- -
- 100%
- +
После обеда остальные швеи вернулись в цех и заняли свои места. Но атмосфера изменилась. Теперь уже не только соседки Аллы, но и почти все в цеху время от времени поглядывали в её сторону. Не смеялись, не шептались. Просто смотрели. В их взглядах было что-то новое: настороженное любопытство, смешанное с невольным уважением. Эта женщина, над которой они потешались утром, делала что-то, чего никто из них не умел. И делала это спокойно, без суеты, как машина.
К вечеру Алла закончила сборку лифа. Она примерила его на манекене, подколола булавками, отошла на шаг, прищурилась. Асимметрия работала. Линия плеча, уходящая влево, создавала динамику. Открытое плечо добавляло дерзости. Принт, уже высохший, переливался в свете ламп — бордовый с чёрным и серебряным, чешуя невиданного зверя. Это было платье не для подиума. Это было платье для женщины, которая хочет, чтобы её запомнили.
Алла поправила булавку на талии и впервые за день позволила себе короткую, едва заметную улыбку. Она знала, что делает. Она вернулась.
За окнами цеха сгущались сумерки. Лампы дневного света гудели ровно и монотонно. Где-то вдалеке, в своём кабинете, Генеральша просматривала бумаги и не подозревала, что в её образцовом цеху одна маленькая женщина с побитыми губами только что бросила вызов всей системе — и пока выигрывала. А Лейла, закончив свою работу и собрав инструменты, перед уходом бросила последний взгляд на станок новенькой. То, что она там увидела, заставило её чуть сжать челюсти. Но она ничего не сказала. Завтра будет новый день. И кто знает, что принесёт утро.
День сдачи наступил серым, неприметным утром, когда за высокими окнами швейного цеха моросил мелкий дождь, а небо над колонией висело низкое, цвета небелёного холста. В цеху, однако, воздух был наэлектризован до предела. Двадцать швей сидели за своими машинами, и стрекот игл звучал нервно, прерывисто — ни одна не могла сосредоточиться, потому что каждая знала: сегодня Генеральша будет смотреть работы. Не просто проверять норму, как обычно, а оценивать тот самый заказ, ради которого она швырнула на стол журнал с платьем от Валентино и велела сотворить чудо.
Алла стояла у своего станка — того самого, что ей выделили в углу, подальше от остальных, словно чтобы подчеркнуть: ты здесь чужая. Она не суетилась, не поправляла складки на манекене. Её работа была готова. Манекен, обычно голый и безликий, теперь казался живым — платье облегало его так, будто было надето на невидимую женщину, которая вот-вот шагнёт вперёд и пройдётся по цеху, как по подиуму.
Лейла со своего места, центрального, у окна, бросала на новенькую короткие, как уколы, взгляды. Она закончила свою реплику ещё вчера: точная, безупречная копия, в которой каждая линия, каждый стежок соответствовали оригиналу. Её манекен был безукоризнен, но он был лишь зеркалом, отражавшим чужую волю. Лейла знала это, но считала достоинством. В конце концов, именно безупречность сделала её королевой.
В десять утра тяжёлая дверь цеха распахнулась. Вошла Генеральша. Полковник Миронова была женщиной, которая умела заполнить собой любое пространство: высокая, прямая, в ладно подогнанном кителе и начищенных сапогах, она двигалась по проходу между станками медленно, как ледокол, оставляя за собой тишину. Лицо её, обычно бесстрастное, сегодня было сосредоточенным. Она начала обход с дальнего конца, от первых станков, где сидели самые молодые и самые боязливые швеи. Генеральша останавливалась у каждого манекена. Смотрела молча. Иногда протягивала руку и проводила пальцами по шву, по пройме, по подолу. Если работа ей нравилась, она кивала — сухо, однократно. Если нет — проходила мимо, и швея за её спиной сдувалась, как проколотый воздушный шар. Слышался шёпот, нервное покашливание, скрип отодвигаемых стульев. Она приближалась к центру.
Лейла напряглась, хотя виду не подала. Её манекен стоял на виду, и платье на нём было тем самым Валентино — точнее, его двойником. Тот же сложный крой по косой, та же драпировка на бедре, тот же глубокий синий цвет, переходящий в черноту, как ночное небо над степью. Лейла шила его, зажмурившись, каждую ночь сверяясь с фотографией, пока глаза не начинали слезиться. Она знала: никто в этом цеху не способен на такую точность.
Генеральша остановилась. Оглядела манекен. Пощупала ткань. Потом вдруг отступила на шаг, прищурилась, словно оценивая картину в музее. Лейла замерла, перестав дышать.
— Хорошо, — сказала Генеральша. — Как всегда. Копия отличная.
Лейла выдохнула. По губам скользнула тень улыбки. Но Генеральша уже двинулась дальше, и взгляд её упал на соседний станок — тот самый, что стоял в углу, где раньше складывали брак.
Там, на манекене, висело платье Аллы.
Первое, что бросилось в глаза, — цвет. Алла не стала копировать глубокий синий, уходящий в ночь. Она взяла ткань совершенно другого тона — сложного, глубокого бордового, который при движении давал искру, словно в ткань вплавили расплавленный рубин. Ткань была не просто гладкой: по ней разбегался принт — не напечатанный, а вышитый вручную. Тонкие, как паутина, линии переплетались, создавая узор, который напоминал то ли морозные разводы на стекле, то ли очертания далёких гор, то ли карту звёздного неба. Принт был не броским, но чем дольше на него смотрели, тем больше он затягивал, как бездна.
Крой. Алла изменила его полностью. Вместо облегающего силуэта, диктовавшего каждое движение, она сделала платье летящим, но не бесформенным. Лиф, жёстко посаженный на корсаж, подчёркивал грудь и талию, а ниже талии ткань расходилась каскадом мягких складок, которые одновременно скрывали и намекали. Рукава она убрала вовсе, заменив их широкими лентами, которые перекрещивались на плечах и свободно спадали на спину, оставляя руки открытыми — дерзкий, почти вызывающий ход. По подолу шла вышивка вручную: та же паутина, но крупнее, с вкраплениями мелкого бисера, который ловил свет.
Манекен, на котором висело платье, больше не был фабричным болваном. Он был произведением искусства.
Генеральша замерла. Такой тишины в цеху не было никогда. Даже дыхание, казалось, остановилось. Двадцать одна женщина смотрела на начальницу, не в силах оторвать от неё глаз. Лейла, привстав со своего места, вглядывалась в лицо Генеральши, ища признаки насмешки или раздражения, но не находила. Там было что-то другое.
Генеральша шагнула ближе. Протянула руку — не грубо, а почти благоговейно — и коснулась вышивки на лифе. Её пальцы, привыкшие к жёсткой ткани кителя и холодной стали наградного оружия, теперь двигались по серебристым нитям с осторожностью, с какой трогают драгоценность. Она провела по шву — внутреннему, который Алла обработала вручную, превратив технический узел в декоративный элемент. Наклонилась к подолу, разглядывая бисер. Потом выпрямилась и обошла манекен кругом.
В цеху стояла мёртвая тишина. Швея с соседнего станка, немолодая женщина с артритными пальцами, беззвучно шевелила губами, словно читая молитву. Другие переглядывались, не смея произнести ни слова. Все они знали: Генеральша любит точность. Она требует копий, неотличимых от оригинала. А то, что висело перед ней, было не копией. Это был вызов. Это было «я могу лучше».
Лейла смотрела. Её лицо оставалось спокойным, но под этим спокойствием, как под тонким льдом, уже бурлила тёмная вода. Она видела, как пальцы Генеральши задержались на лентах плеча. Она видела, как та отступила на шаг и скрестила руки на груди. Она видела, как каменное лицо начальницы вдруг дрогнуло.
И тогда Генеральша заговорила. Голос её, обычно резкий, как команда на плацу, прозвучал глухо, с нотками, которых никто в этом цеху ещё не слышал:
— Кто делал?
Алла стояла чуть поодаль, опустив руки. Она не вышла вперёд, не выпятила грудь. Она просто подняла глаза — те самые, потухшие, но теперь в их глубине что-то теплилось.
— Я.
Генеральша повернулась к ней всем корпусом. Долго, изучающе смотрела на эту маленькую, невзрачную женщину в серой робе, с руками в мозолях и следами от уколов иглы. На её всклокоченные волосы, на бледное, всё ещё отёчное после долгих лет пьянства лицо. На Дворняжку, как её назвали в первый же день.
— Ты, — произнесла Генеральша, и это было не вопросом, а утверждением. — Ты понимаешь, что ты сделала?
Алла молчала. Она не знала, чего ждать: похвалы или наказания. Она просто шила так, как умела, так, как научила её бабушка в той старой пристройке, где пахло машинным маслом и ладаном.
Генеральша снова повернулась к манекену. Провела ладонью по юбке, наблюдая, как ткань ловит свет и отдаёт его серебристыми всполохами. Потом вдруг коротко, отрывисто рассмеялась — смех её был похож на лай, но в нём не было угрозы.
— Это не реплика, — сказала она. — Это вещь. Это, мать твою, искусство.
По цеху пронёсся ропот. Кто-то ахнул. Кто-то прошептал что-то соседке. Никто никогда не слышал от Генеральши таких слов. Она кивнула, всё ещё глядя на платье, и добавила — громче, чтобы слышали все:
— Вот это я называю талантом. Ты не копировала, ты создала. Ты поняла дух, а не форму. Работай так и дальше — и ты получишь всё. Премии, условия, УДО. Всё, что я могу дать.
Алла стояла, не шевелясь. Слова долетали до неё, как через вату. «Получишь всё». «УДО». Она подумала о сыновьях — Максиме и Михаиле, которые сейчас, наверное, сидят в интернатской столовой и хлебают жидкий суп. Она подумала о бабушкином напёрстке, оставшемся в шкатулке в опустевшем доме в Посаде. Она подумала о том, что руки её, отнявшие жизнь, только что создали нечто прекрасное. И что-то в ней, давно сломанное и смятое, вдруг расправилось, как скомканный лоскут под утюгом.
Лейла видела всё это. Видела, как Генеральша, обычно скупая на слова, хвалит какую-то Дворняжку. Видела, как Алла — эта пьянь, эта опустившаяся баба — стоит и молчит, даже не улыбается, словно так и должно быть. И в груди Лейлы, там, где билось её восточное сердце, закипала злоба. Не просто ревность — холодная, расчётливая ярость. Она, Лейла, пять лет была королевой этого цеха. Она, Лейла, выгрызала своё место у тех, кто пытался его оспорить. Она, Лейла, каждую ночь шила так, что пальцы немели, — и всё ради того, чтобы Генеральша сказала: «Хорошо». А теперь эта Дворняжка с первого же заказа удостоилась «искусства». Лейла сжала кулаки под столом. Ногти впились в ладони, оставляя лунки. Она смотрела на Аллу, и в её глазах, тёмно-карих, миндалевидных, разгорался огонь, который не сулил ничего доброго. Трон её зашатался — едва заметно, но она, королева, почувствовала это мгновенно. Запахло переворотом.
— Я не подведу, — сказала Алла негромко, но отчётливо.
— Не подведёшь, — кивнула Генеральша. — Я редко ошибаюсь в людях. Ты — моя находка. — Она бросила короткий взгляд на Лейлу, словно хотела что-то добавить, но передумала. — Всем работать. Заказы прежние. А это платье я забираю. Оно пойдёт в коллекцию.
С этими словами она вышла из цеха так же стремительно, как вошла, унося с собой гулкое эхо шагов. Платье осталось на манекене — теперь оно было не просто работой, а трофеем, который предстояло снять и унести в кабинет начальницы.
Как только дверь за Генеральшей закрылась, цех взорвался шёпотом. Женщины сбились в кучки, тыча пальцами в сторону Аллы. Слышались завистливые смешки, удивлённые возгласы, редкие искренние поздравления. Кто-то из молоденьких подошла и потрогала вышивку на рукаве, за что тут же получила окрик от старшей: «Не лапай!»
Алла не слушала. Она отошла к своему станку, вытерла руки о серую робу — медленно, тщательно, как после долгой и важной работы. Пальцы её слегка дрожали, но уже не от слабости. Это была дрожь ожившего мотора, запущенного после долгого простоя. Она подняла глаза и встретилась взглядом с Лейлой. Узбечка смотрела на неё в упор. Не отводила глаз, не мигала. Этот взгляд был тяжёлым, как прицел. Алла выдержала его. Ни улыбки, ни вызова — просто спокойное, усталое осознание того, что война началась. Она не хотела войны. Она хотела только шить. Но теперь, кажется, одно без другого было невозможно.
Лейла первая отвела взгляд. Отвернулась к своему станку, поправила и без того идеально лежащую ткань. Но по её побелевшим костяшкам пальцев Алла поняла: это не конец. Это только начало.
Вечером, когда цех опустел и дневной свет сменился тусклым жёлтым светом ламп, Алла ещё раз подошла к своему манекену. Платья на нём уже не было — его унесли, — но в воздухе ещё витал запах её работы: ниток, утюга, крахмала. Она коснулась пустого манекена, провела ладонью по тому месту, где несколько часов назад расходились серебристые нити принта.
— Я вернулась, — прошептала она сама себе. — Бабушка, я вернулась.
За окном шёл дождь. Где-то на другом конце зоны, в кабинете Генеральши, её платье уже висело на отдельной вешалке, дожидаясь отправки в большой мир. А в двух шагах от Аллы, в темноте опустевшего цеха, стояла Лейла. Она тоже не ушла. Она смотрела на силуэт Дворняжки у пустого манекена, и в её душе зрело решение, которое изменит судьбы их обеих.
Алла вытерла руки о робу и, не оборачиваясь, пошла к выходу. Она вернулась к жизни. И пока не знала, как дорого ей придётся за это заплатить.
Глава 3. Войны в цеху
После того утра, когда Генеральша прилюдно назвала работу Аллы искусством, в швейном цеху колонии № 17 многое изменилось. Не сразу, не вдруг — перемены просачивались постепенно, как вода сквозь трещину в бетоне, и заметить их мог только тот, кто умел читать знаки. Лейла умела.
Первым знаком стал следующий заказ. Через три дня после триумфа Дворняжки Миронова принесла в цех новый журнал — на этот раз французский, с фотографией вечернего платья от Живанши: чёрный шёлк, глубокое декольте, спина открыта до поясницы, по подолу — вышивка серебряной нитью, имитирующая звёздное небо. Платье было сложным, капризным, требующим ювелирной работы, и все двадцать одна швея замерли, ожидая, кому Генеральша передаст заказ. Раньше такой автоматически уходил Лейле. Но в этот раз Миронова остановилась у станка Аллы, положила журнал перед ней и сказала коротко:
— К субботе. Посмотрим, что ты сделаешь с Живанши.
Лейла, сидевшая через два станка, не проронила ни слова. Она продолжала шить — игла мерно входила в ткань, стежки ложились один к одному, безупречные. Но пальцы, державшие материал, чуть побелели. Она чувствовала, как по цеху пронёсся незримый шёпот, как головы других швей повернулись к ней, проверяя реакцию. Она не дала им повода. Только желваки на скулах заиграли, как под кожей пробежала волна.
Алла взяла журнал, пролистала, изучая модель. Она уже знала, что будет делать с этим платьем. Звёздная вышивка? Слишком плоско. Она заменит серебро на состаренную бронзу, добавит бисера — не просто по подолу, а по всему полю юбки, так, чтобы при движении платье мерцало, как ночной небосвод. А чёрный шёлк? Пусть останется, но она сделает подкладку из тончайшего шёлка цвета запёкшейся крови — это будет видно только при ходьбе, когда подол взметнётся. Деталь, которую заметят не все, но те, кто заметят, не забудут.
Она работала над этим платьем четверо суток. Почти не спала. Ела на ходу, стоя у раскройного стола. И когда в субботу утром Генеральша вошла в цех, она, едва взглянув на готовую работу, остановилась. Молча обошла манекен. Наклонилась, чтобы рассмотреть вышивку. Провела пальцем по краю подкладки. Потом выпрямилась и громко, чтобы слышали все, сказала:
— Вот так нужно работать. Остальным учиться у Королёвой.
Это был второй знак. Имя «Королёва» прозвучало в этом цеху впервые не как фамилия из личного дела, а как имя мастера. Остальные швеи — кто с завистью, кто с уважением, кто с плохо скрытой злобой — повернулись к Алле. А Лейла, королева этого цеха последние пять лет, почувствовала, как пол под её ногами накренился. Она всё ещё была лучшей в технике — никто не мог сравниться с ней в точности исполнения. Но она делала копии. А Алла делала своё. И Генеральша, эта холодная расчётливая стерва, уже сделала ставку на новую фаворитку.
Следующие недели стали для Лейлы чередой унижений — маленьких, почти незаметных постороннему глазу, но для неё, восточной женщины с обострённым чувством иерархии, невыносимых. Заказ на костюм от Шанель — твидовый жакет с шёлковой подкладкой, плиссированная юбка — ушёл к Алле. Заказ на блузу от Диор с ручной вышивкой ришелье — к Алле. Пальто от Макс Мара — к Алле. Лейле же доставались либо то, от чего Алла отказывалась, либо простые заказы, которые раньше отдавали начинающим швеям: офисные юбки, брюки без изысков, классические блейзеры. Это было оскорбительно. Это было невыносимо. И Лейла начала действовать.
Она не стала опускаться до открытой ссоры — это было ниже её достоинства. Вместо этого она использовала свой авторитет, который, хоть и пошатнувшийся, всё ещё держал в страхе большую часть цеха. У Лейлы имелись свои приближённые — три женщины, которые годами держались рядом с ней, как рыбы-лоцманы при акуле. Зина-Рыжая, грузная баба с руками-кувалдами, сидевшая за разбой. Светка-Плакса, получившая кличку за привычку рыдать после каждого окрика, но, как ни странно, неплохая швея. И Марина, бывшая закройщица с фабрики, осуждённая за кражу ткани в особо крупных размерах. Эти три женщины составляли свиту Лейлы и выполняли её негласные поручения.
Первое, что сделала Лейла, — перекрыла Алле доступ к лучшим материалам. Это было просто: достаточно было подкупить кладовщицу, ведавшую складом тканей. Подкуп в колонии — дело тонкое, не всегда денежное. Лейла расплатилась обещанием: кладовщица давно мечтала попасть в цех, и Лейла пообещала замолвить за неё слово перед Генеральшей. Через день Алла обнаружила, что лучшие отрезы — итальянский атлас, французский шёлк, тонкий кашемир — «закончились». Кладовщица разводила руками:
— План, Королёва, ничего не поделаешь. Бери что есть.
А то, что было, — это остатки, грубый хлопок и синтетический шифон, из которого приличную вещь не сошьёшь при всём желании.
Алла справилась и с этим. Она взяла дешёвый шифон, который другие швеи считали мусором, и сделала из него вечернее платье на чехле из хлопка. Многослойная юбка из шифона, собранная в сотни мелких складок, выглядела воздушной и дорогой. Рукава-фонарики из того же шифона добавили игривости. Генеральша, увидев работу, даже не поняла, из чего она сделана. Пришлось объяснять. Когда Миронова узнала, что платье сшито из остатков, она долго молчала, а потом бросила странную фразу:
— Талант не в ткани, а в руках.
И снова многозначительный взгляд на Лейлу.
Тогда Лейла сменила тактику. Она стала натравливать на Аллу свою свиту. Зина-Рыжая начала с мелочей: то нитки перепутает на станке Аллы, пока той нет, то булавки рассыплет, то ножницы утащит и положит на чужой стол. Светка-Плакса, действуя по наущению Лейлы, распускала слухи: мол, Дворняжка потому и шьёт свои «шедевры», что за неё работает кто-то ещё, может, сама Генеральша помогает. Марина, самая умная из троицы, действовала тоньше: подсовывала Алле бракованные лекала, и Алла, не проверяя, кроила по ним, портя ткань. Дважды Алла теряла часы работы из-за таких «случайных ошибок».
Алла терпела. Она не жаловалась Генеральше, не вступала в конфликты, не пыталась выяснять отношения с Лейлой или её шавками. Она просто работала. Её спасением было шитьё — то, ради чего она вставала каждое утро, что давало ей силы не думать о прошлом и не бояться будущего. Когда игла входила в ткань, а из-под лапки машинки выползала ровная строчка, мир сужался до размеров стола, и в этом мире не было ни Лейлы, ни её интриг, ни колючей проволоки за окном. Только ткань, нить, игла и бесконечная, как музыка, мелодия стежков.
Она всё чаще вспоминала бабушкину пристройку. Там тоже было тихо, и пахло машинным маслом, и никто не мешал. Там она впервые поняла, что шитьё — это не работа, а способ дышать. И сейчас, в тюремном цеху, окружённая врагами, она снова дышала полной грудью. Заказы Генеральши становились всё сложнее, и каждый новый был вызовом, который Алла принимала с радостью. Она придумывала принты, которых не было ни в одном журнале: геометрические, растительные, анималистические. Она смешивала ткани, которые, казалось, невозможно сочетать: грубый лён с нежным шёлком, шерсть с органзой, кожу с кружевом. Она изобретала новые швы, превращая технические элементы в декор. Её работы становились всё смелее, всё дальше уходили от оригиналов — и Генеральша это приветствовала.
Однажды Миронова принесла в цех запись миланского показа. Она включила плазменную панель и собрала всех швей.
— Смотрите внимательно, — сказала она. — Через месяц я хочу увидеть вот это.
На экране дефилировали модели в нарядах от Дольче и Габбана: сицилийское барокко, золото, кружево, цветочные принты. Заказчица — жена губернатора соседней области — хотела точную копию платья, которое на экране демонстрировала длинноногая блондинка.
— Каримова, — обратилась Генеральша к Лейле, и та выпрямилась, готовая принять заказ. — Отдай свой текущий заказ Марине. Ты займёшься платьем от Дольче. Срок — две недели.
Лейла склонила голову. Впервые за долгое время Генеральша назвала её фамилию — Каримова, — а не просто кивнула в её сторону. Это было возвращением. Это был шанс доказать, что она всё ещё королева. Она взяла журнал с фотографией платья и пошла к своему станку. Но Генеральша ещё не закончила.
— А ты, Королёва, — она повернулась к Алле, — возьмёшь этот же показ и сделаешь свою версию. Не копию. Своё. Как ты умеешь.
Цех замер. Впервые Миронова дала два заказа на один и тот же показ: Лейле — точную копию, Алле — свободную интерпретацию. Это было прямое столкновение, дуэль, которой все ждали, но не ожидали так скоро. Лейла подняла глаза и встретилась взглядом с Генеральшей. В её карих миндалевидных глазах читался немой вопрос: «За что?» Но Миронова уже развернулась и пошла к выходу, оставив цех в напряжённой тишине. Лейла сжала журнал в руках. Она знала, что это значит. Генеральша не просто проверяет новенькую. Она сталкивает их лбами, чтобы посмотреть, кто выживет. И Лейла не собиралась проигрывать.
Алла же восприняла это иначе. Она не думала о дуэли, не хотела ни с кем соревноваться. Ей просто дали новый заказ, сложный, интересный, и у неё уже зрела идея. Она думала о том, как переосмыслить сицилийское барокко — сделать его не кричащим, а сдержанным, добавить восточных мотивов, смешать золото с чернением, как на старых узбекских украшениях. Она ещё не знала, что Лейла воспримет эту работу как объявление войны. Впрочем, если бы и знала, это ничего бы не изменило. Она не умела по-другому.
Вечером того же дня, когда цех опустел и только две лампы горели над пустыми станками, Лейла подошла к столу Аллы. Она оглядела лекала, разложенные в идеальном порядке, эскизы на обрывках бумаги, образцы тканей, баночки с краской. Пальцы Лейлы пробежали по обрывку шёлка, на котором Алла тренировала новый принт. Это было красиво. Слишком красиво. Лейла отдёрнула руку, словно обожглась, и выпрямилась.
— Ты долго не продержишься, — прошептала она в пустоту цеха. — Королева здесь одна.
Она развернулась и пошла к выходу. Но, уже взявшись за ручку двери, на мгновение замерла, будто прислушиваясь к чему-то внутри себя. Потом толкнула дверь и вышла в тёмный коридор.
Алла в это время уже лежала на своей койке в общем бараке, глядя в потолок. Она не знала, что Лейла приходила к её столу. Она вообще старалась не думать о Лейле. Она думала о мальчиках — Максиме и Михаиле, о том, как они там, в интернате, и помнят ли её вообще. Она думала о бабушкином напёрстке, который лежит где-то в опустевшем доме в Посаде. Она думала о том, что когда-нибудь, когда выйдет отсюда, обязательно заберет сыновей и снова сядет за «Зингер». Только эти мысли и держали её на плаву.
А где-то на другом конце зоны, в кабинете Генеральши, Миронова сидела над бумагами и довольно улыбалась. Её план работал. Две лучшие швеи колонии теперь грызлись за место под солнцем, и качество продукции росло на глазах. Заказчицы были довольны, прибыль росла, а конкуренция, как она и предполагала, подстёгивала обеих. Генеральша знала, что рано или поздно одна из них сломается. Но пока что она намеревалась выжать из этой ситуации максимум.
За окном шёл дождь — мелкий, серый, бесконечный, какой бывает только в этих широтах осенью. Он барабанил по решёткам, стекал по стеклу, и казалось, что вся колония погружена в воду, как затонувший корабль. Но в цеху было тепло. Завтра стрекот машинок возобновится, и две женщины снова сядут за свои станки — одна с мыслью о мести, другая с мыслью о свободе. И кто из них дойдёт до конца, пока не знал никто.