Fashion - триллер о мести

Швейный цех колонии 17 располагался в отдельном крыле производственного корпуса. Попасть туда можно было через длинный коридор, охраняемый двумя постами. Для арестанток работа в цеху считалась привилегией — здесь было теплее, чем в остальных помещениях, и не так воняло карболкой. Но главное — работа в цеху давала шанс на досрочное освобождение. Система, придуманная Мироновой, была простой и жестокой одновременно.

Цех представлял собой просторное помещение с высокими потолками и большими окнами, забранными мелкой решёткой. Вдоль стен выстроились двадцать промышленных швейных машин — современных, с электроприводом, регулярно проходящих техобслуживание. У каждой — удобный стул, индивидуальная лампа, ящик для инструментов. Посередине стоял огромный раскройный стол, над которым нависали длинные лампы дневного света. В углу высились манекены — целая армия безликих торсов, на которых будущие изделия обретали форму. Вдоль задней стены тянулись металлические стеллажи, уставленные рулонами тканей: итальянский шёлк, французский атлас, японский жаккард, немецкий бархат. Эти ткани не имели ничего общего с грубой серой робой, которую носили сами арестантки. Они прибывали в колонию по особым каналам — часть через официальные закупки для производства спецодежды, часть через контрабандные поставки, организованные Мироновой через старые связи в Узбекистане и Турции. Именно там, в Средней Азии, у начальницы были деловые партнёры — семья Искандера Каримовича, отца Лейлы, который после своего освобождения по УДО продолжал поставлять ткани через подставные фирмы. Ирония судьбы: отец Лейлы, сам того до конца не осознавая, помогал тому самому цеху, где его дочь отбывала срок.

Суть теневого бизнеса была гениальна в своей простоте. Миронова находила богатых заказчиц — жён губернаторов, бизнесменов, депутатов, которым хотелось щеголять в нарядах от Шанель, Диор или Валентино, не тратя время на поездки в Париж и не рискуя столкнуться с таможней. Заказчица присылала фотографию из журнала или видео с показа — и через две-три недели получала точную реплику. Не подделку с рынка, не ширпотреб, а безупречную копию, выполненную с мастерством, которое в обычных ателье давно перевелось. Платили заказчицы наличными, и Миронова исправно отчитывалась перед системой только за ту часть доходов, которую проводила через официальную бухгалтерию цеха — пошив спецодежды и постельного белья. Остальные деньги оседали в тайниках и на зарубежных счетах. Прибыли были миллионные, но сама Генеральша жила подчёркнуто скромно — маленькая квартира в городе, служебная машина без изысков, никаких бриллиантов и шуб. Она была слишком умна, чтобы светиться.

Управление цехом держалось на жёсткой системе поощрений и наказаний. Каждая арестантка, попавшая в цех, знала правила: хорошая работа — премия на личный счёт. Ошибка — штраф. Несколько отличных реплик подряд — шанс на условно-досрочное освобождение. Лень, брак, воровство ткани — карцер или перевод в хозобслугу, где приходилось драить туалеты и таскать мешки. Но самое главное — в цеху царила негласная война. Миронова сознательно натравливала женщин друг на друга: она считала, что конкуренция повышает качество. Лучшие получали заказы на самые дорогие реплики — те, что уходили в особняки Москвы и Казани. Худшие шили простыни и наволочки. Борьба за место под солнцем в этом модном аду шла непрерывно, и победительниц в ней не было — были только те, кто пока удерживался на плаву.

Лейла попала в этот цех через несколько месяцев после своего прибытия в колонию, пять лет назад. К тому моменту она уже отсидела несколько месяцев в общем бараке, где её пытались проверить на прочность местные «старожилы». Проверили — и обожглись. Восточная красавица с кинжалами, убившая жениха, быстро заработала репутацию, с которой не шутят. Когда администрация выяснила, что у новенькой есть профессиональные навыки шитья, её немедленно перевели в цех.

Миронова лично пришла посмотреть на новую работницу. Лейла, уже успевшая отрастить волосы, но всё ещё бледная и осунувшаяся после СИЗО, сидела за машинкой и, не поднимая головы, прошивала сложный шов на образце шёлка. Начальница постояла над ней минуту, потом взяла образец, посмотрела шов на свет, хмыкнула и бросила коротко: «Годится».

С этого дня началось восхождение Лейлы. Она оказалась прирождённой швеёй — не просто умелой, а гениальной. Ткань слушалась её так же, как когда-то слушались кинжалы. Она могла воспроизвести любой фасон по фотографии с закрытыми глазами. Её стежки были ровными, как машинная строчка, а глазомер — безупречным. Крой она делала на глаз, почти не пользуясь лекалами. Через месяц Лейла уже обходила всех старожилок цеха. Через полгода стала негласной королевой. Её авторитет теперь держался не на страхе перед ножом (хотя все помнили историю с Мирланом), а на качестве работы. Никто не мог сравниться с ней в мастерстве. Даже те, кто ненавидел Лейлу, признавали: шьёт она как богиня.

Генеральша быстро оценила талант Лейлы и сделала её своей главной швеёй. Теперь самые дорогие и сложные заказы шли только к ней. Заказчицы, получив очередную реплику, передавали через Миронову благодарности «мастеру», не зная, что этот мастер носит серую робу с номером и спит на жёстких нарах.

Лейла же, выполняя очередной заказ, вспоминала свою комнату в особняке, стены, уставленные рулонами шёлка, и манекен, на котором она создавала свои первые наряды. В тюремном цеху было почти так же — только окна в решётках, а вместо музыки стрекот машинок.

Остальные арестантки Лейлу боялись и ненавидели в равной мере. Боялись, потому что она держала их в ежовых рукавицах. Одно её слово — и провинившаяся швея могла лишиться премии или вылететь из цеха в хозобслугу. Ненавидели, потому что Лейла никогда не пыталась заводить подруг, держалась особняком и смотрела на остальных с холодным презрением. Единственное, что её интересовало, — работа и приближающееся УДО. Она знала, что рано или поздно выйдет отсюда. Знала, что отец уже на свободе и ждёт её. Знала, что её талант не пропадёт. Нужно было только ждать и не терять бдительности.

В цеху у Лейлы было своё место — крайняя машинка у окна, самое светлое и тёплое. Никто не смел занять его даже в её отсутствие. Рядом с машинкой стоял её личный манекен, на котором висело то, над чем она работала сейчас, — вечернее платье из тёмно-синего бархата, почти законченное, с глубоким декольте и ручной вышивкой серебряной нитью по подолу. Оно было копией модели от Эли Сааб, которую Миронова показала на прошлой неделе. Лейла уже третий день доводила вышивку до совершенства, и работа близилась к концу.

В то утро, когда начиналась эта история, в цеху было тихо. Двадцать женщин сидели за своими машинками, и только стрекот игл нарушал тишину. За окном моросил серый дождь, превращая пейзаж за решёткой в размытое пятно. Лейла, склонившись над бархатом, аккуратно выводила последний завиток серебряной нити. Она чувствовала, как ткань отзывается на каждое движение, — и это было единственное, что по-настоящему приносило ей покой.

Внезапно дверь цеха распахнулась. Вошла Миронова — без обычного стука, быстрым, раздражённым шагом. В руках у неё был журнал. Не говоря ни слова, она прошла к раскройному столу и швырнула журнал на поверхность. Все головы поднялись.

— Завтра жду этап, — бросила она сухо, оглядывая цех. — Среди новеньких будет швея. Если толковая — останется здесь. Если нет — сама знаете куда. — Она перевела взгляд на Лейлу и чуть прищурилась. — А тебе, Каримова, советую не расслабляться. Королева у нас пока одна, но всё может измениться.

Лейла спокойно встретила взгляд начальницы и ничего не ответила. Только пальцы, державшие иглу, чуть сжались. Она знала, что Миронова любит стравливать. Но она также знала, что уже пять лет ни одна швея не могла к ней даже приблизиться. Впрочем, она ещё не знала, что в этом самом этапе, под серым дождём, в «Семнашку» ехала женщина, которую она никогда не видела, — женщина, которая через несколько дней возьмётся за тот же самый заказ и сделает его по-своему. И что с её появлением корона Лейлы впервые за пять лет пошатнётся.

Но это всё будет потом. А пока в цеху было тихо. Лейла склонилась над бархатом и продолжала шить. Игла входила в ткань ровно, не рвя, а раздвигая нити — точно так, как когда-то учила её бабушка, которую она никогда не знала, и которую заменили ей рулоны шёлка на отцовском складе. Игла слушалась её. Ткань слушалась её. И пока это было так, Лейла оставалась королевой.

Этап прибыл на рассвете, когда серый дождь, моросивший всю ночь, наконец прекратился, оставив после себя промозглую сырость и лужи на плацу. Автозак, крытый грязно-зелёный фургон с зарешеченными окошками, въехал в ворота колонии 17 и остановился у приёмного корпуса. Конвойные вывели женщин — цепочку из двенадцати фигур в одинаковых серых куртках, ссутуленных, замёрзших, с вещмешками в руках. Все они прошли через СИЗО, все получили приговоры, и теперь каждой предстояло влиться в новую, чужую жизнь за этими стенами. Среди них была Алла.

Она почти не изменилась за месяцы, проведённые в следственном изоляторе, — разве что похудела ещё сильнее и глаза запали глубже. В серой казённой куртке, которая была ей велика на два размера, она казалась ещё меньше и незаметнее. Волосы, давно не видевшие расчёски, торчали в разные стороны. Лицо, когда-то миловидное, теперь было отёчным, с желтоватым оттенком и следами лопнувших сосудиков на щеках. Губы запеклись и потрескались, а в уголке рта виднелся старый, ещё не заживший синяк — память о последней пьяной ссоре ещё до ареста. Ростом Алла не задалась: метр пятьдесят пять, не больше, и в строю других женщин она выглядела как подросток, случайно попавший во взрослую тюрьму.

Приёмная процедура была стандартной: досмотр, баня, казённая роба. Алла прошла её механически, не поднимая глаз, как проходят всё, что не требует личного участия. Ей выдали серую хлопковую робу с биркой, грубое бельё и стоптанные тапки. Вещи, с которыми она приехала — старая кофта и штопанные чулки, — убрали в мешок для хранения. Охранница спросила, есть ли ценные вещи. Алла молча покачала головой. У неё ничего ценного не осталось.

После приёмки женщин повели в общий барак. Первое, что бросилось в глаза, — запах. В СИЗО пахло сыростью и хлоркой, здесь же пахло чем-то кухонным, кислым, смешанным с запахом многих тел. Длинное помещение с двухъярусными койками гудело, как улей. Женщины оборачивались, разглядывали новеньких, отпускали комментарии — тихие, но колкие. Алла прошла к своей койке, нижней, у прохода, и села, сложив руки на коленях. Она ещё не знала, что главное испытание ждёт её не здесь, а в другом крыле — там, где стрекочут машинки.

На следующее утро после построения начальница Миронова лично явилась в барак с проверкой. Она прошла вдоль коек, оглядывая новеньких, как товар на складе, и остановилась напротив Аллы.

— Королёва Алла Николаевна, — прочитала она из списка, который держала в руках. — Статья сто пятая, шесть лет. В личном деле указано — швея. Это правда?

Алла подняла голову. Перед ней стояла высокая сухопарая женщина с военной выправкой и холодными, почти бесцветными глазами. От неё пахло дорогими духами — запах настолько чуждый этому месту, что Алла на мгновение растерялась.

— Правда, — сказала она тихо. — Закройщица-модельер. Работала на фабрике, потом в ателье.

Миронова прищурилась. Она смотрела на Аллу так, как смотрят на вещь, в которой пока не уверены — пригодится или выбросить. Низкорослая. Опухшая. С затравленным взглядом. Такие обычно долго не держатся. Но в личном деле было записано: потомственная швея, третий разряд, стаж больше десяти лет. Такими кадрами Генеральша не разбрасывалась.

— Посмотрим, — сказала она коротко и двинулась дальше.

Через час Аллу вызвали в цех. Когда она вошла в просторное помещение с высокими потолками и светом, льющимся из больших окон, на мгновение замерла. Двадцать машинок, манекены, полки с тканями — всё это напомнило ей не фабрику «Красная швея» и не ателье «Силуэт», а что-то среднее, странный гибрид, которого она никогда не видела. И пахло здесь не карболкой, а машинным маслом, разогретым утюгом и пылью от тканей — почти как в бабушкиной пристройке. У Аллы дрогнули ноздри. Она не чувствовала этих запахов с тех пор, как закрылся «Силуэт».

Женщины в цеху обернулись. Двадцать пар глаз уставились на новенькую, и через секунду по помещению прокатился смешок. Слишком уж нелепо она выглядела: маленькая, взлохмаченная, с опухшим лицом, в мешковатой серой робе, которая висела на ней как на пугале. Кто-то прыснул в кулак. Кто-то шепнул соседке на ухо. Смех стал громче.

— Это что за чудо? — раздался голос откуда-то из дальнего ряда. — Новую хозобслугу привели?

— Фуфайки будет шить, не иначе.

— Да какая из неё швея? Ты глянь на руки. Она бутылку еле держит.

Слово «бутылка» ударило Аллу сильнее, чем она ожидала. Она инстинктивно сжала кулаки, пряча пальцы в рукавах. Она знала, как выглядят её руки: трясущиеся, с обкусанными ногтями и красными костяшками. Ещё год назад эти руки творили красоту. Теперь они годились только на то, чтобы держать стакан.

Лейла сидела на своём обычном месте — у окна, крайняя машинка. Когда новенькая вошла, она не сразу подняла голову. Но когда подняла, то несколько секунд разглядывала Аллу молча и внимательно. Узбечка увидела то же, что и все: невысокую, потрёпанную жизнью женщину с побитыми губами и потухшими глазами. Опухшее лицо алкоголички. Трясущиеся пальцы. Всклокоченные волосы.

— Дворняжка, — произнесла Лейла тихо, но так, что услышали все.

Смех взорвался с новой силой. Прозвище прилипло мгновенно, как прилипает грязь к подошвам. Теперь весь цех знал, как зовут новенькую.

Миронова, стоявшая у раскройного стола, не вмешивалась. Она дала женщинам время оценить новую работницу и теперь наблюдала за реакцией Лейлы. Королева цеха не выглядела встревоженной — это было хорошим знаком. Но Генеральша всё же решила проверить новенькую до конца. Она взяла со стола свежий номер Vogue, который пришёл вчера с оказией, и швырнула его на свободную машинку — ту, что стояла через два станка от Лейлы. Журнал раскрылся на странице с вечерним платьем от Валентино: облегающий силуэт, асимметричный вырез, ткань с фактурой под кожу, благородный тёмно-бордовый цвет.

— Вот твоё задание, Королёва, — сказала Миронова громко, чтобы слышали все. — Это платье от Валентино. Хочу такую же реплику к пятнице. Ткань на складе, параметры снимешь с манекена. Справишься — останешься в цеху. Нет — пойдёшь отрабатывать ткани мешками в хозобслугу. Тебе ясно?

В цеху воцарилась тишина. Все ждали, что новенькая сейчас залепечет, что ей нужно больше времени, что это слишком сложно, что она не справится. Но Алла просто кивнула.

— Ясно, — сказала она. Голос у неё был тихий, но спокойный. Слишком спокойный для женщины, которую только что прилюдно унизили и которой дали задание, с которым не каждая справится и за месяц.

Лейла, услышав этот голос, на мгновение задержала на Алле взгляд, но потом вернулась к своему бархатному платью. Алкоголичка. Вшивая. Не конкурент.

Миронова развернулась на каблуках и вышла из цеха. Дверь за ней закрылась с металлическим лязгом. Наступила тишина, нарушаемая только стуком дождя по стеклу и стрекотом машинок. Звонок. Работа закипела.

Алла подошла к своей машинке — чужой, ещё не обжитой, пахнущей чужими руками. Села на стул, проверила иглу, натяжение нити, лапку. Всё это она делала автоматически, словно за спиной у неё не было месяцев тюрьмы, а был обычный рабочий день в «Силуэте». Пальцы ещё дрожали, но уже меньше — работа успокаивала. Она раскрыла журнал на нужной странице и долго смотрела на платье от Валентино. Облегающий силуэт. Асимметричный вырез. Бордовый цвет. Она изучала не фасон — она изучала душу этой вещи. И пока остальные арестантки перешёптывались и бросали на новенькую насмешливые взгляды, пока Лейла с холодной уверенностью заканчивала свою вышивку на бархате, пока Генеральша в своём кабинете подсчитывала прибыль от будущих реплик, Алла уже знала, что она сделает с этим платьем. Она не будет шить копию. Она создаст своё. И это будет либо её пропуском в новую жизнь, либо приговором.

Она взяла сантиметровую ленту, подошла к манекену и начала снимать мерки. Глаза её, ещё недавно потухшие, теперь горели тем самым огнём, который никто не замечал ни в школе, ни на фабрике, ни в «Силуэте». Огнём, который не смогли погасить ни пьянство, ни тюрьма. Руки Аллы перестали дрожать.

Алла осталась одна за своим станком. Не физически — вокруг неё сидели двадцать женщин, стрекотали машинки, пахло маслом и тканью, — но внутренне она отгородилась от всех невидимой стеной, которую возводила годами. Так она выживала в пьяном угаре с мужем. Так она выживала в СИЗО. Так собиралась выживать и здесь.

Первые полчаса она просто изучала журнал. Платье от Валентино было, безусловно, красивым — облегающий силуэт, асимметричный вырез, ткань с тиснением под змеиную кожу, глубокий бордовый цвет, который на свету отливал венозной синевой. Модель сидела на фотографии неестественно прямо, как манекен, и платье сидело на ней как влитое. «Ну да, — подумала Алла, — на то и Валентино». Она перевернула страницу, потом ещё раз. Посмотрела на цену в рублях, мелким шрифтом внизу. Сумма равнялась примерно трём её зарплатам в «Силуэте» за лучшие месяцы. Хотя какая теперь зарплата. Какие три зарплаты. Она захлопнула журнал и подошла к манекену.

Стандартный женский торс без головы, без рук, без ног — только плечи, грудь, талия, бёдра. Обтянут серой тканью, на которой мелом можно было наносить разметку. Алла взяла сантиметровую ленту, висевшую на крючке у стола, и начала снимать мерки. Она делала это молча, сосредоточенно, и руки её больше не дрожали.

Первое, что она заметила: параметры манекена были стандартными. Объём груди — девяносто, талия — шестьдесят, бёдра — девяносто. Классические девяносто-шестьдесят-девяносто, те самые, под которые шьют все подиумные модели. В колонии такие манекены стояли у каждой швеи, и Генеральша следила, чтобы их регулярно проверяли. Это упрощало работу: не нужно было каждый раз снимать мерки, достаточно знать стандарт. Алла знала стандарты наизусть, как таблицу умножения. Но что-то её останавливало.

Она вернулась к журналу. Снова открыла страницу с платьем. И тут, глядя на фотографию уже не как швея, а как художник, она вдруг поняла, что именно её не устраивает. Платье было безупречным — но бездушным. Оно идеально сидело на модели, но не жило. Оно было создано для подиума, для вспышек фотокамер, для того, чтобы его один раз надели и забыли. Алла вдруг представила, как это платье будет выглядеть на живой женщине — не на модели с нулевым размером, а на обычной заказчице, у которой есть плечи, бёдра, руки. И поняла, что точная копия здесь не сработает. Точная копия будет просто дорогой тряпкой.

В ней проснулся тот самый талант, который она загнала в дальний угол души ещё в Посаде, когда закрылся «Силуэт» и началось падение. Талант, который не умирал даже в самые страшные дни пьянства. Талант, который когда-то заставлял её зарисовывать фасоны на переменах в школе и перешивать старые платья клиенток так, что те ахали. Алла поняла: она не будет делать копию. Она сделает своё. И будь что будет.

Она снова подошла к манекену. На этот раз она смотрела на него не как на заготовку, а как на холст. Глазомер — навык, выработанный годами, — включился сам собой. Она представила, как изменится платье, если убрать жёсткий корсет и сделать линию талии мягче. Если асимметричный вырез перенести с правого плеча на левое и углубить его. Если вместо имитации змеиной кожи — а где вообще взять такую ткань в тюремном цеху? — использовать гладкий бордовый атлас и нанести на него собственный принт.

Принт. Эта мысль зажглась в голове Аллы, как лампочка. В «Силуэте» она иногда делала ручную набойку по ткани — простые геометрические узоры, растительные мотивы. Здесь, в цеху, она заметила краски для ткани на полке с инструментами — кто-то использовал их для подкрашивания швов. Если смешать бордовый с чёрным и серебряным, можно создать на атласе эффект чешуи — не змеиной, а скорее драконьей. Более глубокой, более живой. Более восточной.

Алла усмехнулась про себя. Восточной. Она, простая баба из Посада, будет делать восточный принт. Впрочем, какая разница. Ткань не спрашивает паспорт.

Она отправилась к стеллажам за материалом. Ткани в цеху действительно позволяли разгуляться: на полках лежали рулоны итальянского атласа, французского шёлка, немецкого бархата. Алла выбрала плотный атлас глубокого бордового цвета — не самый дорогой, но с хорошей фактурой, который будет послушно вести себя под краской. Краски для ткани она нашла там же, где и ожидала: чёрная, серебряная, тёмно-синяя. Добавила к этому моток серебряной нити для отделки, катушку чёрного шёлка для основных швов и взяла упаковку тонких игл для ручной работы.

Она вернулась к станку. На неё уже косились. Две швеи с соседних машинок — крепкие деревенские бабы, сидевшие за кражи и драки, — переглянулись и зашептались. Они видели, что новенькая не просто взяла ткань и начала строчить, как делали все, а разложила перед собой краски, иглы, нитки, словно собиралась писать картину. Такого в цеху ещё не видели.

Лейла, сидевшая через два станка, тоже заметила возню. Она оторвалась от своего бархатного платья, над которым трудилась уже несколько дней, и бросила взгляд на новенькую. Та сидела, склонившись над столом, и что-то сосредоточенно смешивала в маленькой баночке. Вокруг неё уже образовался творческий беспорядок — лоскуты, обрезки ниток, баночки с краской. Лейла чуть прищурилась, но ничего не сказала. Алкоголичка. Вшивая. Не конкурент. Она снова склонилась над бархатом.

Алла тем временем работала. Она начала с принта — самого сложного и самого рискованного этапа. Натянула отрез атласа на свободный стол, закрепила по углам булавками и взяла в руки кисть. Рука больше не дрожала. Она макала кисть в краску и наносила мазки — короткие, изогнутые, похожие на чешуйки. Бордовый смешивался с чёрным, чёрный — с серебряным. Постепенно на гладкой поверхности атласа начал проявляться узор: не змеиный, а драконий, с переливами и полутонами. Алла работала быстро, но без спешки — она знала, что краска схватывается за час, и ошибаться нельзя. Второго отреза не дадут.

Когда принт был готов, она оставила ткань сохнуть и перешла к крою. Вот тут её глазомер показал себя во всей красе. Она не стала пользоваться готовыми лекалами, которые лежали в ящике у каждой швеи, — стандартные выкройки, рассчитанные на точные копии. Вместо этого она взяла мел и прямо на манекене набросала линии будущего платья. Линия плеча уходила влево и вниз — асимметричный вырез, который она задумала. Талия — чуть свободнее, чем в оригинале, чтобы платье не сковывало движения. Рукава она решила убрать вовсе, заменив их широкими лентами из той же ткани, которые будут перекрещиваться на плечах и свободно спадать на спину, оставляя руки открытыми, — это было смелее, чем один рукав, и придавало платью летящую, почти античную лёгкость.

Женщины за соседними машинками уже откровенно пялились. Одна из них, та, что утром громче всех смеялась над новенькой, теперь молчала. Она была швеёй уже три года и знала: то, что делает эта низкорослая Дворняжка, — не просто шитьё. Это дизайн. Она создавала новую вещь из чужого образца, и делала это так, словно всю жизнь только этим и занималась.

К обеду Алла уже скроила основные детали. Она работала иступлённо, не замечая ни голода, ни усталости. Когда другие женщины встали и потянулись в столовую, она даже не пошевелилась. Её пальцы порхали над тканью, игла мелькала, и первые швы уже ложились на атлас — ровные, аккуратные, один к одному. Она словно вернулась в бабушкину пристройку, где когда-то давно, в другой жизни, делала свои первые стежки под стрекот старого «Зингера».

Лейла, проходя мимо неё по пути в столовую, на секунду задержалась. Она бросила взгляд на работу Аллы — и впервые за день в её глазах мелькнуло что-то, чего она сама не ожидала. Не тревога, нет. Скорее, лёгкое любопытство, смешанное с неудовольствием. Платье на столе у новенькой уже сейчас, на стадии сборки, выглядело не так, как оригинал. И это Лейле не понравилось. Она не понимала, зачем менять то, что и так безупречно. Но вмешиваться не стала. В конце концов, Генеральша сама дала этой Дворняжке задание. Если провалится — тем лучше. Меньше конкурентов. Лейла прошла мимо, и её длинные чёрные волосы качнулись, как шёлковый занавес. Алла даже не подняла головы. Она продолжала шить.