Я пришёл дать вам победу

Эпизод четырнадцатый. Год 1916.

Конец октября шестнадцатого года ощутимо дышал приближающейся революционной грозой. Её громовые раскаты уже были слышны явственно и недвусмысленно. Долетали они со всех фронтов империалистической войны, где бездарные царские генералы терпели одно поражение за другим. Да и в самом Петрограде всё настойчивее и упорнее распространялись слухи о готовящемся дворцовом перевороте. Крамольные мысли витали в стенах Государственной Думы, тревожили умы господ из военной среды.

Получив подтверждение из Архангельска о предотвращённой диверсии на борту сухогруза «Барон Дризен», столичные большевики убедились в правдивости «предсказаний» Василия. Нельзя сказать, что на него смотрели теперь как на пророка с открытыми ртами, но к выдаваемой им информации относились отныне с глубоким почтением.

— Товарищи, до начала революции осталось всего ничего. Я вас не пытаюсь убедить в этом, я это знаю наверняка. Произойдёт она в феврале. И если мы с вами ничего не предпримем, то бразды правления по её итогам, как и в моей истории, получит буржуазия. Но я считаю, что мы не имеем морального и человеческого права допустить подобного сейчас. Здесь. Это не наша революция! Наша - народная!

Очередной разговор Василий завёл с соратниками-большевиками после того, как случайно стал свидетелем обсуждения Павлова и Шляпникова о готовности и настрое боевых отрядов рабочих Выборгской стороны.

— Я постараюсь вам детально, по полочкам, разложить сложившуюся на сегодняшний день ситуацию: расклад сил, предпочтения народа по партиям и движениям. Очертить тот круг лиц, которые сейчас на коне и которым взахлёб рукоплещет пролетарий, но в действительности они являются страшнейшими скрытыми врагами простого народа страны. Укажу тех, от популистских речей которых общее дело пострадает неимоверно. Ответственно заявляю, не кривя душой, что вся эсеро-меньшевистская группировка думает только о своём личном благополучии, о властных должностях. С ними нельзя идти ни на какие совместные соглашения и компромиссы. Продадут и предадут. Нам не нужна некая революционная коалиция, которая будет заниматься не наведением порядка, а социальной демагогией. Все эти моменты я досконально проработаю и распишу. По персоналиям. Из тех, о ком знаю и вспомню, конечно. Впрочем, чего уж глаза закрывать, среди большевиков, к сожалению, приспособленцев и алчущих власти хватает...

И ещё... Для веских аргументов в переговорном процессе с фигурантами из различных эшелонов царской власти, внешними врагами, в ближайшей перспективе нам жизненно важно образовать своё, народное, правительство или, на худой конец, Временный комитет. Иметь, так сказать, полномочия. Этим предстоит заняться в первую очередь. Процесс, надо признать, не лёгкий, хлопотный, требующий максимальной отдачи и вдохновения. Чтобы мы, большевики, могли на официальном уровне представлять интересы всего народа страны, нам надо получить полномочия от нашего народа.

В горле запершило, и Шилов прокашлялся. Подумал было отхлебнуть из стакана чаю, но проглотил слюну и закончил:

— И такой момент, товарищи... Необходимо решить вопрос о доставке из ссылки в Петроград Иосифа Виссарионовича Джугашвили-Сталина.

Слова Василия были не из разряда известнейшего правила гуру мировой разведки Штирлица: «Запоминается последняя произнесённая фраза» и не менее знаменитого анекдота, в котором товарищ Сталин выносит два вопроса повестки дня: расстрел Бухарина и покраска Мавзолея в зелёный цвет. И на удивление соратников: «Почему в зелёный?» заявляет: «Так и знал, что по первому вопросу возражений не будет». Вопрос пребывания Иосифа Виссарионовича в Петрограде в настоящее время для Шилова был не праздным, а действительно требующим решения и воплощения.

— Это-то зачем? К чему нам этот грузин? Да ещё и срочно. Какая такая необходимость? Да и как же его доставишь? Он в Туруханском крае, — откликнулся на крайнее пожелание Василия Шляпников.

— А вот тут я как раз смогу выступить в ипостаси и тактика, и стратега, — улыбнулся Шилов. — Есть кое-какие идеи. Ну, а что касается ЭТОГО грузина, как его сейчас наименовали...

По реакции других соратников было не понятно, как они отреагировали на призыв организовать побег Сталина. Единственным, кто высказался в порыве, так и остался Шляпников. Остальные хранили гордое молчание и сохраняли непроницаемые маски на лицах.

— Вы знаете, друзья, открою я вам чуточку своих послезнаний. Думаю, что вам полезно их послушать. Поймите, что это официально установленные исторические факты. Проникнитесь.

В ссылке в Курейке сложилась такая ситуация, что поселенцы из числа интеллигентов, типа Свердлова, не могли нормально контактировать с местными крестьянами. Быдлом они были для этих интеллигентов, понимаешь ли. А вот Сталин, в отличие от них, напротив, жил с народом очень дружно. Люди, на свой страх и риск, прятали для него ружья в тайге, когда он хотел поохотиться, давали лодки. А ведь это всё могло быть чревато для них. Вплоть до тюрьмы. Но они шли на подобный риск ради Осипа. И вот именно там Иосиф Виссарионович по-настоящему узнал, что такое русский народ. Нет, не интеллигенция с рабочими из Питера или Москвы, а настоящий народ, глубинный. Узнал и полюбил на всю жизнь до такой степени, что сам себя стал чувствовать русским. Да-да. Не усмехайтесь... — заметив ухмылку на лице Бубнова, притушил её Шилов. — Именно так... Как-то его сын Василий — ему предстоит родиться в двадцать первом году — сказал своему приёмному брату Артёму: «А ты знаешь, мой папа раньше был грузином». Проникнитесь. Это говорит ребёнок. Папа БЫЛ грузином. Да и сам Сталин говорил: «Я русский человек грузинской национальности». Кстати о приёмном сыне... Это ребёнок Фёдора Сергеева — известного вам революционера «товарища Артёма», который в моём родном времени погиб, не удержавшись от участия в испытаниях технической новинки — железнодорожного аэровагона. Сейчас мы с вами имеем возможность этой смерти не допустить. Сталин взял к себе в семью годовалого мальчика. И, поверьте, это было не показушное действо, а осознанный, искренний поступок. Конечно, воспитанию Артёма сам Иосиф Виссарионович не мог уделить много времени, и все тяготы легли на плечи жены, но всё же... Согласитесь, что этот человечный порыв Сталина о многом говорит...

Присутствующие реально были приятно удивлены услышанной информацией. Переглядывались друг с другом, но не произнесли ни слова.

— Ну, это к слову о грузине... А мы же с вами давайте сейчас прикинем, какие губернии, области, округа могут делегировать полномочия предполагаемому правительству переходного периода. В моей истории в первых числах марта будет создано Временное правительство, к которому перейдёт вся власть в стране. Но по своему составу оно будет откровенно буржуазным. Тогда, в марте, Временное возглавит кадет князь Львов. А летом на должность заступит эсер Керенский. Между прочим, член Госдумы от Саратовской губернии, товарищ Южин. И в состав кабинета в основном войдут кадеты, эсеры и меньшевики. Мы не должны допустить повторения этих событий. Правительство должно быть нашим, народным, большевистским. Необходимо без обиняков сразу создать Советское правительство.

— Размах, однако, глобальный. Не потратим ли мы впустую только время? Сейчас бросим все силы на осуществление плана Василия, а ничего не получится? Может быть, стоит продолжать двигаться намеченным ранее путём? — задумчиво протянул Бубнов.

— Намеченным путём двигаться можно, — горестно вздохнув, допустил Шилов. — Только в итоге мы получим тот же результат, что и был в моей родной истории. Большевики будут задвинуты на задворки революционной борьбы вплоть до октября семнадцатого года. А править бал будут господа буржуи. Они заявят, что вопросы, поставленные революцией, будут решаться Учредительным собранием. Однако, опасаясь, что выборы завершатся победой левых, это правительство будет тянуть с его созывом. Кабинет этих господ считал, что революция является буржуазно-демократической, и потому будет выступать за передачу власти либеральной буржуазии. В июле большевики попытаются захватить власть. Но Временное правительство расстреляет демонстрацию... А потом запустит процесс репрессий против большевиков. И уже только после всего произошедшего большевики вознегодуют и наконец-то придут к осознанию, что засевших во Временном правительстве можно сковырнуть исключительно через вооружённое восстание. Вы подобного развития намерены дожидаться? Как говорится: на переправе коней не меняют, но стоило бы поменять кучера. [1].Такого правительства вы хотите? Тогда я умываю руки. Нам, выходит, не по пути. Моя душа может принять сугубо советское, народное государство.

Соратники думали недолго. Бубнов наконец выбрал линию поведения и заключил:

— Вот как скажет... Прямо, лучше бы молчал... Но молчать тебе нельзя... Нерадужную картину ты нарисовал, Василий Иванович. И, по сути, не оставляешь нам иного выхода, как согласиться с тобой и следовать по предложенному тобой пути. Вы согласны, друзья?

Шляпников, Южин с Бубновым и Фрунзеэ озадачились составлением списка подпольных комитетов партии в регионах страны, включая крупные города и малочисленные населённые пункты, от которых рассчитывали получить мандаты доверия.

Василий придирчиво анализировал свой подробный информационный обзор по известным ему личностям и их роли в свершении Февральской и Октябрьской революций, дальнейшей их деятельности в органах власти Советской России. Прикидывал возможных кандидатов в правительство. Так за бумагами просидели до вечера. У четвёрки в результате образовался внушительный перечень губерний, на Советы в которых товарищи могли опереться без каких-либо заморочек. У Шилова объём справки также вызывал чувства глубокого уважения за проделанную работу. Тем более учитывая тот факт, что он всё же один мучился, рожал.

Мария Георгиевна уже накрыла на стол и, переплетя руки на груди, оперевшись плечом на дверной косяк, с укоризной смотрела на Александра Гавриловича.

— Ну что же, — исполненный гордости за выполненную задачу, удовлетворённо потёр ладони Шляпников и блаженно потянулся. — Пора бы нам и перекусить, друзья.

— Вот это правильно! — воскликнула хозяйка и, энергично оттолкнувшись от косяка, легко порхнула между мужчинами и подскочила к столу. — Садитесь. Как говорится, что имеем... Больших разносолов не запасли. Особо побаловать вас нечем. Уж не обессудьте.

— Чай, не баре, — провещал Фрунзеэ и отправился мыть руки.

Ощущение блаженной сытости расслабляло. Василий осоловелыми глазами смотрел на соратников и отрешённо улыбался. Ему было хорошо, и ему нравилось находиться в обществе этих людей, у которых слова не расходились с делом, а сами дела они решали оперативно, без проволочек.

— Василий Иванович, нам тут секрет один шепнули на ушко, затребовав клятву, что выдают информацию без передачи кому-либо, — подошла к Шилову Мария Георгиевна, и Василий моментально подобрался.

— Да Вы так не напрягайтесь, Василий Иванович, — улыбнулась Павлова. — Узнали мы, что Вы недурственно музицируете и очень достойно поёте. Что голос у Вас прямо-таки обволакивающий, завораживающий. Может быть, исполните нам что-нибудь?

Шилов пронзил осуждающим взглядом Южина. Михаил Иванович, с плутовской улыбкой, поднял перед собой руки: «Виноват, не казни».

— Да что же Вам представить, Мария Георгиевна? Ума не приложу.

— Вы на гитаре можете?

Василий, пожав плечами, взял непродолжительную «рекламную паузу».

Мог ли играть на гитаре Чепаев, Шилов не знал. В училище, в казарме, в свободное перед отбоем время, Вадька Лебедь, не выказывая особого энтузиазма, из чувства приятельских отношений, пытался преподать Шилову уроки искусства музицирования на гитаре. Показывал ему аккорды, четырехпальцевые переборы на гитаре, гитарный бой, разницу звучания при использовании медиатора и без него. Но это было всё на уровне так называемых «трёх аккордов», который можно считать достаточным исключительно для аккомпанемента в кругу друзей. И да, это относительно качественная игра, которая может быть приятна на слух, но это даже нельзя назвать уровнем продвинутого гитариста.

— Откровенно говоря, давненько я не брал в руки инструмент. Даже и не знаю, вспомнят ли пальцы. Рискнём? — как бы обращаясь к окружающим, на самом же деле подбадривая себя любимого, спросил Василий.

— Обязательно рискнём, — откликнулась Мария Георгиевна и с ловкостью фокусника извлекла из-за спины и протянула шестиструнную гитару.

Пробежав пальцами по струнам, Шилов прислушался, подёргал каждую по отдельности, подкрутил колки и ещё раз провёл сверху вниз.

— Василий Иванович, спойте, пожалуйста, что-нибудь военное. Вы ведь, наверное, в окопах что-то пели?

Глаза у Василия вспыхнули праведным гневным огнем, но искры не получили пищи для возгорания и тут же угасли. Шилов вдруг отметил в голове, что гнев исходил уж точно не от него — попаданца Васи Шилова, а возродился он где-то внутри, в подсознании. Вероятно, выплеск происходил от Чепаева. И Василий безоговорочно поддержал внутренне этот взрыв раздражения. О том, от кого пошли в дальнейшем слова, Василий уже не задумывался.

— Вы простите меня, солдафона, Мария Георгиевна, но в окопах мы больше думали о жратве и женщинах. Думали, как бы выжить. О доме думали. Не о России. А именно о своём отчем доме... О мамке думали. Не пелось как-то.

«Какой солдафон? Ты чего несёшь? Все присутствующие здесь знают, что после вселения сознания потомка Чепаев на фронте не был, и у нового обладателя тела фельдфебеля не было возможности испытать прелесть боевых баталий».

Это же заметил и Фрунзеэ.

— А ты сейчас от чьего имени высказался?

— Не суть... Знаете... — Шилов на мгновение замолчал.

— Я, пожалуй, попробую исполнить одну вещь на военную тематику. Заранее прошу, товарищи слушатели, строго не судить.

Мелодия песни в голове звучала ясно, и Василий понимал, что голосом сфальшивить он не сможет, а вот как быть с игрой? А-а, понеслась.

Здесь птицы не поют,

Деревья не растут.

И только мы к плечу плечо

Врастаем в землю тут.

Горит и кружится планета,

Над нашей Родиною дым.

И значит, нам нужна одна победа,

Одна на всех. Мы за ценой не постоим!

Одна на всех. Мы за ценой не постоим!

Нас ждёт огонь смертельный,

И всё ж бессилен он.

Сомненья прочь:

Уходит в бой

Отдельный

Геройский наш бессмертный батальон.

Геройский наш бессмертный батальон.

Шилов поблагодарил свою феноменальную память, которая услужливо подкинула название города, где проходила битва русской армии.

От Кромска и Орла

Война нас довела

До самых вражеских ворот.

Такие брат дела...

Когда-нибудь мы вспомним это

И не поверится самим,

А нынче нам нужна одна победа,

Одна на всех. Мы за ценой не постоим!

Нас ждёт огонь смертельный,

И всё ж бессилен он.

Сомненья прочь:

Уходит в бой

Отдельный

Геройский наш бессмертный батальон.

Геройский наш бессмертный батальон.

На первых же, ещё неуверенных, пробных аккордах лица у товарищей подтянулись, взгляды налились проникновенностью и соучастием. Они сопереживали каждому слову, каждому удару пальцев Василия по струнам гитары. Пальцы Шилова почувствовали уверенность и уже летали, как у профессионала. Он понял, что гитару он знает неплохо. Он умеет.

Песня закончилась, но в квартире стояла почтительно-выжидательная тишина, только слышно было, как из крана на кухне ритмично долбят капли по раковине.

— Василий... Ты... Я... Вот... — выдохнул Южин и, подскочив к Шилову, крепко обнял его и стиснул в объятиях.

Мария Георгиевна, не таясь, смахивала полотенцем слёзы.

— А что это за сражения под Кромском и Орлом? Что-то я, вероятно, упустил. Не помню о таких, — мучительно терзая память, спросил Бубнов.

«Упс! А это уже залёт, товарищ потомок. Хоть и переделал ты на ходу слова, но вот в отношении городов ты прокололся.»

— Кхм! Эта песня вообще о другой войне. И Кромска в ней нет. Есть Курск. Под ним была грандиозная битва. И батальон в песне — десантный. А Кромск... Возможно, что в результате нашей с вами работы и Кромска не будет в девятнадцатом. Извините. Спел и не подумал.

— Нет, вы посмотрите на него! Он ещё и извиняется! Друзья! — воскликнул Фрунзеэ. — Песня-то мощная. Душу дерёт. Она должна звучать... А города... В России много городов, на которые враг свою пасть раззявил.

-----------------------------------------------------------------------------

[1] Вирши Леонида Шебаршина.

Эпизод пятнадцатый. Год 1916.

За последние дни поток посетителей штаб-квартиры Павлова резко возрос. И это вряд ли могло остаться не заметным службам охранки. Вопрос о конспирации и вероятности провала явки встал остро. Василий, посоветовавшись с Южиным и Бубновым, предложил Шляпникову найти где-нибудь на окраине завалящий домишко, в который должны были перебраться только они и куда приходить будут лишь те, кто посвящён в тайну Шилова.

Дом помог подыскать проверенный годами бескомпромиссной борьбы с режимом, прошедший не одну ссылку, рабочий Выборгской стороны. Знал об этом доме только он, причём дом этот был не завалящий, а вполне себе пристойный.

Выбор соратники одобрили единогласно. Район, так называемой Спасской мызы, вообще считался дачной местностью. Большая Кушелёвка, одной стороной примыкавшая к Беклешевскому саду, а другой — к сосновому лесу, имела дачи разного состояния и ухоженности. Большие и маленькие. Добротные и уже обветшавшие.

Дворик у предложенного рабочим дома был ухожен. Во всём чувствовалась заботливая женская рука. Дом состоял из двух частей — жилой и парадной. В парадной находилась вместительная гостиная и просторная столовая комната. Правда, внешне дому, уже слегка просевшему в землю, устало привалившемуся плечом-стеной к иссохшей искривившейся берёзе, конечно же, требовалось мужское внимание. Однако крыша покрыта крашеными оцинкованными железными листами, веранда пахнет краской. Завядшие цветы — многолетники, стоявшие ровными рядами по обе стороны посыпанной песком с ракушечником ровной дорожки, ведущей от калитки до веранды дома, явственно кричали, что летом они своими головами приветливо кланяются каждому входящему. По обеим сторонам от калитки росли мелколистные липы, которые заботливой рукой были сформированы в своеобразную арку. Вдоль всего забора, образуя живую изгородь, высились акации. Почти со всех сторон дом был скрыт от постороннего глаза.

К удивлению Василия и его товарищей, отхожее место находилось не на улице, а в дальнем углу строения и снаружи было огорожено двухслойной стенкой, чтобы дурной запах не витал по округе. «Ароматы» улетали через высокую трубу, вроде дымовой, но с навесом — зонтиком.

Хозяйка, Евдокия Николаевна, оказалась миловидной женщиной лет тридцати пяти. Дом достался её мужу, старшему унтер-офицеру полковой пулемётной команды, в виде наследства от тётушки, которая постоянно проживала, а затем и преставилась во Франции и за своим имуществом в России не следила. Супруга Евдокии Николаевны год назад забрало пламя империалистической войны, и с тех пор Евдокия Николаевна проживала одна. Детей они нажить не успели. Точнее сказать, один ребёнок у них родился, но мальчик не прожил и одного года, заболел, до доктора «достучаться» не смогли, ему было недосуг, и ребёнок умер.

Василий уже почти неделю находился в Петрограде. «Сосед» по разуму упорно молчал и не изъявлял желания выходить на контакт. Соратники трудились в поте лица над поставленными задачами.

Шилов решил, что пора бы посетить медицинскую академию, в которую по сопроводительным документам он и был направлен из Аткарска. Срок, указанный в предписании, подходил. Известив об этом своих товарищей, Василий отправился на Нижегородскую.

С профессором он столкнулся буквально нос к носу сразу, как только вошёл в здание. Николай Николаевич как раз распрощался с кем-то, такого же профессорского вида, и повернулся в сторону выхода.

— Николай Николаевич, — улыбнулся Шилов, — здравствуйте, профессор.

Петров подслеповато прищурился, присматриваясь к Василию, и, достав из кармана пенсне, водрузил его на нос и ещё раз внимательно всмотрелся в Шилова.

— Постойте, постойте... — ухватив Шилова за рукав шинели, произнёс Николай Николаевич, — Херсон... Лазарет... Шрапнельное ранение бедра... Внезапно воскресший... Ч..чу-че..

— Чепаев, — помог Василий.

— Верно... Чепаев... Василий Иванович... Да-да, именно, что Чепаев. Ох ты, Господи, это же Вы и нужны... Что же Вы, голубчик, Вас уже разыскивают, а Вы не показываетесь?

Шилов непроизвольно напрягся. Не настолько уж он и подзадержался с визитом в Академию, чтобы его начали разыскивать. Мало ли как у него дорога сложилась. Да и время у него ещё оставалось. Не нарушил.

— Из Вашего полка нам телеграфировали, а из штаба начальника гарнизона Петрограда господина Хабалова звонили... Да-с, милейший. Солдатский Егорий Вас нашёл. К награждению Вас ждут. Постойте... А Вы по какой надобности к нам-то попали? Впрочем, о чём это я? Ведь неспроста о Вас у нас интересовались. Стряслось что? Рана беспокоит?

Напряжение спало моментально, и расслабленность окутала Василия. Он достал из кармана Предписание и протянул его Петрову. Николай Николаевич быстро пробежал по тексту глазами и впился взглядом в Шилова, требуя пояснений.

— Вы знаете, профессор, немного ощущаю какой-то дискомфорт. Хотел пробежками заняться, физическую форму поддерживать, а тяжеловато. Нудеть начинает. Тянет так, будто жилами стягивает в один узел.

Петров впился пальцами в запястье Шилова и потянул его по коридору в сторону сестринской. Осмотром ран профессор остался доволен.

— Вот что, голубчик... Я считаю, что процесс заживления у Вас просто феноменальный. Вас на симпозиумах показывать надо, батенька, как чудеса хирургического мастерства профессора Петрова. Да-с! Это просто не поддаётся элементарной логике... Прошло всего ничего времени, а у Вас такой прогресс регенерации кожных тканей. Так что, свои слова о невозможности Ваших марафонских забегов беру назад, и будем надеяться, что в ближайшее время Вас можно будет отправлять на соревнования по бегу. Будете выступать за честь полка. Хе-хе.

— Ниночка, — обратился он к женщине, которая находилась в комнате и была без медицинского одеяния.