- -
- 100%
- +
И всё же знакомые очертания заводских корпусов, старые, царских и сталинских времён дома, исхоженные когда-то улицы, везде растущие неприхотливые свечи-тополя, вечно бегущие куда-то озабоченные горожане – всё это сейчас было для него немного чужим, виделось в расплывчатой ретроспективе. Всё почему-то выглядело больше с оглядкой назад, в прошлое. Такое смещение настоящего и минувшего в эти минуты перемежалось то реалиями, то наваждениями, то былью, то небылью. Порой думалось: неужели на самом деле он жил здесь, любил, страдал, мечтал, а может быть, вовсе не жил, не страдал и не любил?.. Подобные охватывающие душу метаморфозы случаются с людьми эмоциональными, богатыми силой воображения, чем Лобов был одарён от природы щедро.
Не любить, не хвалиться этим городом было невозможно. Так естественно, географически удобно, самой судьбою расположился он в том месте, где непокорный Иртыш, набирая водную силу, вырывается из тисков устья каменных гор и катится дальше серебристыми волнами по Западно-Сибирской равнине, до впадения в многоводную Обь. Именно на этом равнинном междуречье при слиянии строптивой в весеннее половодье Ульбы с Иртышем, остановили свой выбор казаки отряда генерал-майора Лихарёва. Посланные Петром I за «песошным золотом», они должны были застолбить в этих диких, безлюдных, сказочно богатых золоторудных азиатских краях опорно-державную крепость и возвели её на века в 1720 году. Позднее поодаль выстроили из камня неприступную тюрьму, прозванную по схожести Восточносибирским Шлиссельбургом, откуда никому и никогда не удавалось бежать. Эта тюрьма-крепость по сию пору служит городу по своему изначально-печальному предназначению.
Вместе со славным Усть-Каменском в не столь давнее советское время рос, развивался, мужал и Дмитрий, ему всё здесь было знакомо и дорого.
Он любил этот город со всеми захолустными проулками и одновременно гордился своей гражданской принадлежностью к нему. Любил так, как порой необъяснимо почему и за что женщины любят мужчин с недостатками, достойными, быть может, нравственного порицания. И после трёх лет воинской повинности, несмотря на все временные, событийные жизненные наслоения, в его благородном сердце осталась к этому городу не угасшая, зарождённая ещё в детстве любовь. Так бывает и будет всегда: после долгой разлуки с дорогим, любимым человеком щемит, трепещет сердце от воспоминаний, от несбывшихся желаний и надежд или от бесцельно прожитых годах – у каждого своя причина. От ностальгически тягостно-печального или радужно-весёлого прошлого никому не удаётся отгородиться, убежать или спрятаться…
Минуло полтора послеармейских года, как Дмитрий работал слесарем на большом многопрофильном свинцово-цинковом комбинате, а жил попеременно то у Вали, то в семье Ивана. Так сложилось потому, что Афанасий Григорьевич, пока младший сын служил Отечеству, снова успел жениться и в тот год сожительствовал с некой Клавдией Савельевной. Чтобы не мешать этому союзу, сын разумно жил от него отстранённо.
Однажды воскресным вечером, коротая время у чёрно-белого экрана телевизора, он неожиданно потянулся за поршневой чернильной ручкой после просмотра молодёжной передачи, чтобы «по горячим следам», в один присест, написать критические заметки в адрес её создателей. Говоря по правде, письмо написал без конкретной обдуманной цели и без всякой надежды на ответ.
И вот, как снег на голову, услышал с порога возбуждённый голос Ивана; он привычно всегда заглядывал после работы в почтовый ящик.
– Ты на телевидение писал?
– Было дело, я уж подзабыл, – отозвался Дмитрий.
– А я смотрю, конверт необычный, фирменный… Тогда пляши! – Старший брат играючи спрятал конверт за спину.
Пришлось младшему вспомнить заученную с детских лет каблучковую танцевальную дробь.
В письме машинописным шрифтом уважительно было изложено волнительное для адресата сообщение:
«Уважаемый Дмитрий Афанасьевич!
Благодарим Вас за проявленное внимание к передаче „На крыльях мечты“ и высказанные в наш адрес замечания, пожелания по улучшению содержания телепередач. Ваше рекомендательное письмо стало предметом обсуждения на еженедельной творческой планёрке наших сотрудников. Ваши пожелания и предложения мы обязательно учтём в будущем.
Одновременно сообщаем, что мы заинтересованы во встрече с Вами и приглашаем посетить телестудию в удобное для Вас время, где мы могли обсудить дальнейшее (возможное) сотрудничество.
С уважением, Я. Ярополов, ст. редактор молодёжных программ».
– Вот оно как обернулось! – воскликнул обрадованно Иван – Тебя, видно, туда зовёт судьба. Сходи поговори: за спрос не бьют в нос!
На проходной телестудии дотошный вахтёр прочитал приглашение и, набрав телефонный номер, с оттенком условного пароля кому-то сообщил:
– К вам посетитель… – А Дмитрию маршрутно подсказал: – Первый этаж. Третья дверь по коридору, слева.
В просторной комнате-кабинете за письменными столами, расставленными по углам и периметру, сидели две женщины бальзаковского возраста и двое мужчин. Один из них, что находился справа от входной двери, приподнял от вороха бумаг свою очкастую голову и приветливо спросил:
– Вы, полагаю, Лобов… по нашему приглашению? Присаживайтесь…
Все присутствующие с нескрываемым интересом изучающе стали смотреть на 23-летнего паренька, письмо которого накануне сделало освежающий переполох среди редакторов, режиссёров, операторов – всех творческих работников телестудии. От такого многоглазого внимания Дмитрию стало не по себе. Со стороны видно было: он сильно волнуется. Заметив это, сотрудники спешно перевели свои разговоры на внутриредакционные дела.
Собеседником Дмитрия оказался рано лысеющий черноволосый Ярослав Ярополов, – тот самый, кто прислал ему приглашение. Во время беседы выяснилось, что он временно по совместительству замещает ушедшего в отпуск редактора молодёжных программ. Основным, базовым его детищем являлась эта редакция, на двери которой висела табличка «Редакция народного хозяйства». В её названии содержалось то главное направление, чем занимались сидящие здесь люди – подготовкой и выдачей в эфир разноплановых передач, программ прежде всего о жизнедеятельности промышленных и сельскохозяйственных предприятий области.
– Нас заинтересовало твоё предложение сделать передачу с участием военнослужащих, отслуживших срочную. То есть глазами земляков, бывших в отлучке, ты хочешь показать важные городские перемены, что нового появилось за это время. Идея хорошая. Мы свяжемся с городским военкоматом, где подберут тебе в компанию пару-тройку ребят побойчее из твоего призыва и других родов войск. Тебя, Дмитрий, мы решили сделать соведущим передачи, будешь помогать вести в эфире диалог нашей ведущей Людмиле Гамовой.
Незаметно для себя Ярослав в обращении сразу перешёл на «ты», к чему, между прочим, располагала небольшая между ними возрастная разница – какие-то восемь лет.
– Да справлюсь ли я? – растерянно спросил Дмитрий. Так убедительно, а главное, доверительно и заинтересованно с ним никто прежде не разговаривал.
– Знаешь, не боги горшки обжигают. У тебя получится, будь смелее! – Хитро щурясь умными глазами через позолоченную оправу, Ярослав парировал сомнения своего визави. – У нас до выхода в эфир заведено правило: режиссёры проводят тракт – проверочные, тренировочные прогоны. И мы поступим так же, обкатаем вас и заодно сценарий. Через пару дней редакторы «молодёжки» напишут конкретный сценарный план, тогда начнём поэтапно работать…
Беседа двух молодых людей, увлечённых общей целью, затянулась, и когда Дмитрий собрался уходить, Ярополов успел запоздало представить ему своих молчаливо корпевших редакторов:
– Наши дамы: Любовь Георгиевна Мартова, Ираида Дронова… А в углу пыхтит-пишет наш ветеран Свеидов Игорь Николаевич, – театрально, слегка наклоняя голову, с шутливым оттенком в голосе представил каждого Ярополов. – Если меня вдруг не будет, обращайся к ним, они решат твои проблемы.
И дамы, и седовласый Свеидов дружелюбно улыбались, подтверждая слова шефа вежливым кивком. Дама, что помоложе, невольно задержала на себе взгляд Дмитрия своей предродовой полнотой, которую уже не могло скрыть свободного покрова однотонное тёмно-сиреневого цвета шерстяное платье.
Студию Лобов покидал окрылённым, и ему совсем не хотелось идти домой, его объяло желание побыть наедине с собой, понять, что с ним произошло. «Этот хитрец Ярополов, – размышлял он по дороге, – на лету уловил моё затаённое, потребное стремление к писательству». Ошарашенный незнакомыми телевизионными словами-сленгами («тракт», «соведущий», «прогон», «сценарный план»), одновременно сильно озадаченный, Дмитрий, между тем, находил сердечное утешение в словах Ярополова, которыми тот исподволь, но напористо подталкивал его к сотрудничеству. Лобов сразу почувствовал в нём и безоговорочно приобрёл для себя душевного собеседника, умного советчика – почти соратника…
Запланированная передача с участием Лобова и другими отслужившими земляками вышла в эфир в воскресное вечернее время. На очередной обзорной еженедельной планёрке, где присутствовало высокое начальство – председатель областного комитета по телевидению и радиовещанию, директор телестудии, главный редактор, главный режиссёр, – эта передача среди молодёжных программ получила похвальную оценку.
По-солдатски быстро приняв после трудовой смены заводской душ, Дмитрий торопился скорее добраться до телестудии, где в назначенное время его поджидал Ярополов. В редакции знали, что он должен объявиться с минуты на минуту, и никто не спешил уходить домой; сотрудники, особенно женщины, захотели повидаться с ним, сказать слова поддержки.
– Сегодня только о тебе разговоры, – кивая на млеющих от встречи с ним сотрудниц и приветствуя вошедшего Дмитрия, сказал Ярополов.
Любовь Георгиевна на лету подхватила слова шефа:
– Ты нас приятно удивил. Молодец, дебют удался.
– Всем моим домочадцам ты понравился. И знаешь чем? – загадочно спросила быстроговорливая Ираида на выходе из кабинета. – Своей непосредственностью.
– А моим – естественной фотогеничностью, – добавила щедрая на похвалу Мартова.
Лобов стоял с открытым ртом, не находя сил что-нибудь ответить. Он еле-еле, с большим усилием, выдавил из себя благодарное «Спаси-и-бо-о…».
– Ну, комплиментов тебе хватит надолго. Давай поговорим на перспективу, – сказал Ярополов тоном, содержащим в себе приговор высказанным восторгам.
Они остались одни и долго, обстоятельно говорили о специфике, особенностях работы на телевидении, о зарождающейся профессии – тележурналистике, её телевизионных жанрах; о взаимодействии авторов, создателей программ (по штату значимых редакторами) с режиссёрами, дикторами, телеведущими, теле-и кинооператорами. Многое из того, о чём рассказывал опытный Ярополов, Лобову было загадочно непонятно, неизвестно, и это вызывало в нём ещё большее стимулирующее желание скорее всё познать, попробовать, испытать на себе.
Ярополов увидел в жаждущих Димкиных глазах пытливую заинтересованность освоить ключевые навыки журналистского ремесла, втайне радовался этому. В начале шестидесятых XX столетия в масштабе необъятного Советского Союза в каждой республике и областном центре происходил взрывной телевизионный бум – строили передающие телевизионные центры, в то же время все телестудии вынужденно сидели на голодном кадровом пайке. Высшие учебные центры не успевали, а чаще не были приспособлены к выпуску дипломированных квалифицированных режиссёров, журналистов, их приходилось переманивать из газет, журналов, радио, драматических театров с последующим доучиванием и переучиванием. Дальновидный Ярополов в этом молодом человеке увидел крепкие зародыши будущего журналиста.
Долго жить в эйфории от достигнутого не пришлось. Ярополов незаметно намеренно усложнял для Дмитрия редакционные задания, чтобы его стилистические, жанровые способности проявлялись как можно ярче, во всём возможном телевизионном многообразии. С этой целью он подсказал своему режиссёру (народнохозяйственных передач) Виктории Альбертовне обсудить с молодым нештатным автором возможность освоить новый для него жанр – интервью. И как только она увидела его в вечерний час в конце коридора, тут же наигранно окликнула приказным голосом:
– Лобов, стоять! – В этой манере, тональности проявилось её неистребимое режиссёрское диктаторское нутро.
Через минуту, приклонясь к плечу Лобова, Виктория фамильярно взяла его под руку, и они медленно продолжили путь. От такого близкого, быстрого прикосновения к привлекательной женщине Дмитрия бросило в жар, он заметно сильно покраснел.
– Да не бойся, не съем я тебя. Я к тебе с предложением, – любуясь робкой растерянностью юноши, деловито заговорила тридцатилетняя Виктория. – Давай попробуем тебя в эфире ещё раз, только теперь в качестве интервьюера, ведущего. На носу День металлурга… повод для интервью. Пригласи директора комбината, где работаешь, и погоняй его вопросами.
– А что, так можно? Я ведь рабочий…, – возразил Дмитрий.
– Дурачоок. – Виктория ласково притушила сомнения юноши. Продолжая вселять в него уверенность, она решительно заявила: – Запомни, здесь ты для всех нас корреспондент, а на заводе – рабочий. Позаботься, чтобы во время беседы поменьше было скукоты: цифр, выполнения-перевыполнения, от чего голова пухнет. Сделай с кинооператором хороший киносюжет о рабочих комбината, это украсит, обогатит интервью. О других деталях я поговорю с Ярославом.
Она легко, по-девичьи, крутанулась на модных высоких каблуках, оставив Дмитрия в раздумье, и, виляя воздушной, пошитой колокольчиком юбкой, скрылась за очередным коридорным поворотом телестудии.
Телеинтервью показали в прямом эфире в выходной, праздничный для металлургов день. Заметно были видны на телеэкране нешаблонная режиссёрская трактовка праздника и дозированная импровизация ведущего, которую Дмитрий уместно вклинивал в канву передачи. Но главная интрига этого интервью таилась в том, что директор многотысячного предприятия не знал, даже не мог себе предположить: перед ним сидел его наёмный работник, слесарь электролитного цеха и с пристрастием расспрашивал о заводских производственных делах. В понедельник после очередной общестудийной планёрки директор телестудии Богатырский вызвал в свой кабинет Ярополова.
– Ярослав Александрович, ты просил меня выписать своему подопечному удостоверение нештатного корреспондента?
– Да, просил. Фёдор Антонович, он заслужил такое признание, —подтвердил свою просьбу Ярополов.
– Вижу, наблюдаю. Растёт хлопчик. Вот удостоверение, вручи ему от моего имени.
Когда Ярополов вручал Дмитрию удостоверение в присутствии всех своих сотрудников, он сделал ему небольшое памятное напутствие:
– Дима, теперь ты будешь официально представлять на предприятиях, в учреждениях области наши редакционные интересы в свободное от своей основной работы время. Не каждому дано стать журналистом. Тебе, мы видим, это будет посильно. И заруби себе на носу: настоящий журналист – тот, кто умело сочетает, применяет в своём творческом ремесле задатки писателя, исследователя и следователя.
– Един в трёх лицах? – уточнил Дмитрий, припоминая что-то из христианского учения о боге.
– Именно так, – не задумываясь, согласился безбожный коммунист Ярополов.
Окружённый заинтересованным к себе вниманием, Лобов продолжал усердно сотрудничать с «Редакцией народного хозяйства». Постепенно стал узнаваем среди штатных сотрудников других редакций, некоторые при встрече даже здоровались с ним, что бывает нечасто среди амбициозно настроенных творческих людей.
…За обледеневшими окнами телестудии еле светилось предновогоднее декабрьское солнце шестьдесят четвёртого года. Великая страна третий месяц жила в размеренно-спокойном ритме, без кремлёвских, ставших привычными волюнтаристских внутриполитических потрясений Никиты Хрущёва. Устроив бескровный партийный переворот, в октябре на его коммунистическое кресло сел новый лидер, взвешенно-уравновешенный Леонид Ильич Брежнев. После «мудрого» хрущёвского правления коммунисты 16-миллионной правящей партии молча, незаметно поменяли в своих кабинетах не только портреты, но и заржавевшие гвозди, на которых они висели: рядом с великим, канонизированным Ильичом пригвоздили нового вождя – Леонида Ильича. О бывшем кукурузном реформаторе Хрущёве народ тут же забыл, будто такого человека никогда не было на свете, разве что имя его регулярно всплывало в другой народной памяти – в обновлённой серии политических анекдотов. Поменял в своей редакции портрет Хрущёва на портрет Брежнева и секретарь парторганизации телестудии Ярослав Ярополов.
Первой в то холодное утро спохватилась круглолицая смуглянка Любовь Георгиевна:
– Вам не кажется, друзья, что в нашей обители чего-то, точнее, кого-то не хватает.
Коллеги выжидательно уставились на неё, пытаясь понять, куда она клонит и на что намекает.
– Около месяца, как не заглядывает к нам Дмитрий. Мне, например, как-то не по себе.
– В самом деле, парня давно не было, – подтвердила её опасения Дронова.
– Давайте подождём Ярослава Александровича, может, он прояснит, – предложил Свеидов.
Опоздавший, запыхавшийся Ярополов быстро уселся за свой стол, протёр носовым платком запотевшие стёкла очков, посмотрел поочерёдно на всех и спросил:
– Что-то стряслось? Я с Юлькой задержался, в садике.
– Сидим вот, гадаем. Вы в курсе, что с Дмитрием? – напористо за всех спросила Мартова.
– Я немножко виноват перед вами, хотел оповестить, когда всё утрясётся. – Ярополов слегка заёрзал на стуле. – С ним всё в порядке, на Украине теперь живёт.
– Это как же?! – удивлённо развела руками заметно расстроившаяся Мартова.
– Его позвал к себе важный родственник – дядька, а тут с жильём проблемы, зарплата с гулькин нос. Оклад слесаря. Я сам в изумлении: приходит в выходной, стоит, мнётся в прихожке. Оля моя приглашает в зал, а он: «Я ненадолго, тороплюсь…» Вкратце рассказал о своём решении и попросил дать ему нечто вроде рекомендательного письма. Вот копия.
Ярослав вытащил из своего затасканного портфеля отпечатанный на машинке лист, который тут же пошёл по рукам столпившихся сотрудников. Все они положительно оценили содержание. Между прочим, оно начиналось необычным оглавлением.
«Творческая характеристика
Нештатного автора Усть-Каменской
студии телевидения
Лобова Дмитрия
Дмитрий Лобов сотрудничал нештатным автором Усть-Каменской студии телевидения более года. Знакомство с ним, как это часто бывает, началось с письма в редакцию. Он предлагал тему для телевизионной передачи. Такая передача вышла в эфир, и автор письма принял в ней непосредственное участие.
Так студия приобрела одного из своих активнейших нештатных авторов.
Начал Дмитрий, не имея для авторской работы абсолютно никакой подготовки. Ему пришлось осваивать с азов не только телевизионную специфику, но и журналистское мастерство. Теперь есть все основания считать, что Дмитрий Лобов – растущий и подающий надежды автор.
По его сценариям было снято и прошло в эфир ряд телевизионных очерков и сюжетов. По специальному заданию студии он не раз выезжал в свободное время в сёла и рабочие посёлки области для подготовки оперативных передач и репортажей.
Полагаю, что занятия Дмитрия и впредь в этом направлении небесполезны и ему есть полный смысл работать и дальше над овладением профессии журналиста.
Ст. редактор Комитета по радиовещанию и телевидению
Я. Ярополов.
2 декабря 1964 года».
* * *В село Покровское, что раскинулось на правобережье искусственного Каховского водохранилища, Лобов добрался под вечер, хотя рассчитывал прибыть сюда аккурат к обеду. Не получилось, как замышлял, ввиду того, что в городке Шостка он уселся в автобус, идущий в том же маршрутном направлении, только в другое дальнее селение. Вот и пришлось ему преждевременно сойти на оживлённой трассе и топать от неё до намеченной цели километра два. Благо поклажи было немного: небольшой дерматиновый чемодан, набитый книгами и кое-каким барахлишком, да спортивного вида сумка с длинным ремнём на плече, на дне которой из угла в угол перекатывались остатки дорожной провизии.
Поехать «трохи пошукать» лучшей доли на Украине его надоумил Михаил. Для этого у него нашлись веские житейские аргументы: недалеко от казачьей Покровки, в уютном марганцеворудном городишке N, жил его дядька по материнской линии Андрей Николаевич Грищенко. С ним племянник связался подвернувшейся оказией и упросил приласкать, устроить Димку «на хорошую, престижную работу». В самом деле, дядька в те годы неограниченно располагал такими возможностями, так как много лет служил в должности начальника отдела кадров крупнейшего и единственного в Союзе марганцевого горно-обогатительного комбината. Таких огромных залежей марганцевой руды больше нигде в Союзе не было, а во всём остальном мире – только в ЮАР.
К нему-то и держал свой путь Дмитрий, но вначале ему предстояло отыскать старшего брата Михаила, известного каховского рыбака Сашку, или, если хотите, уважительно, по отчеству – Сан Саныча. Сделать это, уверял шурин, будет совсем нетрудно, поскольку брата в Покровке знает всякая захудалая дворняга. У него, по уговору, первые гостевые дни должен был пожить искатель лучшей жизни, а потом пусть будет так, как рассудит дядька.
С такими раздумьями уставший Лобов приближался к маячившей на окраине села тёмно-синей табличке. Своей красивой письменной вязью она извещала каждого пешего, конного и машинного о том, что «с. Покровське, Засноване козаками Нової Січі в 1734 році».
За спиной путника, позади пройденного им пути, осталась половина села, и он наконец решился спросить у тётки, одиноко стоявшей в ожидании кого-то у забора своего палисадника:
– Подскажите, где у вас «Земляничная». Там Сашка-рыбак живёт, знаете?
– Так як же! Ще трошки пройдёте, налево проулок буде, там він з Анькой живе, – молвила звенящим, но приветливым голосом крепко сбитая, румянощёкая незнакомка.
Издалека, через оголённые ветви садовых деревьев, Дмитрий увидел на крыльце саманного дома женщину сорока лет, одетую поверх крупной вязки свитера в безрукавную цигейку. То была Анна. На ней нарядно выделялась удлинённая, расклешённая по моде юбка. Со всем этим в гармонии смотрелись хорошей модели, на толстой подошве, боты. Одета она была по погоде, которая в этом регионе стояла тёплой, и приближающийся Новый год по всем приметам обещался быть бесснежным. Однозначно благосклонно влияло на потепление здешнего климата рукотворное, плескавшееся под боком Покровки Каховское море.
– Я догадалась, вы из Казахстана, – когда гость поздоровался, буднично, без эмоций сказала хозяйка. – Сашко про вас вчёра говорил, он скоро буде, він працює[4]. Да ви заходьте, проходьте зразу в залу…
Как и большинство местных жителей Анна говорила на своём привычном, неповторимом украино-русском, русско-казачьем винегретном языке. Такая необычная, такая цветастая речевая палитра здесь никого не напрягала, наоборот, всякого славянина магнитом притягивала, ласкала его душу ярким лексическим колоритом. Своей мягкой, певуче-спокойной манерой говорить, скрытым лукавством округлых глаз чернобровая казачка мгновенно очаровала гостя.
– Спочивати[5] будете тамо. – Она указала на угловую, выходящую из зала дверь спальни.
В это время на диване, наискосок перед чёрно-белым телевизором, сидели смирно любопытно смотревшие на пришельца мальчик и девочка – ни дать ни взять брат и сестра. Леонид был весь усыпан рыжими конопушками, и на голове его копнились густые, золотистого отлива волосы; несмотря на такое сильное природное вмешательство, он внешне выглядел чертовски привлекательным и красивым. Сестра, двумя-тремя годами постарше, назвалась Варварой, она смотрела на Дмитрия большими мамкиными очами.
От пристального, выжидательного любопытства детей ему стало неловко, и он неуклюже полез в свою дорожную сумку в надежде найти там хотя бы пару конфет. И когда наскрёб горстку сладостей, подсел к ним и облегчённо-просительно сказал:
– Вот, ребята, гостинцы казахстанские… Берите, они сладкие.
Дети робко, стеснительно улыбаясь, потянулись за угощением.
– А я баньку натопила загодя, пойдёте?
Не дождавшись ответа, Анна положила пушистое полотенце на край круглого стола.
Безжалостно отхлестав дубовым веником своё утомлённое путешествием тело, Дмитрий выскочил из жгучей парилки в прохладный предбанник. Там на лавке сидел рослый, голый, рукастый, с налитыми мышцами торса мужчина. Это был Санек. Они поздоровались крепким мужским рукопожатием.
– Как тебе наш парок? – весело спросил гостя Александр, налегая на слово «наш».
– Пробирает что надо! Спасибо хозяйке.
– Давай-ка, Дмитрий, для начала ударим по пиву. – Хозяин незаметным движением руки поддёрнул широким золотым кольцом сразу две крышки охлаждённого бутылочного пива. – Наше, никопольское.