там рванёт грузовой пароход «Барон Дризен». Он доставит четыре тысячи тонн вооружения и боеприпасов из Америки и Англии. Последствия будут катастрофическими. Дополнительно сдетонируют километровые штабеля боеприпасов, выгруженные на причал. Разнесёт в клочья сразу несколько стоящих вдоль причалов пароходов, разгружающих оружие и боекомплекты. Пострадает более двух тысяч человек. Порт Бакарица, а также близлежащие к нему деревни будут полностью уничтожены. В порт судно зайдёт семнадцатого октября. Начальником жандармского пункта порта Бакарица сейчас значится поручик Спицын. Нужно непременно найти на него выход и упросить, заставить, принудить, промотивировать – я не знаю, что и как нужно сделать, но это необходимо сделать кровь из носу для того, чтобы он по окончании швартовки «Дризена» у двадцатого причала взял под стражу боцмана Павла Полько. Именно боцман во время стоянки в Нью-Йорке был подкуплен германским агентом, и именно он приведёт в действие взрывное устройство. Кстати, он один из двоих, кто останется живым из моряков, так как до взрыва смоется подальше, а потом спрячется в лазарете. Также по итогам вы сможете получить доказательства моим послезнаниям, оценить огромные перспективы наличия послезнания и убедиться в правдивости моего рассказа о перемещении разума сквозь время.

В душу Ерофеича некие сомнения в отношении пассажиров второго купе, вероятно, всё-таки закрались. Когда до Петрограда оставалось порядка двух-трёх перегонов, он, почтительно постучавшись, заглянул к ним в купе.

— Ваше благородие, — демонстрируя некую неловкость, кондуктор переминался с ноги на ногу. — Я чего сказать-то хотел? Обер-кондуктор нас давеча собирал и предупредил, чтобы мы в Петрограде попросили всех господ в вагоне задержаться на выход. Жандармерия встречать поезд будет. Проверка какая-то планируется, — и многозначительно посмотрел на каждого.

Южин не стал строить из себя оскорблённую подозрениями невинность. Он благодарно пожал Ерофеичу руку и вложил ему в ладонь рубль.

— Благодарствуем, Ерофеич. Хранит тебя Господь.

Спешно собрав со стола разложенные листы с записями и еду, к которой практически не притронулись, они вышли на последней перед Петроградом станции Мга. Бережёного, как говорится, Бог бережёт. Кипиш в столице могли, конечно, поднять по разным причинам, совершенно не касающимся Бубнова, но в данной ситуации риск — неблагодарное дело. Слишком многое стоит на кону.

Эпизод одиннадцатый. Год 1916.

Довольно заурядный деревянный вокзал, освещавшийся вместе с платформой тремя керосиновыми лампами на столбах, производил удручающее впечатление. Над привокзальной площадью, щедро окружённой многочисленными деревьями и кустарниками, тянуло сыростью из-за близости болот. Запустение и тишина. Создавалось неизгладимое ощущение, что жизнь из этих мест ушла давно и бесповоротно.

Отстучал прощальные дроби на стыках рельсов поезд, подмигнув раскачивающимися на ходу фонарями хвостового вагона, и над станционной платформой, нарушая тишину, только недовольный голос лёгкого ветерка ворчал на сошедших с состава пассажиров.

Разместившись на небольшой скамейке, стоявшей сбоку аллейки, ведущей в некое подобие сквера, товарищи тягостно молчали.

— Ну что же, — наконец, стряхнув с себя тревожное оцепенение, обратился к друзьям Южин, — давайте попробуем разобраться в сложившейся ситуации.

Получив в ответ молчаливое согласие, которое выразилось в кивке головой Бубнова и Фрунзеэ и разведённых в стороны руках Шилова, он продолжил:

— Драматизировать особо сложившееся положение не будем. Попытаемся спокойно, без нагнетания страстей, проанализировать имеющийся расклад. Какие могут быть умозаключения? По моему мнению, можно предположить, что в Москве, используя показания свидетелей после инцидента на вокзале, жандармы составили портретное описание Химика и Арсения...

— Какое описание, ты о чём говоришь? — вскинулся Бубнов. — Меня на вокзальной площади в пролётке пытались арестовать не по словесному портрету, а по конкретной карточке из моего дела. За мной от самого дома гнались целенаправленно. Меня знают как облупленного.