- -
- 100%
- +
Из стеклянных горловин потянулся еле заметной струйкой пивной дымок – признак свежести алкогольного напитка. Удивлённый циркачеством Сашкиных пальцев, Лобов поинтересовался:
– Где так наловчился, кольца не жалко?
Без намёка на браваду тот отвечал:
– Поживи с моё, узнаешь. А кольцу ни хрена не будет, золото крепче жестянки… Ты отдыхай, я пойду косточки погрею…
В русской бане млеет сладкой истомой не только тело, вместе с ним блаженством наполняется душа. И происходит это не вдруг, а с медленной растяжкой, ибо баня не любит суеты. Особенный стрессовый кайф, не похожий на другой, славяне получают после нырка в снежный сугроб или от ледяного ушата воды, опрокинутого на разгорячённое тело. Димка не удержался от второго захода, окатил себя из бочки холодной водой и снова очутился в раскалённой сухим паром парилке. Потом оттуда долго было слышно, как два мужика, «не щадя живота своего», с прикриком лупили поочерёдно друг друга разлапистым дубовым веником.
Уставшее за день солнце, бесшумно угасая, закатилось за четырёхскатные крыши дальних хат, серая темень тут же окутала околоземное пространство. Со стороны искусственного моря потянуло травянистой прохладой. На летней кухне на раскалённой чугунной плите призывно шкварчала, просилась на стол румяная картошка с поджаренным на сале запашистым луком.
– До вас не докричаться, ведь всё стынет… – Хозяйка встретила мужчин сдержанным упрёком.
Она заметно похорошела, выглядела в новом одеянии празднично-нарядной: на этот раз на ней были ослепительно-белая с вышивкой на рукавах и под горловиной блузка, малинового цвета подпоясанная юбка и кожаные красные изящные сапожки.
– Казахстанец оказался неслабого десятка, сдюжил наш парок, – усаживаясь за кухонный стол, сказал Анне Сашок. – Плесни-ка нам по первой за встречу. Я понял из Мишкиного письма, ты к нам надолго.
– Надеюсь, – уклончиво отозвался Дмитрий.
– А що, тут и думать не надо! Край наш чернозёмный, всё растёт – только не ленись. Палку воткни – вишня вылезает… Колхоз у нас большой, из пяти деревень создали, – нахваливал хозяин колхозную жизнь, её красоты, при этом оглашал убедительные аргументы.
К удивлению гостя, он ни разу не заговорил на местном украинском или казачьем диалекте. Закоренелым националистам бандеровского толка, иногда упрекавшим его в русофильстве – любви ко всему русскому, – он категорично, с вызовом отвечал: «Да, я больше русак. Рос среди русских, учился в русской школе, в армии служил с русскими ребятами, чего вам надо? Вся Украина невесть когда сроднилась с Россией. Отцепитесь!» Действительно, его украинское родство выдавала лишь редкая фамилия – Прибыляко, хотя на фоне других (Свинолуп, Писунько или Перебийнос) она отличалась значительно большим благозвучием.
– Я прошёл полсела, и везде стоят добротные, ухоженные дома. На главной улице асфальт, такое у нас не в каждом райцентре увидишь.
– Куда казахам до нас! – махнул рукой возбуждённый алкоголем Сашка. – Колхоз наш всегда в прибылях, иной год председатель не знает, куда доходные деньги вложить. Рядом, сам знаешь, Европа, рукой подать – Польша-родственница, да и земля эта с черти каких времён осваивалась. Слыхал про скифов? Говорят, жили они здесь в IV веке до нашей эры. До нашей эры! Представляешь? И казаки-запорожцы испокон веков селились вдоль Днепра. А про древний торговый путь «Из варяг в греки», что по Днепру проходил, слыхал?
Где-то когда-то Дмитрий читал про этих скифов, пришедших на южные земли России и Украины со стороны Ирана, потом, через века, исчезнувших куда-то, и про загадочный торговый водный путь, связавший Северную Русь с Южной, затем Прибалтику и Скандинавию с греческой Византией. В забытые богом древние времена торгаши-варяги и купцы-славяне ходили судами не только по Днепру, изначально варяги проложили себе путь по великой Волге-матушке. Санька-рыбак приятно удивил его своими историческими познаниями.
Анна с детьми терпеливо и смиренно слушала оживлённый мужской разговор, и ей всё-таки удалось ухватиться за возникшую паузу, она обратилась к гостю:
– Дима, ты его не переслушаешь, коль шлея под хвост попала. Знаешь, как местные мужики его кличут? Ходяча энциклопедия…
– А что, прилично звучит. Видишь, как жена тебя нахваливает?
– Ну-ну, ты не шибко комплименты сыпь. – Санька заметно поменялся в лице, ревниво захмурел и добавил, как отрубил: – Бабу захвалишь – скоро потеряешь.
– Да ну тебя, забалаболил, – обиженно сказала Анна и, забрав Лёньку с Варварой, скрылась за плотно прикрытой двустворчатой дверью детской спальни.
– Санёк, к дядьке когда поедем? Отсюда далеко? – озабоченно спросил Дмитрий, когда увидел, как сородич, не глядя, нащупал левой рукой дверцу холодильника, приоткрыл её и выставил на стол вторую бутылку украинской горилки.
– Куда спешишь-торопишься? – в свою очередь спросил захмелевший Санька. – Поживи, посмотри, к морю сходи, в музей колхозный. А хочешь, на рыбалку с моей братвой смотаемся, ушицы нашей поедим…
Анна и дети, должно быть, давно спали. Часовое время, скорее всего, перевалило за полночь; часов на кухне не видно было, но они еле слышно где-то тикали. Мужики между тем не замечали ни течения времени, ни непроглядной темноты за окном, ни накуренного папиросного дыма, медленно выползающего на улицу через открытую настежь форточку. Разговорные темы стремительно, как блохи, перескакивали с одного края на другой, а Димку не покидали слова Валентины, сказанные ему перед отъездом:
– Человек он работящий, весёлый, да вот за воротник крепко закладывает. Аннушка жаловалась…
– Бывает, – признавался Александр в таких случаях, не оправдываясь – резьба срывается. Когда на душе муторно…
Назавтра, несмотря на выходной, он с первыми петухами оседлал своего послушного «ослика» – одноцилиндрованного «Ковровца» и умчал на колхозный артельный причал: рыбацкая путина не признаёт ни похмелья, ни воскресных дней.
* * *Таких беззаботных дней у Лобова никогда не было. Два раза сходил в колхозный музей, отдельные экспонаты которого впечатлили и, по его оценке, достойно могли пополнить коллекцию областного краеведческого музея. В одиночестве целыми днями бродил по отлогому берегу моря, наслаждался слабыми всплесками накатных холодных волн. Вон там, за искристым водным горизонтом, веками протекали пенистые воды седого Днепра, только теперь его русло давно и навсегда скрылось под многометровой морской пучиной. Невзирая на каменистые пороги, здесь под парусами и на вёслах ходили в дальние военные походы вольные казаки-запорожцы.
Удивительные, самобытные люди были эти казаки. Они никогда не признавали над собой ничьей власти – ни крымского хана, ни турецкого султана, ни русского царя. Весьма достоверно, исторически точно показан разухабистый, воинственный характер казаков в известной картине И. Репина «Письмо запорожских казаков турецкому султану». В ответном письме на ультиматум султана они издевательски писали ему: «Ты, султан, чёрт турецкий, и проклятого чёрта брат и товарищ, самого Люцифера секретарь. Какой ты к чёрту рыцарь, когда голой жопой ежа не убьёшь. Чёрт ты, высрана твоя морда. Не будешь ты, сукин ты сын, сынов христианских под собой иметь, твоего войска мы не боимся, землёй и водой будем биться с тобой…»
То были воины-наёмщики, жившие в своём обособленном сообществе, с атаманом всего казачьего войска, защищавшие свои земли, свою христианскую веру. «Казак куда хочет, туда и скачет, никто за ним не заплачет» – такой девиз вёл их по жизни всё время, пока не присягнули русскому царю. Жён они не держали, землю не пахали, промышляли скотоводством, звериной охотой, рыбной ловлей. Совсем уж в стародавние времена не гнушались награбленной добычей от набегов на соседствующие малочисленные племена.
Первоначально казаки долгое время жили своим войском в родоначальной Запорожской Сечи, что южнее труднопроходимых водных порогов Днепра. Отсюда и родилось её название, а «сечь» (или «сичь») означает засеку, укрепление. Таких приднепровских мест непокорные казаки поменяли семь раз, пока в 1774 году последним поселением для них не стала Новая Сечь возле Покровки. Здесь одно время квартировал сам атаман всего казачьего войска.
Из этих мест унизительно притесняемый польскими шляхтичами гетман Богдан Хмельницкий с верными казаками-запорожцами написал и отправил челобитную русскому царю, где слёзно просили: «Хотим себе самодержца такого, хозяина в своей земле, как ваша царская милость православный христианский царь… К милостивым ногам вашего царского величества покорно отдаёмся». Земский собор Московии не давал этому прошению никакой огласки пять лет, дабы не испортить соседские договорные отношения с польским королевством. Лишь в январе 1654 года Россия на особых условиях взяла под своё защитное крыло вольных запорожцев: на собрании представителей запорожского казачества в Переяславле было покорно принято русское подданство, они стали ревностно нести воинскую охранную службу на юго-западных границах государства российского.
Такие исторические раздумья в прогулочные часы сами собой навещали Лобова. Он собрался было идти на свою Земляничную (уже развернул себя и свои мысли в обратный путь), как увидел невдалеке спускавшегося с берега мужчину. Подошедший оказался парубком лет двадцати, он сразу напористо затеял разговор:
– Третий день здесь барражируешь. Приезжий? Обычно они здесь шляются. Закурить есть?
Внешне паренёк выглядел невзрачно, одет был скромно, в телогрейку-маломерку, с головы свисла на глаза спортивного вида, вылинявшая, грязного цвета шапчонка, а на ногах были розовые резиновые полусапожки, сильно похожие на женские.
– «Беломор» будешь?
– Да мне по барабану.
Он ловкими пальцами фокусника зацепил из угла распечатанной Димкиной пачки сразу три папиросины – одну кинул в свой щербатый рот, другую и третью заткнул у висков за мясистые розовые уши. Прячась спинами от ветра-тягуна с моря, от сырой промозглой прохлады, они поочерёдно прикурили от одной зажжённой спички.
– Ты, похоже, местный…
– Местный, с улицы известной – хихикнул паренёк. – У сестры с мамкой живу. А ты у кого?
– У Сани Прибыляко.
– У Сашко? Во как! Откуда ты взялся?
– Что «во», из Казахстана я.
– Дак, кто дядь Сашу не знает, скажи… Он теп еря важный, бригадиром стал. А раньше босячил будь здоров.
– И чего набосячил? – просто так, без интереса спросил Дмитрий.
– Три года ему влупили – не хочешь? По пьяни расквасил морду участковому. Потом выяснилось, мент на дядь Сашу какое-то дело завёл, а он-то ни при чём! Ну, оправдали, отпустили…
Они шли медленно, не торопясь, и незаметно выбрались на открытый малолесистый берег. Поближе к берегу стояли освещённые последними вечерними лучами солнца крайние колхозные дома.
– Вон-а! Моя хата, с краю. – Парень радостно, дробно хихикая, показал рукой в сторону небольшого дома, двумя торцевыми окнами смотревшего на разливное море, которое у самой кромки еле видного горизонта в эти часы соприкасалось с темнеющим небом.
Ни этот нагловатый молодой человек, ни начатый им разговор Дмитрию не пришёлся по нраву. «Оттуда, из этих окон, вёл свои наблюдения», – решил он и спросил:
– Тебя звать-то как?
– Борис… Жирный…
– Уже вижу, опух весь!
– Ты чё, ехидничаешь? У меня такая фамилия… польская. Тут все знают.
– Звучит необычно.
– Для вас, москалей, – обиженно и с издёвкой сказал Борька. Потом добавил: – Хошь знать, в нашем роду князь был из шляхтичей, они при королевстве были в привилегиях.
– Отчего ты насупленный на нас, россиян? – возмутился Дмитрий. – Советской властью недоволен?
– А шо вы нам дали? Социализм, который полвека никак не достроим? Вон поляки: живут и в ус не дуют.
– Ага, из кредитов не вылезают, вечно в долгах… Ты в армии служил? – меняя надоевшую тему разговора, спросил Дмитрий.
– А як же, два года отбарабанил! В пермских лесах, на нарах: подъём, отбой, перекличка, строевым шагом на работу, с работы, за баландой, в баню.
– Я отслужил срочную, в ракетных войсках.
– С тобой понятно, ты – элита, – не скрывая мужской зависти, сказал Жирный и заторопился: – Давай, ракетчик, прощевай. Мне туда.
Он быстрым шагом пошёл по центральной улице в сторону Дома культуры.
Встреча двух молодых людей оборвалась так же неожиданно, как и началась. Один из них, Дмитрий, внутренне остался недовольным разговором, большей частью – недосказанностью, скомканным содержанием. Такое бывает, когда встречаются люди разнополюсных взглядов, убеждений и в то же время неординарно мыслящих.
Через полчаса Лобов оказался в своей комнате и, охваченный порывом одиночества, сразу уселся за небольшой стол, приставленный к окну, чтобы написать Ярополову письмо. К такому поступку его давно подталкивали навязчивые ностальгические мысли. И вот решился. Он писал порывисто, торопливо, не задумываясь над содержанием:
«Уважаемый Ярослав Александрович!
Подходит к концу третья неделя моего пребывания на украинской земле, она удивила меня своим необычно тёплым для этого времени года климатом. Здесь живут приветливые, добрые люди.
Приютившие меня родственники всячески отодвигают мою работу, и я вынужденно бездарно, бесполезно провожу дарованные богом дни. После Нового года обещают трудоустроить.
Какие новости у Вас? Если не обременительно, пришлите весточку по адресу, что указан на конверте.
Остаюсь с хорошими воспоминаниями от прошлого общения с Вами и Вашими сотрудниками. Дмитрий».
Перед отходом ко сну к Дмитрию заглянул Сашко и объявил ему:
– Отсыпайся. Завтра спозаранку поедем рыбачить.
…На причале было безлюдно, только слышно, как в туманном холодном пространстве размеренно ровно, прицокивая клапанами, работал движок старенького баркаса. Утренние сонливые волны лениво плескались возле его покатых бортов. Готовый к отплытию небритый капитан стоял в рубке у штурвала с сигаретой в зубах и приветственно махал рукой прибывающим рыбакам-товарищам. Сашко, озябший от встречного мотоциклетного ветра, не задерживаясь, нырнул в будку к капитану и через обзорное лобовое окно взмахами рук позвал к себе Димку. Но тот ответными жестами отверг приглашение, уселся с мужиками на палубные боковые рундуки.
Ему здесь было комфортнее, хотелось побольше побыть в окружении морского безбрежья – он прежде никогда не бывал в такой безоглядной водной стихии. К тому же бригадир экипировал его как надо: поверх меховой куртки напялил прорезиненный плащ с капюшоном, на голову – старую кожаную шапку-ушанку.
– На море, если не двигаться, мигом околеешь, – напутствовал Александр и вдобавок к резиновым болотным сапогам приложил шерстяные носки.
За пеленой берегового тумана скрылась Покровка, из-под пучины морской на восточной стороне горизонта выглянуло жёлто-багровое солнце. Голодные чайки, вечные спутники рыбаков, небольшой стаей молча сопровождали плывущую посудину до зарыбленных сетей, там, они знают, удастся им основательно подкормиться. Холодный воздух обдувал лица невыспавшихся рыбаков, они тоже молчали, лишь большими затяжками смаковали сигаретный дым.
– Долго ещё плыть? – спросил Дмитрий рядом сидящего усатого мужика.
– В море, молодой человек, не плывут, в море ходят, – вежливо поправил его бывалый рыбак. – Осталось, может, с милю. Километра полтора, если по земным меркам.
Последнюю морскую милю баркас преодолевал долго и натужно, движок еле слышно ворчливо тарахтел, и порой казалось, вот-вот он захлебнётся встречной волной. Но судно, пускай медленно, всё же настырно ползло в сторону восходящего солнца. Наконец, впереди появилась длинная пунктирная цепочка пробковых поплавков, подпрыгивающих на волнистой ряби – так обозначила себя 150-метровая дрифтерская рыбацкая сеть. Такая сеть дрейфует сама по себе под воздействием течения воды и направления ветра; эта кормилица находилась в свободном плавании уже без малого сутки. Вдали, еле видимые глазу, на волнах трепыхались поплавки другой, вольноплавающей сети.
Не мешкая, двое мужиков принялись привычно, неторопливо подтаскивать верхнюю подборку сети к правому борту судна. Плечистый бригадир встал посередине, его задача – свести вместе концы нижней подборки с грузилами и вытягивать её на борт. С левой стороны усатый дядька неподвижно удерживал другое крыло напрягшейся сети, и к борту медленно, будто живая, подползала полукругом крупноячеистая сеть. Димке доверили тарные пластиковые корытца, туда носатый капитан, ловко выковыривая из ячеек рыбу, бросал её не глядя, а он относил и складывал затаренную посудину вдоль невысоких бортов.
Рыбаки работали молча, сноровисто, изредка слышны были всплески их восторга или разочарования:
– Гляди, зажабрилась как!?
– Что-то сегодня негусто…
– Попалась, родимая!
– Эта на все шесть кило потянет.
Уже подтащили последние, сложившиеся мотнёй метры, как кто-то глазастый крикнул:
– Стоп, машина! Бутылка болтается!
В самом деле, возле поплавка в ячейке запуталась необъяснимым образом небольшая закупоренная бутылка.
– Смотри, там вроде бумажка. Ей-богу, хлопцы, это новогоднее послание нам! – По-детски обрадованный, бригадир отдал блеснувшую на солнце стеклянную находку Дмитрию: – Ты грамотнее нас, на берегу зачитаешь…
Швартовые концы выкинули у колхозного причала под вечер. По оценке рыбаков улов удался килограммов под двести. Приёмщик придирчиво осмотрел каждую посудину, где лежали хорошего товарного вида сазаны, язи, толстолобики, плотва, взвесил всё добро на больших напольных весах, после чего выписал бригадиру квитанцию.
Тем временем в небольшой щитовой избушке-бытовке и подле неё вовсю шла другая коллективная работа: мужики потрошили икристых сазанов, на дворе пылал костёр, летели искры в небо, а в кипящем казане уже подпрыгивала со дна долго развариваемая перловка. Кто-то чистил репчатый лук, а кто-то старательно сервировал бригадный стол, расставлял под уху эмалированные глубокие чашки, нарезал хлеб, припасённое домашнее сало, колбасу, раскладывал салат из квашеной капусты.
– Пойдём, покажу наглядно, – Сашко взял под руку Димку и уволок во двор, там от булькающего казана во все стороны разлетался дурманящий рыбный аромат.
– Егорыч, луковицу бросил? Укроп? – спросил он усатого крепыша.
– Как положено, Сан Саныч, как учил – две головки. Укроп – минут через пять, под конец кину лаврушку, перец горошком.
– Без картошки варите? – поинтересовался Дима.
– Можно штуки три бросить, но сегодня обойдёмся крупой. Давай пару головок чеснока почистим.
– Для чего так много?
– Для смаку…
Бригадир чеснокодавкой играючи раздавил белёсые зубчики, выложил чесночное крошево в ковшик, обильно насыпал туда чёрного перца, добавил два листка лаврушки, всё доверху залил кипящим рыбным бульоном и плотно накрыл крышкой.
– Нехай трошки потомится…
– Эту процедуру бугор[6] никому не доверяет, а приправу зовёт «шлюмка», – персонально для Димки сказал усатый.
Он аккуратно подхватил дужку казана и без напряга понёс парное варево впереди себя в избу, где с порога подал клич: «Налетай, братва!» Отдельно на большой противень дежурный повар выложил три головастых, дымящих белым паром сазана и два язя. До потолка бытовку заполонил запах рыбного варева.
Усатый повар не жалел ухи, щедро лил её черпаком в каждую подставленную чашку, сопровождаемую предупреждением:
–Для чесночной юшки оставь место…
– Где там послание, зачитай, – вспомнил Сашко, обращаясь к Димке.
В предвкушении чего-то необычного, даже загадочного все враз умолкли и скучились возле юноши. Пробка никак не хотела вылазить из насиженного места, крошилась, пришлось выдёргивать штопором. На листке из школьной тетради детским корябистым почерком в самом деле было написано три послания, три просьбы… в никуда и никому. Может, Всевышнему или Деду Морозу… Может, всем людям, всему человечеству. С наивной доверчивостью на лучшее, на доброе дети написали:
«Я хочу, чтоб папа перестал напиваться и буянить. Чтобы было хорошо всё. Пожалуйста»;
«Я хочу, чтобы у меня было много друзей. И собаку»;
«Я хочу, чтоб никто ни дрался, ни воевал».
От детских слов, от их сокровенных, кричащих желаний у рыбаков запершило в горле, защемило в сердце, у кого-то навернулись скупые слёзы. Скованными, бездвижными они стояли вокруг Димки, не решаясь сдвинуться с места, словно боялись спугнуть хрупкие детские надежды, нацарапанные на тетрадном листке. Грустное мужское замешательство нарушил бригадир:
– Думаю, так надо поступить: письмо закупорить, снова отправить в плавание. Может, судьба его по-другому сложится.
– Верно, Сашко, – наперебой заговорила бригада. – И нам легче станет.
– Мы ж тоже детями были…
– Пожелаем всем ребятам, чтоб сбывались их мечты.
– Верно, мужики, ведь скоро Новый год!
– Нет, – неожиданно для всех возразил Дмитрий. – Давайте поступим по-другому, отправим детские пожелания в вашу областную газету, уверен, этот листок обязательно напечатают. Глядишь, кто-нибудь из детишек да откликнется. Я напишу сопроводительное письмо в редакцию, расскажу, где нашли бутылку. Попрошу, чтоб детей, если найдутся, пригласили в редакцию, сделали им подарки от Деда Мороза…
– А то, гость Сан Саныча дело говорит.
– И нехай собачку подарят, – подсказал капитан.
– Что ж, на том и порешим, действуй, Димон! – Бригадир одобрительно похлопал своего сметливого гостя по плечу.
Дмитрий сам удивился мгновенно возникшему побуждению – ни в коем случае не оставлять эти детские послания безответными, навеки болтающимися в холодных водах искусственного моря. Что его озарило, что осенило, он не знал. Может, проклюнулось врождённое журналистское чутьё, замешанное на добродетели, на чувстве сострадания? Возможно, побудило мелькнувшее прошлое из своего босоногого детства? В любом случае он остался доволен собой и благодарен рыбакам за поддержку.
В эти трогательные минуты ненадолго, но все позабыли о чесночной юшке. Но как только из приоткрытого ковша в каждую чашку стало попадать ложки две этой приправы, по избушке тут же волнами покатился укропно-рыбный, чесночно-перцовый запах наваристой, с золотистыми жировыми блестками ухи. Оголодавшая бригада шумно, подтрунивая друг над другом, со смаком хлебала уху, обгладывала рыбные косточки. Рыбаки громко смеялись от весёлых баек, при этом не забывали разливать по кружкам горилку и нахваливать бригадирскую «шлюмку». Разошлись они по домам, когда солнце полностью скрылось за макушками еле видных холмов и был опорожнен ведёрный казан ухи да выпита вся припасённая на этот случай горилка.
На вопрос заждавшейся хозяйки, как прошла рыбалка, осоловевший от выпитого Дмитрий с задорной шутливостью ответил:
– Впечатлений, Аннушка, пруд пруди. А рыбалка, сказали мужики, не очень задалась… Зато гулянка удалась!
Из обжитой гостевой комнаты вскоре доносилось ровное похрапывание уставшего, переполненного дневными впечатлениями молодого человека.
Буднично, незаметно подкрались новогодние дни, а хозяин дома ни словом, ни намёком не обмолвился о Димкиной работе.
– Ты напрочь забыл, зачем я приехал? Мне надоело болтаться без дела, лодырничать, – не скрывая своего недовольства, за ужином возмутился Дмитрий.
– Был я у дядьки, он занят годовыми отчётами. Займётся тобой после Нового года. Какие-то намётки у него уже есть, – успокаивал его Сашко.
Серое, бесснежное новогоднее настроение скрасила лесная ёлочка-сосёночка, где-то раздобытая Александром: небольшого роста, округло-пушистая, как бы на выданье девица, она и без украшений выглядела красавицей. Но всё равно наряжали её будто невесту, сообща. Новогодний стол накрывали тоже вместе – весело и дружно. Хозяюшка напекла чесночных пампушек к борщу, не забыла про пышные вергунцы на кефире с мёдом да про картофельный рулет с грибами. Дети принесли с холодной веранды в глубокой миске трясущийся холодец, в глиняном большом кувшине – охлаждённый узвар из сухофруктов и тонко нарезанное, шириной с ладонь, сало, протомлённое в чесночноукропном рассоле.
– Когда успела наготовить, видать, ночами не спала, – подмигивая Анне, заметил повеселевший Дмитрий.
– Без Вареньки вряд ли управилась, – ответно подмигивая, очаровательно улыбаясь, сказала Анна.
– Молодец, Варвара!
Воспрянув от похвалы гостя, девочка воробышком порхала от посудного шкафа к столу, по-хозяйски умело раскладывала персональные столовые приборы. Ей к лицу была обновка – розового цвета блузка, спереди которую слегка заметно приподнимали наливающиеся девичьи груди. Аннушка тоже была празднично одета, в облегающем её стройную фигуру платье-вышиванке тёмно-синего цвета, с широким пояском, а на икристых ногах – те же красные сапожки на низком каблуке. Своих мужчин Анна одела в элегантные трикотажные свитера одинакового фасона, но разной расцветки.
– Мои любимые вареники с манкой где? – спохватился Сашко.