Миражи эмира

С возмущённым ором в переговоры вступил Аарон:

— Прострелите ей башку! Устроили цирк под окнами эмира, позорище.

Как хорошо, что Аарон — моряк, а не дипломат.

— Обещаю, что тебя выпустят из дворца, но снаружи никто не поможет, — эхо растаяло, и речь управителя прояснилась. — Отпусти девушку. Медленно.

— Где наш Великий Визирь? Пропускает такие важные переговоры, — хохотнул Аарон, за что получил тычок от Закарии-ага. — Надо было кинуть девку в пучину, когда она покусала моих ребят.

— Все как на подбор, говоришь? Брехло. — Закария-ага повернулся к моряку и стал его отчитывать, пока тот размахивал руками и жаловался на скудный улов в период мирного затишья.

Можно долго слушать, что без завоевания новых земель тяжело сыскать дюжину достойных красоток, но хотелось бы дожить до заката. Поэтому я вежливо откашлялась, чтобы не быть навязчивой:

— Не могли бы вы…

Мужчины не услышали жалобный писк, всё больше распыляясь в ссоре.

— Прости, я уведу тебя с собой! Единственный шанс! — сказала рабыня и схватила меня за волосы. Неудачно дёрнувшись, она оставила рану на моём подбородке.

Не успела я скорчиться, как тело девочки, что мгновение назад потряхивало от волнения, застыло. Затылок обожгло жаром. Затем холод. Необычный озноб! Она замерзала? Здесь? Необъяснимый холод переходил на мои плечи и спускался по спине, напоминая чьи-то призрачные касания. Острые касания. Я сжалась в нервный шарик, потому что ощутила присутствие чего-то странного. Пугающего.

Рабыня вдруг обмякла, её хватка ослабла, но кинжал всё ещё дрожал рядом.

— А-а-а! Мама? Ма… Простите! Я не хотела сбегать! Ма! Не трогайте! Я всё верну! Молю! — её бессвязная речь и мольбы о прощении сбили меня с толку. Что происходит?

Бормотания о детстве, лицах, которые её пугали… Нет, она говорила с этими лицами, будто они стояли перед нами. Всхлипы, отрывистая речь, сильная одышка и неподдельный страх убедили меня, что она больше не видела никого вокруг.

Рабыня сжимала рукоять кинжала побелевшими пальцами. Она таращилась в пустоту прямо перед собой, и я догадалась: впереди, только для неё, находилось нечто ужасное. Тогда я спокойно отошла и увидела, как она затрясла головой, и её зрачки расширились, скрыв радужку.

Без видимой причины она замахнулась и нанесла себе первый удар кинжалом в плечо, истерично рыдая. Затем второй — в живот. Я инстинктивно отпрянула, навсегда запомнив широко открытый рот и её истошный вопль.

— Хватит! Не хочу видеть! — она била себя по голове, в раненый живот, пыталась выдавить глаза большими пальцами, но замирала, когда незримое виде́ние с новой силой сводило её с ума.

Когда она принялась раздирать раны, погружая в них пальцы, ко мне подкатила тошнота. Рабыня рухнула на колени, затем повалилась на спину. Тело забилось в судорогах. Спина выгнулась под захватом невидимых цепей. Пальцы двигались неестественно быстро, точно у музыканта, терзающего струны. Изо рта обильно потекла белая пена. Губы ещё шевелились, и, стоя ближе всех, я различила: «Мучитель, пощади».

— Нужно помочь ей! Скорее! — я обернулась, но янычары стояли неподвижно. Аарон и Закария-ага тоже не шелохнулись, всем видом показывая, что не вмешаются. Они равнодушно наблюдали за агонией, походя на строгих учителей, вынужденных присутствовать на скучном уроке.

Притянутая этим жутким зрелищем, я подошла ближе. Невероятно! Светлые глаза меняли цвет, наполняясь серостью, словно в глазное яблоко изнутри капали чернилами. Мутный, окончательно мёртвый взгляд…

«Кто это сделал с тобой?» — осмелюсь ли я когда-то спросить об этом? Позволят ли мне?

Закария-ага взял меня за локоть. Его пальцы были сухими, в то время как мои ладони взмокли.

— Идёмте, госпожа Киара, — произнёс он ровным тоном. — Сохраняйте спокойствие. Не позволяйте этому происшествию омрачить ваш первый день в серале.

«И помни: в этом дворце случаются страшные вещи, о которых ты даже и не догадываешься».

Не думала, что вспомню слова Лиандры так скоро. Это правда, принцесса. Закрались невольные мысли: хочу ли я идти дальше, если при дневном свете творилось нечто подобное? Что переживали эти залы ночью, окутанные тенями?

Закария-ага повёл меня прочь. Напоследок я оглянулась: двое из сторожей уже подхватили тело рабыни за руки и ноги. Аарон стоял в стороне; он достал трубку, неторопливо набил её табаком и закурил, глядя на размашистую крону дерева. Впервые он выглядел по-настоящему серьёзным. И эта реакция напугала больше, чем смерть девочки.

Мы прошли несколько коридоров, которые из-за шока не удалось рассмотреть, и вот управитель открыл дверь покоев.

— Служанка будет неподалёку. Можете обращаться к ней, но попрошу не покидать стен дворца, пока повелитель не будет готов вас принять.

— Закария-ага! — я придержала дверь. — Что это там случилось? Во дворе... Кажется, я ощутила нечто зловещее.

— Всего лишь сквозняки, госпожа. Отдыхайте.

Оставшись одна, я прижала руки к груди. Сердце колотилось от возмущения из-за столь снисходительной лжи.

— Семь лет жила среди сквозняков и знаю… это были не они.

Гостевые покои располагались на первом этаже. Меня поселили в небольшой комнате. Прямо в стене находились шкафы для хранения узлов с бельём и одеждой. Матрасы, ковры и подушки, на которых я должна спать, сейчас лежали свёрнутыми. У небольшого окошка стоял каркас кровати из ремней, натянутых на пальмовые колышки. Для личных вещей выделили две корзины и низкий столик с выдвижным ящиком, зеркалом и гребнем. На полу — кувшин с водой и горшок, из которого торчало палкообразное растение со светло-зелёными соцветиями.

Снаружи царило спокойствие: слуги кивали сторожам, летали чайки, шумели кусты. Никого не волновала недавняя смерть. Муж всегда ругал меня за любопытство, но как я могла сдержаться?

— Если подумать, здесь я госпожа. Они же не могут запретить прогулки? — на подоконнике стояла мисочка с репчатым луком — видимо, оберегом. Я проколола в нём два «глаза» и доверительно спросила: — Как считаешь?

Лук молчал — значит, согласился. Проверив никаб и спрятав книги в ящик стола, я вышла в коридор. На удивление, никто не попытался скрутить меня. Окрыляла мысль, что Лиандра не выдаст правду о Мурате, ведь эмир наверняка накажет и её за подобное «непотребство».

Коридоры дворца оказались широкими, расписанными сложными иллюстрациями тюльпанов и гвоздик, либо многослойными узорами арабесок. Геометричные своды уходили вверх и терялись в потолочной лепнине. На потолке висели пузатые лампы, правда, сейчас они светили тускло. Гуляя, я вставала на носочки и принюхивалась, если замечала струйку дыма, спускающуюся откуда-то сверху. На пути попадались слуги, но никто меня не окликал или пытался задержать. Дойдя до широкой лестницы, ведущей на второй этаж, я засомневалась, могу ли подняться.

«Ничего. Я гостья. Если якобы заблужусь, никто не будет ругаться, правда же? Притворюсь недалёкой, постреляю глазками и скроюсь», — решила я.

Наверху оказалось куда красивее. Под потолком колыхались струящиеся ткани, подгоняемые ветерком из резных створок. «Волны» белоснежного моря жили здесь по приказу эмира, невероятно. Повсюду стояли растения в вытянутых или пухлых горшках, висели картины и пергаменты со стихотворениями. На портрете одного военачальника я и вовсе замерла, поражённая доспехами адептов-магов. Никогда не видела настолько устрашающей красоты! Броня из тёмной кожи, металла, пятнистая шкура на плече, сабли с золотыми рукоятями, маски…

«Один из двенадцати военачальников армии Шан-Ора, Рахма Айзек…» — прочла я на табличке. На смену восторгу пришла тоска. Если бы хоть один такой воин оказался в Пер-Вилоне во время набега, амаринцы возвращались бы домой по кусочкам.

— Необходимо это прекратить! — грубый голос заставил вздрогнуть и прижаться спиной к портрету. Простите, господин Рахма.

Послышался грохот, будто кто-то ударил кулаком в стену.

— Как прикажешь это контролировать?

«Знакомый голос… Постойте-ка! Это Закария-ага! С кем он?» — я на цыпочках прокралась вперёд, понимая, что за поворотом управитель с кем-то ведёт жаркую беседу. — «Даю сто фин: они обсуждают ту рабыню».

— Перестройка уже достаточно пошатнула дворец, сейчас нужно делать всё аккуратно. Нам не нужны поводы для новых пересудов, — сказал незнакомец крайне недовольным тоном. — Будь строже, Закария! Мягкотелость в политике приводит к проигрышу, а сила…

— Избавь меня от своих поучительных речей. Господину сейчас нужны покой и понимание, а не твои суровые реформы. Ты видел, что произошло сегодня!

— Его вседозволенность приведёт к краху. Весь город шепчется.

— Прикажешь грозить пальцем у пасти бешеного тигра? Я лишусь руки. В лучшем случае.

Почти не дыша, я выглянула из-за угла. Закария стоял спиной, а перед ним — мужчина, выше и плечистее управителя. Рассмотреть больше не удалось: пришлось спрятаться.

— Не позволю, — тише ответил незнакомец. — Сам поговорю с ним.

— Только не сейчас, болезнь обострилась…

Голоса затихли. Вдруг стало подозрительно скользко.

«Боже!» — едва сдержав крик, я уставилась на змею, ползущую возле лодыжки. Толщиной в руку воина, она извивалась, специально касаясь кожи. Песочная шкурка поблёскивала, глаза-жемчужины смотрели вперёд. Нельзя шевелиться! Неужели здесь не травят паразитов?

Когда змея уползла к мужчинам, я выдохнула, но радость оказалась недолгой.

— М-м? Кажется, мы здесь не одни, — хмыкнул управитель.

— С дороги! Любопытной мыши пора оторвать уши.

«Как они?.. Нет! Нет! Нет! Срочно бежать!»

Меня так напугали грозные шаги, что я побежала искать укрытие. Глупый вид в этот раз не поможет. Кое-как подобрала под себя эти шайтанские подолы, несясь куда только можно. Уверена, все портреты смотрели с осуждением, пока я бежала по коридорам, сбив парочку цветочных горшков.

В голове уже роились мысли о наказании: оторвут уши, отхлестают ноги, святой дракон, да что же за место пыток?! Шаги всё приближались! Тот человек уже совсем близко. И по его дерзкому тону, когда он разговаривал с Закарией-ага, я догадывалась, что обычным выговором мне не обойтись.

«Сюда!» — я толкнула случайную дверь.

Удача! Да уж, надо найти уличную лотерею. Выжила при нападении, ещё и успешно скрылась от наказания. Грех не подкинуть в кошель пару медных монет. Куплю себе затычки для ушей, чтобы не подслушивать.

Я закрыла створки, и тьма комнаты мгновенно поглотила меня. Всё из-за плотных, тяжёлых штор, что были наглухо занавешены, пропуская лишь тоненькую полосочку света, на которую я и решила ориентироваться. Стоило шумно выдохнуть, как изо рта вырвалось облачко белого пара.

«Холодрыга. Это из-за расположения комнаты? Вообще дворец сделан из драконьих костей, наверное, это нормально…» — неосознанно я потёрла ладони, пытаясь их отогреть, но холод уже пробрался под одежду.

Осторожно двигаясь вперёд, я старалась не шуметь, но под туфлями что-то хрустнуло. На полу валялись обломки керамики, чьи-то личные вещи, а от стен кусками отвалились куски засохшей обмазки, обнажая светлую кость основания здания. В центре комнаты, в полном беспорядке, лежали горы подушек и расшитых одеял, будто кто-то пытался соорудить здесь гнездо или просто в ярости сбросил всё на пол.

Хотелось забиться в угол и переждать, пока шаги преследователя не стихнут, но вдруг у окна кто-то пошевелился.

Из кресла медленно поднялся мужчина, от чьего вида я попятилась, выставив руки вперёд. Его высокая фигура, затянутая в длинные чёрные халаты с бездонными рукавами, почти сливалась с мглой, разбавленной дымом тех самых благовоний, которые я учуяла на первом этаже — очень горький и удушливый травяной аромат. Под одеждами я не сразу разглядела тёмно-бронзовую кожу незнакомца, не приметила длинные, чуть волнистые волосы, что ниспадали на плечи, теряясь в складках тканей. Верхняя часть лица скрывалась за странной чёрной маской с тонкими, едва заметными золотыми полосами. Не понимаю, удивлён этот человек или рассержен, ведь я смогла разглядеть только аккуратную щетину и коротко подстриженную бороду.

Чем ближе он подходил, тем сильнее я задыхалась. Но когда он остановился рядом, глядя прямо на меня, не произнёс ни слова.

— Простите... — я запнулась, чувствуя, как дрожал голос. — Я не хотела мешать. Вы, должно быть, адепт? Я сейчас уйду, только...

Снаружи, прямо за дверью, послышались приглушённые голоса нескольких людей. Тревога снова сдавила горло. Я быстро прижала указательный палец к губам, скрытым под тканью никаба, и умоляюще посмотрела на мужчину.

— Пожалуйста, не выдавай меня, — прошептала я как можно жалобнее, переходя на «ты».

Адепт медленно, с достоинством уставшего льва, повторил мой жест. При этом его лицо осталось безразличным, ничего не дрогнуло! Его рука поднялась, и я чуть отпрянула, увидев чёрные когти вместо пальцев. Он также коснулся губ, точь-в-точь повторяя за мной, только если бы все мои чувства кто-то иссушил.

Мы ждали. Обстановка в комнате становилась невыносимой. Странный холод, тишина и этот неподвижный человек в чёрном вызывали у меня интуитивный ужас. Я старалась не смотреть ему в глаза, потому что за прорезями маски видела лишь две пустые ямы, в которых ничего не отражалось. Как у мертвеца, которого посмели разбудить и вытащить из казённой могилы.

«Почему он не двигается? Не говорит? Стало быть, хранит какой-то священный обет молчания? Нет, надо выбираться отсюда, что-то здесь нечисто».

Балкон! Решено. Сейчас это мой единственный путь к отступлению.

— Я только воспользуюсь вашим окном, — пробормотала я, суетливо подходя к стене. — У вас здесь очень... свежо. И обживание, вижу, затянулось.

Я схватилась за край длинной шторы с желанием закутаться в неё и броситься вниз, лишь бы подальше отсюда. Ткань прочная, отлично! Адепт молча наблюдал за мной, не пытаясь ни помочь, ни помешать. Даже когда я нагло отцепляла штору от карниза.

— Обычно я не лажу по балконам, — я продолжала болтать, чтобы заглушить нервный стук сердца. — Просто сегодня выдался крайне насыщенный день. Во дворце столько правил, знаете ли... Даже повседневная прогулка может обернуться риском для жизни.

С натянутой усмешкой я распахнула балконную дверь, и в комнату ворвался тёплый воздух Орвимара. Но даже он не смог победить ледяное дыхание этого странного места. Я быстро обвязала штору вокруг балюстрады, прочно затянув узел.

— О, не переживайте! Я умею плести крепкие узлы. Когда Джан сажал меня под домашний арест… — «Что я несу? Молчи!» — Ах, неважно! Вот и всё. Хорошего дня, господин адепт. Надеюсь, ваш обет скоро закончится. — «Будь немым навеки, пожалуйста!»

Проверив крепость узла, я вытащила одну ногу через перила. Невысоко. Первый этаж находился всего в паре человеческих ростов под моими ногами. Я уже почти соскользнула вниз, удерживаясь за ткань, как вдруг почувствовала рывок.

Мужчина шагнул вперёд с пугающей скоростью, и я зажмурилась, думая, что он меня вытолкнет.

— Что вы!..

Его рука грубо схватила край моего никаба. Раздался звук рвущейся ткани, и он сорвал покрытие, чуть ли не царапнув щёку острыми когтями.

Я замерла, повиснув на шторе с приоткрытым ртом. Ткань соскользнула, полностью обнажая моё лицо и растрёпанные волосы. Для замужней женщины оказаться в таком виде перед чужаком было равносильно позору не только для неё самой, в первую очередь — для мужа. Щёки точно побагровели от стыда, а волосы небрежно разлохматились; я походила на заросшую каракульскую кудрявую овцу. Нет, если быть откровеннее, я чувствовала себя мышью, которую кот унизительно прижал лапой к полу за хвост.

— Так делать нельзя! — выкрикнула я, захлёбываясь от возмущения и стыда. — Тебе следует поучиться манерам! Это недопустимо!

Поддавшись обиде, я шлёпнула негодяя по руке и быстро спустилась по шторе, едва не подвернув ногу в мягких туфлях-тапочках. Оказавшись внизу, я задрала голову. Никаб, теперь бесполезный надорванный кусок ткани, намеренно бросили мне под ноги. Грубиян на балконе даже не задержался, чтобы извиниться. Он развернулся и ушёл вглубь своей ледяной комнаты, с грохотом захлопнув балконную дверь.

— Безумец! — я зашипела от злости, подняла испачканный никаб с пола и попыталась привести себя в порядок. Сердце всё ещё колотилось от несправедливого унижения. Оглядываясь по сторонам, чтобы никто из слуг или, упаси Златогривый, господ, не увидел меня без покрытия, я быстрым шагом направилась в сторону своих покоев.

Глава 6: Худая девочка и капуста

В каждом ветхом домишке окраинной деревни, будь то жилище мастера по металлу, чинящего инструменты для местных райя[9], чтобы те не оставались без работы, или хлипкий сарай, где спали дети рабов с бастардами, — везде выкапывали яму, накрывая её деревянным настилом. Ночами туда складывали мясо, а те, кто потрусливее, прятали всё ценное. Наша яма пустовала. Лишь однажды я припасла там горстку шоколада, подаренных отцом на день рождения, но благополучно о них забыла. Мои сокровища съели тушканчики.

Мама говорила, что в яму прятались, если приходила сильная пыльная буря. Однажды подружку схватил колючий шквал, от которого на коже появлялись ранки, и выплюнул её недалеко от границы.

Взрослым хорошо! Тяжёлые, не боялись быть унесёнными во вражеские земли. Только у всех в деревне глаза болели. У отца один глаз плохо видел, потому что он много лет работал в полях даже в плохую погоду. Зато он подарил маме сетку из конского волоса, которую она надевала на лицо, — вот она и видела дальше всех. Ничего не утаишь!

— Если не соберёшь третью грядку, то за два дня урожай сгниёт. Кончики листьев уже бледнеют, — говорила она, сидя в своём любимом плетёном кресле. Неторопливо качаясь и поглаживая живот, мама выглядела как самая красивая женщина в мире. Но эти её грядки!

— Устала. Жарища же. Пусть Дениз тоже собирает. Чего только меня одну кусают? — я сидела на корточках и слушала размеренный скрип, ковыряя пятку: мелкие камушки вросли в кожу и мешали играть в догонялки с братом.

— Возьми тряпочку, намочи её и положи себе на голову. Не ужаришься, — она потрепала меня по голове, снова запутавшись в разросшихся кудрях. Я поморщилась. — Прости, овечка моя. Маме сегодня нехорошо… Знаешь что? Походи с братом, да погляди, чего к нам опять занесло.

— В прошлый раз попалась лента, помнишь? Красивая, а блестела как серебро! Лучше бы папа её не продал, а оставил мне в приданое.

Мама звонко рассмеялась, и я не смогла сдержать улыбку. Когда родители смеялись, можно было не бояться и сотни бурь. Да что там бурь! В голодной зиме оказаться нестрашно.

— Уже замуж собралась? За кого? — лукаво спросила мама. — Устроим смотрины.

— Ма, за любого, у кого есть верблюд или мул. Папа говорит, что скотина во дворе не даст пропасть. Мне уже пятнадцать! Когда вы выдадите меня замуж?

— Скоро, дочка, потерпи. Отец старается. Такую красавицу нельзя за первого встречного, поняла? Тебе досталась моя светлая кожа и любопытство, а от папы — пшеничные кудри и упрямство. Не торопись…

Мама странная. Утром ругала отца, чтобы он торопился и собирал приданое, ведь я с каждым закатом не молодела; но сейчас смотрела на меня с тоской и лаской одновременно, убеждая, что замужество может подождать. А холода подождут? Урчащий живот? Кашель с капельками крови, которые она прятала ото всех? Мой долг перед семьёй — постараться сделать их старость спокойной, в тепле и уюте, за столом, на котором достаточно еды, чтобы никто не играл в «вытянешь короткую палочку — сегодня не ешь», особенно папа! Он чаще всех побеждал.

Чмокнув маму в тугой живот, я прижалась щекой к моему будущему братику или сестричке:

— Выходи поскорее. Я хорошо собираю капусту, а Дениз сам таскает воду. Нам нужна третья пара рук на чистку и посев. Чур, не отлынивать!

В наших краях мало что росло: воздух сухой, от него губы трескались, если жиром не помазать, ночи зябкие, а дожди — нечастые гости. Если и показывались, то мимоходом. Мы с семьёй выращивали капусту-желтуху с крепкими корнями. Кочаны вырастали размером с голову, обрастая узкой «юбкой», которую аккуратно срезали — она горчила. Всё было из капусты! Супы, каши, тушёная капуста, жареная, варёная, маринованная, напичканная капустой капуста, капуста с сахаром, капустный сок, даже на раны эти бледно-жёлтые листы прикладывали, а отец и вовсе эту капусту курить мог. Хорошие кочаны несли на продажу, а самые кривые и жухлые съедали сами. Их корнями питались землистые тушканчики, так и норовившие пробраться под грядку. Приходилось отбиваться!

Смотря на свои искусанные руки, я вышла на тропинку, затем помахала соседской больной несушке, которой оставалось жить от силы два дня, и крикнула:

— Дениз! Ты где? Пойдём поищем потеряшки! Вылезай!

Деревня у нас небольшая, домов немного осталось. Каждый знал друг друга, но с нашей семьёй общались неохотно. Думаю, это из-за скверного поведения брата. Ему уже десять лет, но он больше напоминал лысянку-переростка, нежели будущего воина. Постоянно убегал гулять, дурачился, выплёвывал капусту, если попадалась с горчинкой, а с недавних пор повадился всех нас щипать. Дурачок.

— Ага, вот и ты!

Дениз прятался в норе неподалёку от дома. Я увидела, как он пытался пролезть глубже, барахтаясь ножками. Схватив его за лодыжки, послышалось: «Ой!»

— Строишь себе новый дом? — я отряхнула руки от грязи. — Из чего ты сделал эту горку? Песок и…

— Украл немного навоза, размочил водой и смешал! Гляди, какой окоп! — Дениз выглядел как обычно: взлохмаченный, весь испачкавшийся. Вместо шлема на голове красовался шлем из капустных листьев, связанных верёвкой. Довольный своей работой, он широко улыбался, а я вновь пересчитывала его веснушки. Прибавилось.

— Окоп? Зачем?

— От налётчиков. Нужно всегда быть готовым к приходу врага. Я и оружие добыл! Крепкий прутик. Потом покажу, я его уже спрятал.

— К нам никто не придёт, дурачок. Кому нужны три калеки в двух домах? На Пер-Вилон часто нападают, у нас безопасно.

Неугомонный брат деловито сложил руки и несогласно покачал головой:

— Все паразиты голодные и ненасытные. Сама посуди, — он взял мои искусанные руки в свои тонкие ладошки и присмотрелся. — Разграбят там, тут… Ты становишься взрослой и красивой. Захотят украсть, — Дениз оторвал шматок капусты и приложил к моим пальцам на правой руке — они больше всех пострадали. Я поморщилась от жжения, когда он затянул капустную заплатку тонкой ниткой, вырванной из края штанины. — Будем наготове, сестра.

Не будь он обмазан в бараньих какашках, я бы его обняла.

— Как скажете, адмирал Дениз, Жалящий Прут и Защитник границы, — я наигранно, но с уважением, поклонилась брату, и он горделиво выпрямился, сцепив руки за спиной. — Не желаете ли выйти на поиск потеряшек, что принёс недавний ураган?

— Веди!

Мы направились в овраг — так в деревне называли глубокую низину, куда ветер во время бурь сбрасывал всё, что успел подхватить на своём пути. Песок здесь, усыпанный обломками сухих ветвей, клочками выцветшей шерсти и всяким хламом, казался нам с братом россыпью сокровищ.

Дениз первым бросился в кучу мусора, ловко вороша серые тряпки.

— Гляди! — он выудил из песка полотняную рубаху. Грубую, с широкими рукавами, но почти целую, если не считать пятна на плече. — Отцу будет в чём пойти на базар. Старая совсем прохудилась, мама уже трижды латала её.

Я кивнула, сложив находку в корзину, сплетённую вместе с мамой. Среди песка валялись обрывки пожелтевшего пергамента, исписанного неровными строчками, нечитаемыми. Рядом я нашла несколько тряпичных кукол с лицами, нарисованные углём: пустые глазницы и кривые линии рта выглядели жутко, будто игрушки видели нечто страшное, прежде чем ветер унёс их от прежних хозяек.

— Что же вы видели, раз так изумились? — усмехнувшись, я брезгливо отбросила их в сторону.

— О, смотри! — Дениз вдруг выпрямился, разворачивая в руках почти необъятную простыню.