- -
- 100%
- +
– Пельмени, борщ и твои любимые загодя не едят, подадим опосля, – поправила мужа Анна.
– Тогда садимся вечерять, по Москве встретим Новый год. Отсюда вижу: москвичи уже вовсю наливают, разница-то небольшая – всего на час.
В тонюсенькие бокалы он налил игристого полусладкого Советского шампанского, детям – по глотку. Благодарно простились по московскому времени с 1964 годом, затем наступил черёд выпить под бой Кремлёвских курантов с криками «ура!» за наступивший 1965-й по украинскому поясному времени.
По-школьному подняв руку, чтобы ему дали слово, Димка приветственно встал и сказал взволнованно:
– В эту необычную для меня новогоднюю ночь я хочу поблагодарить вас за оказанный мне тёплый приют. Спасибо, сердечно тронут. Хочу пожелать всем вам здоровья во все телесные органы, денег во все карманы и счастья во все углы!
– За такой тост грех не выпить! Дай бог всем добра в Новом году! – Растроганный, Александр одним глотком опрокинул рюмку.
Выбор яств был таким соблазнительным, что хотелось съесть сразу всё, но каждый клал себе в тарелку то, что приглянулось ему в данную минуту. Дмитрий налегал, вполне понятно, на блюда, которые ел давным-давно или вовсе никогда не ел: на холодец, сырные лепёшки, горячий салат с баклажанами и на неведомые крученики. А Сашко, как истинный хохол, уплетал кабачковые оладьи с морковью, картофельный рулет с грибами и нежное, с мясными прожилками сало.
После очередной рюмки водки, выпитой в семейном кругу, Дмитрию захотелось вдруг прогуляться, и он вопросительно у всех спросил:
– А не сходить ли мне до Дома культуры, посмотреть, как у вас народ гуляет?
– Што ж, иди-сходи, дело молодое, – поддержал Сашко. – Чего сидеть-то. Може, девку какую приглядишь.
Димка надел своё серое драповое пальто, нахлобучил на густую шевелюру такого же цвета кепку и выскочил на подмёрзшую ночную улицу, освещённую в этом месте единственным столбовым фонарём. Все ближайшие окна и встречных домов Земляничной светились ярко и празднично: Покровка только что вошла в зенит всенародного веселья. Безоблачное небо было сплошь усыпано мигающими звёздами, они тоже радовались новогоднему обновлению землян.
Впереди перед ним высветилась широкая площадь, где посередине оголённо, сиротливо выделялась безводная фонтанная чаша. Чуть дальше, на перекрёстке двух улиц, возвышался большой четырёхколонный Дом культуры. Снаружи он сверкал разноцветными пунктирными огнями: ими был освещён треугольный фронтон, массивные колонны, по периметру – вся парадная стена. Самодельные гирлянды из крашеных лампочек в 220 в, покрытые древесным лаком вперемежку с разноцветной гуашью, наловчились в то время делать к большим праздникам все советские электрики, так как дефицитных неоновых можно было купить только в Москве или Киеве. Несмотря на это, самоделки сверкали, мигали весело, приветливо и празднично. Оттуда, из парадных дверей, время от времени выскакивала разгорячённая танцами молодёжь налегке, в костюмах, карнавальных нарядах, а кое-кто в масках, чтобы минуту-другую подышать морозной прохладой, потом снова вернуться в уютный, ослепительно нарядный бальный зал.
В фойе Дмитрий отдал гардеробщику пальто, кепку, прошёл по дубовому паркету в глубь зала и, прислонясь к простенку, стал с любопытством осматриваться вокруг. Был антракт, на подиуме оркестрантов на полу и стульях лежали медные духовые инструменты. Около мраморных колонн женщины и девушки, мужики и парубки стояли раздельно, на небольших пристенных диванах парами сидели молодые люди. Возле ближней колонны, поглядывая с явным интересом на незнакомца, объявившегося в столь поздний час, щебетала стайка нарядно разодетых девушек.
Заиграл оркестр, разливаясь по всему залу, потекла обвораживающая, душещипательная мелодия аргентинского танго «Кумпарсита». Не раздумывая, возбуждённый первыми порывистыми аккордами, Лобов решительно пошёл к этой стайке, где своей броской внешностью выделялась аппетитно-полненькая, с толстой косой девушка. Она тоже бросала искоса в его сторону обнадёживающие, многозначительные взгляды. Помимо завлекательной внешности, девушка магнитом притягивала к себе большими, немного раскосыми глазами, они намёками выдавали её, быть может, далёкую скифскую родословную. С первыми движениями, изящными па она, кокетливо улыбаясь, представилась Оксаной.
Дмитрий танцевать умел, в этом ему мало кто мог составить конкуренцию. Он с первых минут уверенно повёл в классическом двухтактном шаговом движении податливое тело юной партнёрши. Стоявшие в стороне юноши и девушки завистливо смотрели на эту грациозно танцующую пару. Оксана оказалась послушной и подвижной, на лету угадывала импровизированные движения Дмитрия, не сбиваясь с музыкального такта, следовала за ним.
Оркестр взял небольшую дыхательную паузу. Провожая девушку на прежнее место, ухажёр с надеждой спросил:
– Следующий танец мой?
В ответ, улыбнувшись, Оксана жеманно пожала оголённым плечиком… В зале сплошной стеной стоял возбуждённо-говорливый гул захмелевшей публики. И тут внезапно, словно из подворотни, к Димке кузнечиком подскочил в лёгком подпитии Борька Жирный. Он был при галстуке, в хорошем, в полоску костюме, выглядел сытым, довольным жизнью и элегантным.
– Привет, казахстанец! – не подав руки для рукопожатия, поздоровался он. – Отдыхаешь? Ты это… – Двумя пальцами Жирный прихватил лацкан Диминого пиджака, слегка подтянул к себе и продолжил: – От Оксанки отвали.
– В чём дело, Боря?
– Так сказал Лохматый. Смотри, кабы больно не было.
Жирный незримо растворился среди разноцветной публики, как будто его и не было, а Димка призадумался: Оксана явно расположена к нему, это точно. Упускать из рук жар-птицу было бы малодушно с его стороны. Да к тому же почему он должен перед кем-то услужливо выглядеть, кому-то угождать, отступать от намеченного? Нет, не бывать этому, и, когда музыканты заиграли вальс, намеренно пошёл к девушке. Оксана снова с покорной улыбкой, не скрывающей перед подружками женского тщеславного превосходства, охотно пошла за приглянувшимся кавалером к центру бального зала. Вальсируя между колонн, он спросил её:
– А кем будет тебе Лохматый?
– Та ну йго! Причепився як репей, мочи нет, – с оттенком досады, распевно растягивая слова, отвечала жгучая казачка. И следом спросила, пытливо всматриваясь снизу в Димкины глаза: – А вы не боитеся?
– Теперь не боюсь…
Они кружились в вихре вальса и беспечно болтали, временами беспричинно смеялись. Со стороны было очевидно, что парочка определённо симпатизирует друг другу и своих юношеских нахлынувших сердечных чувств скрывать не собирается. В таком радостном упоении долго быть им не довелось: почему-то преждевременно затихла музыка. Кавалер любезно поблагодарил девушку за проявленное к нему благосклонное внимание и отправился в гардеробную. В какую-то секунду на Дмитрия набросилась хандра, безразличие ко всему происходящему вокруг. Ему вдруг стало скучно, одиноко и неинтересно находиться здесь среди чужих, незнакомых людей. К тому же в закромах его души проклюнулись нотки необъяснимой тревоги. На выходе из фойе глянул на большие настенные циферблатные часы, они показывали половину второго ночи.
Сокращая себе путь, не спеша двинулся к центральной улице по затемнённому проулку, и уже на выходе его мгновенно и оглушительно ослепили со всех сторон карманными фонарями какие-то люди. Он ничего не видел: ни лиц, ни звёздного неба, ни домов – перед ним возникла невидимая режущая глаза белая пелена. Вокруг слышно было лишь натужное прерывистое сопение. «Так дышат, – подумал Димка, – после быстрого бега».
– Ну що, москаль, натанцувався?
Димка поднял правую руку, чтобы отвести от невидящих глаз слепящие фонари, как тут же сверху получил по ней страшной силы удар.
– Да врежь ему, Моха! – кто-то крикнул визгливо.
– Що, наши дивки краше ваших? – допытывался всё тот же голос.
– Есть покраше…
Сколько пролежал навзничь в своём модном драповом пальто на январской украинской земле, Димка не знал. Когда открыл глаза и увидел над собой малозвёздное предутреннее небо, безнадёжно спросил себя или у кого-то: «Где я? Кто я?..» Какое-то время он продолжал неподвижно лежать, пытаясь понять, что с ним произошло, когда и почему. Он не знал, не помнил, куда, к кому и зачем шёл, и где, в каком городе находится.
Опершись об забор, присел, случайно нащупал ледяными пальцами на замёрзшей, хрусткой траве кепку, надел её и увидел впереди огни вроде бы знакомой улицы. Болели бока, ноющей болью сводило куда-то в сторону онемевшие скулы, в голове беспрестанно гудело, свистело, звенело. Напрягая силы, он поднял своё избитое тело от земли и пошёл, куда глаза глядят…
На еле слышный дверной стук чутко отозвалась Анна, она выскочила на веранду в ночнушке, на ходу окутывая себя широкой шалью, и, увидев Димку, запричитала:
– Що же вони зробили, господи…
Она отвела окровавленного Дон Жуана в спальню. На суматошную возню вышел заспанный Александр. Спокойно, но быстро оценив ситуацию, он резюмировал:
– Угостили кастетом, два раза: здесь касательно снесли кожу, кулаком такое не сделать, а здесь был прямой удар. Кто тебя ухайдокал, запомнил?
– Не знаю. Ничего не помню. Очнулся у забора, – беспомощно пытаясь хоть что-нибудь вспомнить, честно признавался Дмитрий.
Все раны и ссадины обработали найденными в аптечке медицинскими мазями, антисептиками, залепили пластырем, напоили бедолагу чаем со сливками и, укутав одеялом, уложили в кровать. Он никак не мог уснуть, снова пытался вспомнить, что же явилось первопричиной ночного происшествия. Где-то в подсознании фотоаппаратной вспышкой мелькнуло слово «Моха»… Что такое «Моха»?.. От переохлаждения тело пробирала неудержимая дрожь, поджатые холодные ноги не согревались, волнами накатывал озноб. Стёганое одеяло казалось дырявым, не держало тепло, и только через долгое время накопило его достаточно, чтобы телесная дрожь, наконец, отступила. Потом его сознание сонным пологом постепенно накрыла сладостная дремота, перешедшая в забытьё.
В плену беспробудного сна его долго держали причудливые видения. Откуда-то перед ним возникла ледяная чаша фонтана, из неё столбовыми всполохами вместе с водой в поднебесье, до еле видимых планет, взлетали разноцветные фееричные огни. За фонтаном возвышался огромный ледяной дворец без окон и дверей, в сердцевине которого медленно вращалась хрустальной красоты и потолочной высоты разлапистая ёлка. С её левой стороны завлекательно и ослепительно улыбаясь, в нарядном серебряном платье с вышиванками и с глубоким роскошным декольте, выглядывала раскосая Оксана.
В другой, затенённой стороне, с дымящей «Беломориной» в зубах, сидел в королевском кресле щербатый польский шлях Борька Жирный. На голове у него красовалась в бриллиантовых и других дорогих каменьях украденная предками-поляками в Смутное время из Московского Кремля знаменитая шапка Мономаха. Своими бесцветными змеиными глазами поляк ослепил Димку, дружески похлопал сухожильной рукой по плечу и сказал: «От всего социалистического лагеря, польского народа и от меня лично прими, москаль, наш новогодний подарок». После приветственных слов он с любовью, по-братски плюнул Лобову в лицо обжигающей ядовитой жидкостью и заорал на всю звёздную, бесконечную вселенную: «Всех москалей на вилы! Геть з вильной Украйны!»
Свора дюжих хлопцев в красных шароварах и красивых полушубках с булавами наперевес вихрем залетела в Димкину спальню, скрутила за спину его онемевшие руки, улюлюкая, потащила голого москаля неведомо куда по ледяной братской украинской земле.
От этих сновидений он проснулся в холодном поту.
На третий день заживления ран и ссадин Александр принёс ему письмо:
– Вот, читай депешу, вчера ночью подкинули.
«Здраствуй, Саня, пишет тебе знаешь хто, – писал неизвестный доброжелатель. – Твово гостя во втором часу ночи вырубил с пацанами Гришка, сын Любки Лохматюк. Ты эту сучку должен знать. Напротив дома было. Они отташыли парня твово и бросили у забора. Что было потом, низнаю».
– Теперь мне понятно из-за чего этот сыр-бор, – сказал Дмитрий.
И странный сон, и письмо-подкидыш помогли ему одномоментно воскресить всю криминальную фабулу той, по его определению, трагикомичной новогодней ночи. Но на донышке души всё же остался след ранимой обиды за всё случившееся, ведь в той событийной нелепице он оказался в итоге потерпевшим ни за что ни про что.
Угадывая его невесёлые мысли, умудрённый Сашко успокоительно изрёк:
– Сказано было когда-то: со своим уставом в чужой монастырь не ходят. Дело-то молодое, всяко бывает. Вижу, ты вроде оклемался. К выходному вернусь, готовься, поедем к дядьке. С Гришкой, как надо, я перетолкую.
– Куда собрался?
– В Никополь посылают, за новым движком для баркаса. Вместе с капитаном.
Тем же днём хозяин уехал, а поздно вечером, как повелось, перед сном к Димке пришла Анна, чтобы соблюсти медицинские процедуры. На этот раз она бесцеремонно, слегка развязно подсела на край кровати и, немного прижав его своим горячим пышным задом, предложила:
– Баньку хочешь принять? Я натопила. Полечимся потом.
– Пожалуй, можно, – неуверенно ответил Димка, разглядывая с интересом и любопытством ласково-приветливую хозяйку.
За долгое, месячное пребывание в этом доме он не раз отмечал про себя её особое, заботливое к нему отношение, по большей части тогда, когда отсутствовал Александр. И в эти минуты её внимание, не зная почему, воспринималось им как чрезмерное и навязчивое.
В парилке, как всегда, стоял плотно насыщенный, приятный для тела температурный жар. После недолгого прогрева на верхней полке Дмитрий взял запаренный кипятком веник, хотел поддать парку – из ковша плеснуть на каменку разбавленную квасом воду, – как его с ног до головы охватила оторопь: в проёме двери стояла с распущенными, ниспадающими на её беломраморные бёдра волосами, в чём мать родила, хозяйка Анна. Смущённо улыбаясь, она робко попросилась:
– Можно, и я погреюся?
Никогда в жизни Дмитрий не видал и не знал, как выглядит голая, в расцвете молодых сил женщина. В Московке, в полузабытом детстве, его всегда брала с собой в баню сестра Тоня, отмывала добела его и Валю, уносила их укутанных в хату к матери, а потом занималась собой. Так продолжалось до тех пор, пока он, повзрослевший, ползая возле ног голых девчонок, не поинтересовался, указывая пальцем на загадочные девичьи промежности, что это такое… Кроме подражательских киношных поцелуев ни с кем из девчонок у него не было интимных телесных совокуплений – ни до, ни во время службы в армии, ни после. Он был девственником.
Крайне растерянный, в сильном душевном замешательстве, с минуту смотрел на неё заворожённо, не в силах что-нибудь сказать. В этот час явилась ему (не во сне, наяву!) зрелая красивая женщина, вызывающе выставляя напоказ свои похотливые желания, а он, как юное дитя, не знал, что ему делать, как поступить в этой заманчиво-щекотливой ситуации. Куда спрятаться от сексуального соблазна? Как совладать с собой? И в силах ли молодому человеку это сделать? Он безвыходно запутался в своих мыслях. Однако, к удивлению своему, словно давно решённое, произнёс:
– Тебе лучше уйти. Мне перед Александром будет непростительно, предательски…
– Не думай об этом. Ты в начале жизни. Я потеряла голову, не сплю из-за тебя ночами. Весь грех на мне, иначе не могу.
После этих бессвязных, путаных слов Дмитрий понял: да она же пьяна! Эта догадка в мгновенье вызвала неприязнь к ней.
– Уходи! – обозлённо выкрикнул он, отвернулся и залпом опрокинул на раскалённую каменку полный ковш квасного настоя.
Сквозь шипенье и хлопки водяных паров послышался отчаянный, осуждающий, как проклятье, крик обиженной и униженной женщины:
– Размазня-я!
…Долгожданный визит к Андрею Николаевичу и его супруге Надежде Игнатьевне выпал на рождественские святки. Издревле у христиан всех конфессий эти святые дни сердечно почитаемы, празднуются весельем, всенародным прославлением Христа, массовыми семейными гуляниями, колядками. Дабы не беспокоить родственников в ранние часы воскресного дня, Димка с Александром на драндулете «Ковровец» подкатили к дому дядьки почти бесшумно после полудня. В окружении голых садовых яблонь, груш, вишен дом внешне выглядел небольшим, вокруг ухоженным, опрятно побелённым. Такие похожие друг на друга саманные частные дома дешёвой послевоенной постройки виднелись окрест и далее по холмистым местам – это был пригород уютного марганцево-рудного городка N.
Притулив своего безотказного «ослика» к забору, Александр через открытую калитку пошёл по утрамбованной песочной дорожке к дому, за ним вдогонку потянулся Дмитрий. Из прихожей, где сняли промокшую обувь (наконец-то на Рождество Христово выпал липучий первый снег!) и верхнюю одежду, они сразу попали на кухню. В нарядном платье, поверх которого был пристёгнут яркий вышиванный фартук, радостно улыбаясь, их встретила сама хозяйка. Неожиданно для всех, даже для себя, но прежде перекрестившись, Димка бойко, как когда-то учила мать в Московке, озвучил незабытую колядку:
Сеем, веем, посеваем,С Рождеством вас поздравляем!Вы Христа прославляйте,И угощенье нам давайте!– Вот молодец, славно поколядовал, – похвалила Надежда Игнатьевна и подала ему сахаристый, недавно испечённый крендель. – Проходьте, гости дорогие, ласково просимо! С Рождеством Христовым вас! Заходьте в зал.
Она говорила приветливо, обрадованно. И почтительно, по старинному обычаю, поклонилась до пояса. Через занавешенный драпированной тканью дверной проём в зале проглядывался празднично накрытый яствами стол, в торце его сидел дядюшка Андрей Николаевич. Ростом он был под стать племяннику, только в плечах поуже и лицом худее, и одет был неброско: в спортивных брюках, байковой в клетку рубахе.
– Надежда Игнатьевна, дядь Андрей, вот вам наше рождественское угощение. – Александр бережно, двумя руками преподнёс им бумажный свёрток.
– Ты с пустыми руками не приходишь. Знаю, там хорошая рыбка. – Дядька смачно обнюхал отдающий копчёностями подарок.
В последнее время в этом доме редко бывали гости, шумное застолье обходило его стороной по вполне объяснимой причине: бог наделил эту семейную пару одним-единственным сыном Сергеем. После окончания Липецкого лётного военного училища он девятый год на своём самолёте-истребителе охранял воздушные рубежи на Дальнем Востоке. Сергею удалось всего два раза навестить родителей. Он привозил на показ двух забавных девочек-школьниц, гостил недолго, затем с семьёй безвозвратно улетал куда-то на Чёрное море, и в доме опять наступала холодная, скованная тишина.
С тех пор они осиротели и всегда были рады приезду племянника.
– Михаил как поживает? Трудится? – разливая рубиновую наливку по пузатым рюмкам, спросил дядюшка.
– Шоферит.
– Приезжал как-то лет семь назад, хвалился своей жинкой, дочкой, Лариса, кажется…
– Дядь Андрей, а мне? – обойдённый вниманием, с досадой спросил племянник.
– Ты же за рулём.
– Дядь Андрей, такой праздник!.. Мне что, не впервой: огородами, просёлками – и я дома.
Андрей Николаевич, добрая душа, не жалеючи налил ему полную рюмку, но предупредил: не больше трёх, мол, «бог любит троицу».
– Ну, товарищи православные, с праздником, с днём рождения Христа! Счастья, удачи, здоровья вам, особо тебе, матушка, – душевно, немного по-церковному благословил всех хозяин.
– С Рождеством Христовым, храни всех Господь! – пригубив свою наливку, отозвалась сердобольная Игнатьевна.
Привстав, она обратилась к иконному переднему углу и троекратно с поклоном перекрестилась.
Димка видел, с каким блаженным усердием крестится Игнатьевна и растроганно вспомнил свою мать. Она, стоя на коленях перед образом Богородицы, тоже славила Бога долгими деревенскими вечерами, милосердно просила ЕГО оградить мужа и старшего сына Ивана в военное невзгодье от вражьей напасти. Да все славяне издревле веками веровали в Господа Бога, в трудную минуту искали у Всевышнего защиты, покровительства. Этой неистребимой божественной верой была пронизана вся жизнь христианина – с рождения и до смертельного часа. Но в 1917 году в дома православных пришла страшная беда. Дорвавшись кровавым путём до власти, большевики-дебилы подняли на дыбы православную Русь, озверело слева направо принялись рушить храмовые святыни, архитектурное церковное великолепие по-свински превратили в склады, овощехранилища, клубы. Были бесстыдно поруганы и святые библейские постулаты, веками прославлявшие в человеке благородство, добро, милосердие: не убий, не прелюбодействуй, не кради, почитай отца твоего и мать твою… Цивилизованные вандалы остервенело и безнаказанно глумились над чувствами боговерующих.
Воистину божественная сила заключена в православной вере, коли её уже более полувека калёным железом вытравливали из христианских душ идеологи-коммунисты – и всё без толку. Народ русский, несмотря на гонения, осквернение религиозных святынь (только в хрущёвское девятилетнее безбожное правление нехристи порушили, закрыли 8 тысяч церквей), все славяне, все христиане огромной Советской страны не предали ЕГО, не отвернулись от НЕГО – своего спасителя.
Наоборот, всеми своими бесовскими антирелигиозными действиями, призывами («Религия – опиум для народа!») коммунисты ещё сильнее цементировали православное сознание у верующих России, Украины, Белоруссии, Молдавии, Грузии, Армении – среди всех христиан, населяющих бескрайние просторы Советского Союза.
– Как тебе тёть-Надина наливочка? – допытывался тем временем у Димки Александр.
– Крепка и приятна, и водки не надо.
Игнатьевна то и дело как бы незаметно подсовывала далёкому гостю что-нибудь из домашних разносолов. Не скрывая своих симпатий, она любовалась им так, будто перед ней сидел её Серёжа.
– Ты к нам надолго прибыл? – поинтересовался, в свою очередь, дядька.
– Как карта ляжет.
– Что, картишками балуешься?
– Нет, так обычно при случае говорят.
– Уж кто балуется, так это ты. Дима, каждую субботу у него с друзьями баня, а потом этот чёртов преферанс начинается. Бывает, играют до утра. – Игнатьевна по-семейному, с нотками жалобы, добродушно и доверчиво раскрывала Лобову увлечения мужа.
– Картами не увлекаюсь, но знаю, что преферанс – самая затяжная денежная игра.
– Молодец, и славненько, – похвалил дядька. Он в некоторой задумчивости снова налил в рюмки сладкую, обжигающе терпкую наливку. – Ты коммунист?
– Да, в армии вступил в партию.
– Вот и славненько, нам позарез нужны кадры из молодых коммунистов. Партия сейчас, при Брежневе, делает ставку на вас, молодых. Поэтому с кем надо из нашего городского комитета партии я обговорил твою кандидатуру на перспективу. Но для начала, мне подсказали, тебе надо хотя бы полгода поработать на нашем предприятии, как говорится, надо засветиться. Потом сделаем тебя освобождённым секретарём комитета комсомола комбината, а там, глядишь, освободится место первого секретаря городского комитета комсомола. Вижу, парень ты смышлёный, потянешь эту лямку. Ну, за будущие успехи! – Запрокинув голову, Николаевич удовлетворённо, с причмокиванием опорожнил рюмку.
– Хороший тост, – одобрила Игнатьевна. – Но сейчас-то, Андрюша, куда надумал его определить?
– Сашка, помнится, говорил, у тебя есть шофёрские права.
– Так точно, три года водил военную спецмашину, – по-армейски отчеканил Дмитрий.
– Вот и славненько, для начала поработаешь в нашей автобазе.
– Андрюша, – снова вступила в разговор Игнатьевна, – из Покровки до автобазы добираться, сам знаешь, далековато, не с руки. Може, нехай у нас побуде, покуда устроится. И нам веселее…
– И то, мать, правда! – будто поджидая этой подсказки, вмиг согласился Андрей Николаевич. – Вон Серёжкина комната пустует, занимай, живи, а там видно будет…
В ночной темноте, просёлочными дорогами, минуя автотрассу, довольные итогами поездки, загостившиеся друзья благополучно добрались до своего жилища. В доме, вспоминая визит к дяде, Сашко обобщил:
– По Сергею они страдают. Мне порой так жалко их. Дядька – тот на работе погружается в свои дела, а диабетчице Игнатьевне дома одной каково? Летом ладно, сад-огород, а зимой?
Я знал, за тебя они зацепятся. Не забудь свои шмотки собрать, документы.
– И куда теперь? – озабоченно поинтересовалась вошедшая с улицы Анна.
– Первое время порулит, шофёром будет, к дядьке на поселение завтра отвезу. Хватит, наквартировался тут, – уже шутливо подытожил Сашко.
– Оно, конечно, тамо поближе буде, – покорно согласилась Анна.
Димке самому хотелось побыстрее уехать из этого дома, где на него постоянно в последнее время совестливо давила та ночная сцена, в которой до сих пор не мог разобраться, кто прав, кто виноват. И хотя винить себя ему было не за что, осадок горечи от драматичности события всё же остался – оттого, что не поддался искушению, или потому, что телесному порыву женщины надо было отдаться безоговорочно и послушно. В любом случае, перед Александром, а это было главнее всего, он чувствовал себя, как и прежде, морально безущербным.