Я пришёл дать вам победу
- -
- 100%
- +
— Ты прав, тебя и Арсения не требовалось идентифицировать. Я как-то не подумал, — согласился с доводами Андрея Сергеевича Южин.
— Вполне возможно, что и моя персона вызвала у охранки интерес, — продолжил рассуждения Михаил Иванович. — От Николаевского вокзала отправлялся по времени только наш состав, на котором мы все могли уехать. Ведь неспроста же Михаил и Андрей Сергеевич направлялись на пролётке именно к этому, а ни к какому другому вокзалу. Жандармы просчитывать и анализировать умеют. Потому из Москвы и сообщили в Петроградскую охранку, что именно данным поездом вероятно прибытие неблагонадёжных граждан. Фото каждого из нас в делах имеются. Задержать скопом троих революционеров-большевиков, причём не рядовых членов, а не самых последних в партийной структуре — это ли не большой успех? Ерофеич, пусть ему не икается, отвёл от нас эту неприятность. Согласны? Ну, с этим вроде бы определились. Теперь у нас вырисовывается новая проблема. Как добраться до Петрограда? Ожидать следующий поезд? А где уверенность, что жандармы не подумают аналогично, что мы поедем следующим составом, и не будут его встречать?
Бубнов отломил нависшую над его головой веточку акации и принялся что-то выводить кончиком на земле.
— А с чего ты взял, что охранка знает и о тебе? Каким образом жандармы могут связать наше появление на вокзале с тобой? Мало ли по каким надобностям мы с Михаилом на него приехали... Может, действительно надумали махнуть в столицу. Но о тебе, о твоём присутствии на вокзале в это время не знал никто... Ты-то как раз под раздачу мог бы попасть чисто случайно, когда жандармы в Петрограде проводили бы проверку документов. А до этого момента они бы и не знали о твоём нахождении в поезде.
— Вот умеешь ты настроение испортить, зануда... — с нарочитым возмущением произнёс Южин. — Мне так хотелось примазаться к вашей известности, не отделять себя от таких героических мужчин, и вот на тебе: «Тебя там знать никто не знает». Обидно прозвучало, товарищ Химик.
Настроение немного сменило градус с пасмурного на сумеречный. Эмоциональное состояние, находившееся изначально при выходе из поезда у всех в стадии отчаяния, претерпело очередной этап перемен, и появились зачатки обоснованного оптимизма.
— Давайте голову ломать, как нам в столицу добираться, господа зануда и надувший губки, — растоптав папиросу, окинул округу взглядом Фрунзеэ.
На площади, под разросшейся рябиной, разместил свою бричку извозчик. На козлах клевал носом помятый или побитый жизнью казак. Это, вероятно, был один из обедневших казаков, который занялся совершенно неказачьим видом деятельности. Василий поправил ремень на шинели и мотнул головой в сторону возницы:
— Схожу-ка я, поговорю с ним. Чем чёрт не шутит. Может, что и выгорит.
Приближение Шилова извозчик отметил краем глаза. Когда Василий подошёл к бричке, казак сдвинул на затылок головной убор и впился цепким взглядом в глаза фельдфебеля.
— Здорово ночевал, казак! — поприветствовал седока Василий, приподнимая фуражку.
— Слава Богу, — не сразу, процарапав изучающим взглядом Шилова, через паузу протянул кучер.
— Как здоровье, семья, как дела по хозяйству? — Василий облокотился на край козлов.
— Слава Богу, пан вахмистр, — всё ещё с настороженностью ответил казак.
— Как прозываешься? — как можно беззаботнее, открыто продолжал Шилов.
— Моргун.
— А я — Чепай. Работёнки-то, как я вижу, тута не густо? Подремамши трохи?
— Та ишшо ба чутка полежаши, токмо ить зрю, нужа[1]табе, пан вахмистр, до мене привела, — расслабляясь, ответил извозчик.
— Ты уж извиняй, казак. Зрю я, из дончаков ты. А я сам из яицких. Многое можем не понять друг у дружки. Давай уж по-рассейски погутарим?
Казак молча кивнул в знак согласия.
— До города желаем добраться. Поезд, сам понимаешь, не скоро будет.
— Так он вот тока ушёл... Чево ж на ём не уехамши? — развернулся на козлах возница.
Шилов замялся, и это не ускользнуло от внимания казака. Он ухмыльнулся в усы. Какое-то понимание момента пришло к нему.
— До городу... Эва сказанул... Дотуль вёрст полста с гаком. И местов в бричке не достаёт на всех.
Василий придвинулся поближе и заговорщически зашептал:
— А ты померкуй, [2]может, фаэтон какой в посёлке есть? И с ним сговориться на извоз можно? А я тебя отблагодарю за свод.
Моргун почесал затылок.
— Калгата [3] энто... Нехай... Доброличный [4]ты человек, пан вахмистр, а не хлюст, смекаю я. Подсоблю. В вокзалу висит иконка с канделью [5] и стоит кружка для монеток. Опустите туда малую толику деньгов. Есть окол, [6]с версту, в Погорелушке, у батюшки тутошнего фаэтон... Каменный храм у нас строют Юсуповские. Дык ентот батюшка, бают... Дюжа на алтынники падкий. Известите яво, чито в кружку жертвовали, а ишшо и за кипаж дадите. Тю-ю! Можа и сгусторитесь [7]на антирес. Бижи, шумни сугласников [8]своих.
Надо отметить, что застраивающийся в сосновом лесу на бывших землях князей Юсуповых посёлок больше напоминал своими размерами среднюю деревушку с числом жителей душ в двести. Погорелушка практически срослась с посёлком.
Получив свою монетку за доставку, казак укатил по узкой улице, а Шилов с соратниками прошёл во двор поповского дома. Дом священнослужителя выделялся своей добротностью и практичностью. Двор был огорожен основательным забором с внушительными воротами.
На аренду фаэтона с возницей поп согласился сразу и, не допуская даже малейшего торга, объявил сумму. Переглянувшись с товарищами, прикинув свои финансовые запасы, Южин согласно ударил по рукам. Как один из вариантов предлагался маршрут до Лобаново, а оттуда по Неве пароходом до Петрограда. Обсудив данное предложение, решили от него отказаться. Подгадывать время в дороге под расписание пароходства сочли неприемлемым. Остановились на изначальном выборе: проезд от Погорелушки до самой столицы...
Эх ты, русская дорога, прощевай моя душа!
Просто загляденье. Вот так вот смотришь, смотришь... Ну, в смысле — всматриваешься вперёд, стремясь поймать момент, когда колесо влетит в очередную колдобину, и успеть сгруппироваться, чтобы не выпорхнуть бескрылой птицей из фаэтона в свободный полёт. Не дорога, а пробитое сквозь леса, поля и лощины направление движения. Рытвины, ухабы, выбоины... ямины. Фаэтон идёт вразвалку. Слышно, как от души матерится возница. Кучер служителя церкви, а заворачивает такие коленца, что душа у пассажиров радуется.
Не доезжая пару-тройку километров до Лобаново, мужчина разродился такой тирадой, что Василий даже привстал и подался вперёд, надеясь увидеть причину столь изысканного творчества матерного слова. Экипаж резко остановился.
— Что-то случилось? — спросил Шилов.
— А-а, — отмахнулся кучер. — Ободовый ремень шлеи порвался. Взбрыкивает лошадь.
— И что же делать? — озадачился Василий, поглядывая на товарищей. — Это очень серьёзно или как?
— Сейчас изладим. Не переживайте.
Возница откинул своё сиденье, в нише которого он устроил что-то наподобие багажного отделения. Поковырявшись во внутренностях, кучер извлёк на поверхность гармонь, а потом моток конопляной верёвки. Пока возница мастерил шлею, Василий изучал гармонь.
— Вы позволите инструментом воспользоваться?
— А что, имеете способности? — оторвался от занятия кучер.
— Ну... — развёл руками Шилов. — Давно в руки не брал. Уж и не знаю, слажу или нет.
«Какой нахрен музыкант? Я «до» от «ми» не отличу. Или это твои фокусы, Чепай? Во что ты меня пихаешь?»
Шилов осторожно потянул меха, и пальцы вдруг сами уверенно побежали по кнопкам.
«Ёшки-матрёшки, да я гений. А если что-то по памяти подобрать из моих времён? Ты как, Чепай, подсобишь?»
В ответ, конечно же, хрустальная тишина, но руки смело растянули меха гармони.
Я ходил по белу свету,
Знался с умными людьми.
Счастье есть — и счастья нету,
Есть любовь — и нет любви.
Уж я к ней и так и этак,
Со словами и без слов.
Обломал немало веток,
Наломал немало дров.
— Васи-илий Иваныч, — на проигрыше по окончании песни воскликнул Южин, — да ты виртуоз. Какая песня... И голос у тебя довольно приятный. Притягивающий. Честное слово, хочется слушать и слушать. Ты не подумай чего, я не лукавлю. От чистого сердца. Подтвердите, друзья?
А голос-то и вправду хорош, что уж тут стесняться. Василию и самому он понравился. Эдакий бархатный баритон, обладающий очень глубоким, насыщенным, густым звучанием. Скажем так, не вылитый Муслим Магомаев, но-о... где-то рядом. Всего-то с полкэмэ разница. Во всяком случае, не хуже, чем Кузьмин.
Бубнов с Фрунзеэ согласно закивали, с восхищением глядя на Шилова.
— Это чей же репертуар? — спросил Бубнов. — Необычное звучание, надо сказать. Стихи Есенина?
Шилов засмущался. И на кой ляд, спрашивается, вылез с этими переборами гармони и запевами своими? Как выкручиваться?
— Увы и ах. Это не Есенин. И не Цветаева с Ахматовой. И не моё. Это из моего времени. Фильм у нас есть замечательный. «Белые росы» называется. Вот песня оттуда. Так что авторство себе я приписать не могу. Совесть не позволит.
— Ты особо-то не совестись, Василий Иванович, — разорвал повисшую напряжённую тишину Южин.
— Чего грызть себя? Это же не кабацкие завывания. Это... Я так полагаю, что песен, подобных этой, у тебя порядочно наберётся? Вот и ответь мне, потомок ты наш даровитый, почему же наши граждане не достойны слышать эти произведения, не просвещаться?.. Вот что, товарищи, надо обдумать этот момент по нашему скромняге основательно. Разумеется, и с другими соратниками обсудить следует. Из тех, кто входит в число допущенных до тайны Василия Ивановича, — рубанул Михаил Иванович.
— Моё личное мнение: авторам из будущего не на что будет обижаться, так как это всё прозвучит уже здесь и сейчас. Задолго до их рождения. Написать данные произведения, которые ты исполнишь, а я категорически настаиваю, чтобы ты их исполнял и как можно больше, у них уже не сложится. На их долю останется только возможность восхищаться творениями Василия Чепаева и гордиться тем, какие выдающиеся у них предки. Ну и написать что-то иное. Не менее восхитительное и гениальное, — резюмировал Южин.
— Талант у тебя, паря, — подошёл к козлам возница. — Это Ятебе говорю. А я кой-чего в этом кумекаю. Поверь уж.
Василий, потупившись, застегнул меха, с любовью провёл ладонью по гармони и протянул её хозяину.
— Ну да, ну да. Как говорится: «Мы, русские, очень талантливы... Особенно евреи».
Товарищи дружно захохотали.
— Ну, ты, паря, не еврей, да и мы не монголо-татары... Трогаем, с Богом.
К чему были эти монголо-татары в устах кучера, Шилов не понял, да и, откровенно говоря, ему было как-то без разницы. Сказал и сказал.
К вечеру второго дня пути Андриян Мефодьевич, как представился возница, высадил своих пассажиров на углу Торжковской улицы и Языкова переулка. Путешественники в целях конспирации не стали подъезжать прямо к необходимому адресу. И пусть Мефодьевич, вроде как, мужик правильный, не из болтливых, но, как говорится, опять-таки, бережёного Бог бережёт. Совсем недалеко, в доме тридцать пять по улице Сердобольской, находилась «штаб-квартира» Бюро ЦэКа, в которой товарищи рассчитывали найти Шляпникова. Уже получив личную благодарность в три рубля, поручкавшись со всеми на прощание, кучер окликнул Василия:
— Погодь, служивый.
Шилов остановился. Андриян Мефодьевич решительным шагом подошёл к нему и пихнул в грудь гармонь.
— Владей. В твоих руках она чувствует хозяина. И не спорь! От души, паря.
И, не дожидаясь возможных возражений и отнекиваний, решительно пошагал к своему экипажу.
-------------------------------------------------------------------
[1]Нужа - нужда
[2] Померкуй»может означать «подумай, порассуждай».
[3] Калгата, калгатня – беспокойство, забота, хлопотливая суета
[4] Доброличный человек – человек с приятным и красивым лицом
[5] «Кандель» — термин в казачьем диалекте, который означает «лампада».
[6] «Окол» в казачьем разговорнике означает «рядом».
[7]Сгуторитесь - договоритесь
[8] Сугласники - единомышленники
------------------------------------------------------------------------
Эпизод двенадцатый. Год 1916.
Дверь в квартиру открыла Мария Георгиевна.
Вопросом, откуда Бубнову был известен явочный пароль, товарищи не задавались. Главное было то, что он оказался действующим, и гостей впустили без лишних слов и формальностей. Хозяин, Дмитрий Александрович Павлов, отсутствовал. Именно с Шляпниковым он в настоящее время находился около Таврического дворца, наблюдая за зданием Государственной Думы. В штаб-квартире они появились примерно через час после прибытия иногородних товарищей. Хозяйка уже успела угостить посетителей чаем. Бубнов, с позволения жены Павлова, позвонил кому-то из приближённых знакомых супруги самого Андрея Сергеевича, чтобы её навестили, успокоили и клятвенно заверили, что с ним всё хорошо и что он вынужден был без предупреждения покинуть город. В ближайшем будущем, с оказией, он переправит ей подробное сообщение о своём путешествии.
— Принимай гостей московских и не только, Александр Гаврилович, — широко раскинув руки для объятий, озаряя сумрачную прихожую душевной улыбкой, двинулся к Шляпникову Бубнов.
— Какими судьбами, Андрей Сергеевич? — выказывая искреннюю радость, с вплетающимся удивлением, похлопал москвича по спине Шляпников.
— Да вот, так случилось. По воле рока, так сказать.
— Ну, сейчас расскажешь за рюмочкой клюковки, а пока что — знакомь меня с теми, кому я не представлен.
Бубнов повернулся к своим единомышленникам, на мгновение задумался и взял под руку Александра Гавриловича.
— Понимаешь, тут какое дело: мы собирались прогуляться немного. Может быть, ты составишь нам компанию? На улице и познакомимся.
Шляпников окинул прибывших понимающим, с одной стороны, и недоумевающим — с другой взглядом (у нас что, есть недоверие к кому-то из присутствующих?), но возражать не стал.
Подышать свежим воздухом пошли втроём, чтобы не привлекать к себе особого внимания нежелательных глаз.
Пройдя на набережную Чёрной речки, Бубнов не стал разводить вступительные политесы, а кратко обрисовал ситуацию с Василием.
— Надеюсь, мне ты веришь и не сочтёшь за умалишённого. Василием Ивановичем составлен список тех товарищей, которым можно доверить информацию о нём. Ты в этот список входишь. Сам понимаешь, насколько она взрывоопасна, и предупреждать тебя о том, что она не должна выйти за пределы круга доверенных, считаю, не имеет смысла.
Шляпников с нескрываемым интересом рассматривал Шилова.
— Да уж... Ну и как тут, скажите, Бога не помянуть?.. Чудны дела Твои, Господи... Уму непостижимо... Потомок из далёких времён... — бормотал, углубившись в раздумья, Шляпников.
— Подробно обо всём поговорим немного позже, а сейчас надо срочно решить один животрепещущий вопрос, — вырвал товарища из омута погружённости в свои мысли Бубнов. — У тебя с Архангельском связь имеется, и если «да», то как быстро можешь связаться?
— Связь есть, — возвращаясь в действительность, подтвердил Шляпников. — С Петровым, Александром Карповичем. Собственно, на данный момент он и является там наиболее серьёзной фигурой. Есть и из молодых активистов кое-кто, конечно, Яков Тимме, например, но важные вопросы решать лучше с Петровым. В чём проблема?
В беседу вступил Василий и подробно обрисовал ситуацию, которая может возникнуть двадцать шестого октября в порту Бакарица.
Эпизод тринадцатый. Год 1916.
Наблюдение за портовым районом Бакарица, обнесённым забором с тремя охраняемыми воротами: для рабочих, для нижних чинов и для пропуска железнодорожных составов, было организовано большевистским комитетом в тот же день, как только поступила информация из Петрограда. Местами новый забор ещё не был окончательно закончен. Часовые размещались на таком расстоянии, что даже не имели шанса видеть друг друга. В принципе, если поставить перед собой задачу незаметно проникнуть на территорию порта в район перегрузки, такая возможность имелась. Параллельно с наблюдением прорабатывали способ выстраивания тесного контакта с начальником жандармского пункта Спицыным.
— Слушай, Аристархович, — обратился к Прокушеву Анисимов. — Я что отметил, забор забором: а ведь и трапы при разгрузке не охраняются.
— Я на это тоже обратил внимание, — отозвался старший товарищ.
Анисимов встрепенулся, толкнул Прокушева в плечо:
— О, смотри-смотри, командировочные инженерА к посту подходят. Вчера приехали. Видел я, как они в гостиный двор заселялись.
Инженеры, облачённые в пальто чёрного сукна покроя офицеров флота, подошли к охраннику, который, даже не потребовав у них пропуска, невзирая на то, что люди незнакомые на лицо, пропустил их на территорию.
— И что это было? — изумлённо посмотрел на своего руководителя Даниил. — Что, так можно было? Даже в физиономии ихние не заглянул... Зашибись, охранник.
— Ты разве не заметил, что у одного из них три звезды? Старший техник... У остальных по две звезды. Младшие техники... Видимо, служивый на клапаны со звёздами на воротниках посмотрел и махнул рукой. Связываться с ними - себе дороже. Но в чём ты прав, так это в том, что несение службы из рук вон, халатное... Хотя... Ты знаешь, нам это как раз может сыграть на руку. Вот что, сформировалась у меня идейка. Снимаемся отсюда. Пошли к Петрову...
Ночь выдалась пасмурной, а к рассвету по всей округе сплошной пеленой стелился промозглый мутный туман. Он окутывал каждую ложбинку, каждый кустик, каждый портовый закуток. Казалось, что никакой ветер, никакое солнце не смогут его пробить и развеять. Однако часам к десяти туман заколыхался и стремительно опал, обратившись в сероватую дымку. Сразу же исчезло ощущение сырости в воздухе. Остатки клочьев разметало по прибрежным волнам и верхушкам разлапистых сосен.
Дмитрий Прокушев, обряженный в пальто инженера Морской строительной части, подошёл к воротам для нижних чинов и, не утруждая себя предъявлением пропуска, небрежно обратился к откровенно скучающему часовому:
— Ну как, служивый, материал-то для забора весь доставили?
Охранник вытянулся во фрунт.
— Не могу знать, Вашбродь. Возили вчерась. А сколь его надобно, о том мне не ведомо. Может, и весь доставили, а может, и нет.
Прокушев отмахнулся небрежно и прошёл на территорию порта.
Сердюк, имея на руках безымянную бляху для прохода на территорию порта, попал в район швартовки пароходов через ворота для рабочих.
Ивана Сердюка нельзя было даже с натяжкой назвать активным большевиком. Собственно, он и большевиком не был. Так, привлекался изредка комитетом для подсобных дел. Действовал он у подпольщиков в качестве устрашающего аргумента, демонстрации силы, так как был он могуч. Просто огромен. Широк в плечах, крепкий телом. В сравнении с ним портовые грузчики, измождённые от непосильной работы, с хроническим недосыпанием и недоеданием, казались рано повзрослевшими детьми. Заметный шрам на лице, полученный им от удара казачьей нагайки при стычке в девятьсот пятом году, придавал ему выражение свирепости.
Побродив по дощатому настилу причала порознь, через двадцать минут Иван с Дмитрием сошлись у забортного трапа «Дризена», который как раз сегодня ошвартовался с рейда и открыл люки для выгрузки. Рядом с русским транспортом разгружался английский «Эрль-оф-Форфар». Суетившиеся на палубе англичанина моряки, заметив богатырскую фигуру Сердюка, начали тыкать в его сторону пальцами и что-то возбуждённо загыркали. Иван оскалился в натянутой улыбке и приветливо махнул англичанам рукой:
— Пшёл на буй, коман грёбаный.
— Прюйвэ-эт! Старастуй! Патупна! Ого! — радостно загалдели британцы, заметив, что на них обратили внимание.
Иван покачал головой:
— Какой я вам к шутам Поддубный? Ну тупы-ы-е! Их нахер посылаешь, а они чуть в штаны от восторга не ссут... Упаси Бог с такими в одном окопе. На буй! На буй! Иди-и на буй!
— Йес! Йес!
Разгрузка «Дризена» шла полным ходом одновременно из всех четырёх трюмов. Пропустив грузчика, согнувшегося под тяжестью ящика с детонаторными трубками для артиллерийских снарядов, Прокушев с Сердюком поднялись на борт. Как они и предполагали, никто их не окликнул и не остановил. Часовых у трюмов не наблюдалось. Лишь таможенный досмотрщик кинул на них ленивый взгляд и отвернулся. Оглядевшись по сторонам, Сердюк подошёл к одному из моряков.
— Привет, братишка. Не подскажешь, где я боцмана могу найти?
— Да бис его знает, — с уважением к объёмам Ивана, оглядывая его с ног до головы, ответил моряк.
— Где-то тут, на судне. Глянь в форпике. Он туды уже раз пять нырял. А можа в третьем люке. Слыхал я, што яму старпом наказывал показать рабочим, як стропы накладывать.
— Извини, братишка, я сухопутный. Названиев морских не знаю. Форпик — это?..
— В носу первый отсек, — с долей презрения к сухопутной крысе процедил сквозь зубы моряк.
— А третий люк, вона, трюм — там.
На удачу Дмитрия и Сердюка до форпика им добираться не пришлось. Ещё на подходе к носовому отсеку они услышали отчётливые звуки явно сдвигаемых ящиков. Исходя из слов моряка, выходило, что, кроме боцмана, здесь быть никого не должно. Пространство трюма загромождали высокие штабеля ящиков со снарядами, ряды бочек с порохом и пикриновой кислотой. Ни рабочих, ни пожарного поста рядом не было. Боцман в помещении находился один и орудовал, находясь спиной к входу. Увлечённый своим делом, он не слышал приближения мужчин. Аккуратно, стараясь избежать шума, прикрыв грузовой люк, товарищи встали рядом с Полько. Боцман на мгновенье замер, отметив, что изменилось количество света в трюме, но потом, вероятно, решив, что на улице захмарило, продолжил своё занятие.
— Пал Василич, — окликнул боцмана Прокушев.
— Ась, — вскинулся Полько и резко обернулся, при этом приседая, будто старался прикрыться от удара.
Надо отдать ему должное, самообладания он не потерял, и страх, мелькнувший было в глазах, тут же потух.
— Кто такие? Чего надо? Кто на судно допустил?
— Да ты, Павлуша, на горло-то не бери, — придавил своей ручищей плечо боцмана Сердюк, принуждая того опуститься на один из ящиков.
— Всё одно никто тебя не услышит. А ежели чего — и он сунул под нос кулачище. — Чуешь, чем пахнет?
Полько сник. Он усиленно пытался вспомнить, где и чем мог кому-то насолить. Выходило, что явных недоброжелателей он не имел.
— Ну, сам покажешь или нам тут всё ворочать?
— Чего показать-то? — невинными глазами посмотрел на Ивана боцман. Он действительно не понимал, чего же от него хотят этот медведь и второй, с противной ухмылкой. — И прекратите сейчас же меня стращать!
— Ты дурака-то из себя не корчи, Полько. Адская машина где? Где подрывное устройство? Или чего тут у тебя замастрячено? Чем взрывать удумал? Кажи давай, сучий потрох!
Внезапно до боцмана дошло, что стоявшие перед ним люди знают всё о его намерениях. Вот оно. Это пришли спросить не за какой-то карточный долг или за амуры с чьей-то женой. Пришли именно из-за того, чего он, собственно, и опасался и подспудно ждал. Страх разоблачения, предчувствие неизбежной ответственности за предательство согнули молодого человека пополам. Он упал на колени, обхватил руками ноги Сердюка и, подскуливая, заблажил:
— Заставили... Угрожали... Жизни лишить стращались.
— Об этом опосля, — прервал стенания боцмана Иван. — Показывай быстро. И не вздумай чего учудить.
Полько молча указал рукой в сторону стоявших по левому борту бочек. Прокушев протиснулся между штабелями и присел у бочки с тротилом. В зазоре между двумя бочками размещался свёрток, поверх которого лежал моток бикфордова шнура. Дмитрий вытащил взрывчатку и подошёл к боцману.
— Одна пороховая бомба? Или ещё есть?
— Одна.
Прокушев сдёрнул с ящика мешковину и завернул в неё взрывное устройство. Кивнул Сердюку. Иван без замаха хряпнул Полько кулаком по затылку. Боцман обмяк. Дмитрий с Сердюком подхватили его под руки. Впрочем, помощи Прокушева в этом и не требовалось. Он положился на могучую силу Ивана. Богатырь закинул одну руку Полько себе на шею и, без видимых усилий, потащил на палубу.
— Браток, — крикнул он моряку, у которого узнавал, где найти боцмана, — разгони народ с трапа. Дай дорогу. Василичу поплохело. До лазарета доставлю его.
Наглость — второе счастье для тех, у кого нет первого. Наглые люди — это люди, думающие только о себе, идущие напролом, невзирая ни на что. Как правило, таких людей не любят, а значит, обычного, человеческого счастья они не знают. Но наглость Сердюка работала на благо. Поэтому никаких угрызений совести он не испытывал. Он тащил боцмана, не скрываясь. В наглую же добрался до телеги, стоявшей у склада, и положил в неё Полько. Мужичок, поправлявший сбрую, от удивления открыл рот.