- -
- 100%
- +
– Саша, – начинает она. – Так получилось. Сейчас печенья нет. Закончилось. Но я обязательно их куплю. А сейчас... банан хочешь?
– Не хочешь! – вскрикивает Саша. – Печеньку!
– Саша, но нет их! – Женя тоже повышает голос, срываясь на тон, которого она сама боится. – Что хочешь вместо? Банан, яблоко ещё?
– Печеньку!!!
– По ходу, моря крови не миновать, – тихо говорит Никита без юмора и с констатацией.
– Саша! – резко сказала Женя. – Сейчас никакого печенья. Мы собираем тарелочки и относим их на кухню. Давай руку.
– Не хочешь!!! – продолжает кричать Саша.
Истерика. Не каприз. Слом. Женя резко берёт Сашу за руку, чтобы он встал. Саша пытается оттолкнуть её. Взмах руки – и её волосы оказываются в его кулаке. Рывок.
– Ай... – резко вскрикивает она.
В эту же секунду зубы впиваются в предплечье. Рефлекторно она отдёргивает руку. Клок волос остаётся в его пальцах. Он уже тянется к ней снова, рычит, бьёт ногами по полу. Никита резко срывается и пытается его схватить, но Саша сильный, даже в свои шесть лет. Он отпихивает его и хватает обеими руками Женю за кисть. Никита обхватывает его так, чтобы зафиксировать руки. Не сжимает, не душит, просто держит. Только голова и рот с попыткой укусить, и ногами пытается пинаться.
– Ай... Вы оба, что ли, совсем? Вы мне ноготь наращенный оторвали. Блин, больно!
Никита слышит, но до конца не понимает. Он пытается увести сопротивляющегося Сашу. А это непросто: он кричит, вырывается и пытается укусить его. Но Никита держит его крепко.
«Только бы меня не укусил поверх шершня. Как-то совсем тяжко будет».
– Саша, не ори! – рявкает Никита. – Сейчас по жопе дам.
Саша замер и замолчал.
«Зачем я так? Я же не собирался. И не делал этого никогда. И она тоже, наверное. Хотя в такие моменты... Да и вряд ли он понял, о чём я. Просто моего крика испугался. Господи, как же сложно всё это».
Заводит сына в его комнату. Саша стоит. Не кусается, не дерётся. Лицо мокрое от слёз. От всхлипов содрогается. Никита не присаживается к нему, просто наклоняется:
– Сиди здесь!
Ждёт, пока он хоть немного успокоится. И возвращается к ней. Она сидит за столом, закрыв лицо руками, плечи дрожат от слёз. С мизинца левой руки свисает оторванный ноготь, кончик пальца алый от крови. Он подходит к ней, не зная, что сказать или спросить:
– Я увёл его в его комнату. Вроде тихо.
Она не отвечает.
«Сколько же может это продолжаться. Я его носила, рожала, кормила, не спала ночами, занимаюсь с ним, лечу, пытаюсь как-то его вытянуть. И что? Чтобы ходить покусанная, без волос, без ногтя?»
– Жень...
– Да отвали ты от меня!
– А я тут при чём? Это я тебя укусил? Я вот увёл его, я пытался что-то сделать. Ты зачем вообще эти ногти нарастила сюда? Кого тут очаровывать собралась?
Она поднимает теперь уже своё мокрое и красное от слёз лицо на него. Глаза полны злобы и горечи, всё это смешано в один плотный ком:
– А я хоть на что-то в этой жизни имею право? Я что, уже не женщина? Я себя этими ногтями уже порадовать не могу? Я постоянно хожу по этим занятиям, выслушиваю очень «оптимистичные» прогнозы. Ты уходишь в свою работу, и тебе классно там, а я в этом всем постоянно.
– Мне классно?
– Да. Тебе! Не мне же. Ты хоть раз задумывался о том, что я чувствую? Как я устаю? Как я всё время балансирую между его стабильностью и вот этим? Думаешь, порисовал с ним человечка в песочнице – и всё уже, молодец?
– Зачем ты вообще эти печенья придумала?
– А как мне нужно было научить его есть эту кашу?
– Да я-то откуда знаю? Она ему сдалась вообще эта каша? Другое на завтрак ничего придумать не смогла?
– Конечно, ты же у нас программист крутой такой, умный. Это я дура такая, с кашей разобраться не могу. И вообще, дура, ты вчера правильно сказал. Только у тебя ни в голове, ни в жопе не укладывается, как его учить самым элементарным вещам. Сам же сказал: «Я откуда знаю».
– Всё верно, Жень. Ты права на все двести. У меня ничего нет – ни там, ни там. И я ни хрена не сделал для вас.
Он замолкает.
«Блин, я не знаю, сказать ей об этом или нет. Но сколько можно уже молчать и делать вид, что так и надо?»
Он молчит. Тяжело дышит. Сглатывает. У него увлажняются глаза.
– Жень, а помнишь, что у меня была почти написана диссертация, что я преподавал в универе, что меня звали «Никита Андреевич», что я лекции читал и чувствовал себя на своём месте? А потом всё это бросил, потому что резко стали нужны деньги, когда выяснилось, что с Сашей что-то не так. И сижу теперь над этими кодами. Зашибись, как классно.
Она смотрит на него широко открытыми глазами. Непонятно, что в них: обида? удивление? смущение? вина?
«Блин, зачем я это сказал вслух? Это же был всё-таки мой выбор. А если она сейчас психанет?»
– А что, я, по-твоему, не отказалась от карьеры?
– А я?
– Опять ты меряешься...
– Стоп, – перебил он её. – Ты вчера за что извинялась?
– Вот как? – громко говорит она. – Тогда я забираю свои слова обратно.
– А... Вот оно что, – с усмешкой говорит он. – Тогда я...
Он замолкает.
«Стоп. Кто-то же в истории должен быть взрослым. Видимо, кроме меня, некому».
– А я не отказываюсь от своих.
Она замирает.
«Ого, неожиданно как. Я думала, он скажет, что тоже забирает. Но он по-прежнему не понимает ничего. Мне претензии выставил за ногти и за печенья».
– А я тебя не прощаю, – холодно заявляет она.
Он секунду молчит.
«Ну что ж, её право…»
– Ну и не прощай, если так решила.
Они оба молчат.
«Господи, правда, зачем я с ним так? Я думала, он выбрал работу. А он выбрал нас».
«Зря я ей про это сказал. Очень зря. Она теперь будет думать об этом. Да даже сейчас выпендривается с этим непрощением – наверняка из-за этого. Ведь так проще. Держал бы это в себе. Блин, она стоит со своим окровавленным пальцем, а я тут выясняю что-то…»
Он выходит. Она остаётся одна. В голове рой мыслей.
«Ну всё, я его, конечно, сильно обидела сейчас. Отказалась от вчерашних извинений, а он – нет. Унизила его тем, что сказала, что не прощаю. Но он меня сейчас оставил здесь одну – с ногтем, с укусом. Да, и с выдранными волосами».
Он возвращается. В руках – ножницы, перекись, пластырь и охлаждающий пакет уже разбитый:
– Отрежь ноготь. Что на него смотреть теперь? Тебе помочь?
– Я сама, спасибо.
– Как скажешь.
Она обречённо берёт ножницы, пытается аккуратно срезать ноготь, висящий на куске кожи. Больно всё равно. И перекись печёт сильно, хотя обычно нет. Но тут и ранка посерьёзнее. Она морщится, сжимает зубы.
– Блин, я, конечно, представляю, если бы мне так оторвали. Свой-то цел, покажи?
Она показывает ему руку. Родной ноготь тоже частично оторван. Он прикрывает ладонью глаза:
– Ужас...
– Согласна.
– А с укусом что? – берёт её руку. Там большое красное и уже с синевой пятно со следами зубов и небольшой кровоподтёк. – Блин, это... Я даже не знаю, что сказать.
– Так всегда.
– Да я знаю. Сама обработаешь? Или помочь всё же?
– Я всё сделаю.
– Хорошо. Палец заклей. А я пошёл.
– Куда? Ты же работать собирался.
– За печеньками.
– Никит...
– Что?
Она молчит. Сглатывает:
– У тебя сигарет нет?
Он вздрагивает:
– Чего у меня нет?
– Да я знаю, что ты куришь втихаря. Я тоже хочу сейчас.
У него нервный смех.
«Вот он, момент истины. Мне всегда было интересно, в какой момент кто-то из нас спалится явно и как это будет выглядеть. Ну ладно».
– Да я про тебя то же самое знаю.
– Ну я так, балуюсь.
– Считай, что я тоже. Вот как мы друг от друга прячемся и друг друга бережём. В плохом смысле.
– Ну так есть?
– Сейчас нет, – отвечает он и, помолчав несколько секунд, спокойно добавляет: – Но вообще, Жень, я бы не хотел, чтоб ты курила. Не потому что я такой правильный – тут сам отказаться не могу из-за всех этих нервов. Но мы так и не можем выяснить, что у тебя со здоровьем, тоже ведь проблемы есть. Алёна же тебе эти уколы не просто так назначает. Сейчас куплю, но одну-две только дам тебе, поняла? Без обид.
– Ладно.
– И это... Может, всё-таки простишь?
– Никит... Я ж это так сказала. По глупости.
– Ну ладно. А то так умру непрощённым.
– Ну прекрати.
– Ладно. Иди к ребенку. Я быстро. И потом займись им основательно, мне правда поработать надо будет.
Он уже стоит в дверях, чтобы выйти.
– Никит...
– Ну что ещё?
– Никит. Я... Я забираю назад не вчерашние слова. А сегодняшние.
Он молчит. Улыбается. Посылает ей в воздух поцелуй.
Глава 6. С сигаретой, которую я не закурю при тебе
Он возвращается. В руках пакет. В пакете печенья. Разные. Одни для Саши. Другие для неё. Он помнит, какие она любит. Две пачки сигарет. Одна новая, вскрытая. Другая его старая, слегка помятая, там всего две. От пальцев тянет дымом.
Она сидит за столом. Глаза опущены. На руке огромное пятно. Пока ещё не совсем синее. Саша в своей комнате тихо шуршит пазлом.
Он ставит пакет на стол и ничего не говорит. Открывает ноутбук. Проверяет рабочие письма.
– Ты курил? – спрашивает она.
Не резко. Не с обвинением. Пусть просто скажет.
Он замирает. Смотрит на свои пальцы. Слегка улыбается. Без оправданий:
– А как ты думаешь?
Она кивает. Без осуждения.
«Он тоже выживает, как может. И цепляется за что-то».
Он молча достаёт помятую пачку с двумя сигаретами и отдаёт ей.
– Держи. Если поможет. Но немного. Ты помнишь, о чём мы договаривались. Я не хочу, чтобы ты была правильной, сильной, вкусно пахла и прочее. Я хочу, чтобы ты была жива. Меня самого тошнит от этих правильных мальчиков-спортсменов. Не про это речь. Просто мне нужны твои здоровье и жизнь. Ты меня понимаешь?
– Да. Спасибо. Саша там пазлом занят. Я отойду. Не хочу при тебе.
– Я понял. Пока поработаю. Не торопись.
Она выходит. Садится на скамейку. Закуривает не сразу. Смотрит на песочницу, на спирали, на человечка без ног. Достаёт зажигалку. Щелчок. Затягивается глубоко. Как будто это не дым, а воздух после ныряния.
Он стоит у окна и смотрит. Потом отворачивается. Садится за ноутбук. Не хочет, чтобы она заметила, как будто он подсматривает.
«Что же это такое… Я знал, что будет тяжело, но чтобы именно так… Что мы будем по разные стороны стекла, а я смотреть, как она цепляется за дым, потому что больше не за что.
Я курил по дороге. Не одну. Две. Третью потушил почти у дома. Да, я тоже не выдерживаю. Внутри всё давит. И это не снять ничем: ни работой, ни сексом, которого всё равно, по сути, нет, ни тем, что я выговорил всё, что копилось.
Но… Сейчас я понимаю, что, если я начну курить при ней, это будет… конец. Потому что каждый раз, когда я буду доставать сигарету, она будет тоже хотеть, чувствовать себя слабой, просить меня, сдаваться. А я не хочу так. Ей нельзя. На ней много всего. Это я могу уйти, типа поговорить по работе. Сказать: мне надо. А она нет. Пусть курит одна. И мало. Только когда совсем невыносимо. А я при ней – нет. Даже если сам задыхаться буду».
Он продолжает смотреть письма. Видит письмо от руководителя. Что там?
«Никита, ты супер! Вовремя пофиксил баг. Спас проект. Спасибо. Премию гарантирую. Предлагаю в пятницу вечером выбраться командой попить пива».
Он улыбается. Ну хоть что-то хорошее за сегодня. Да и премия лишней не будет. Пишет ответ.
«Супер, стараюсь. За предложение спасибо. И за премию тоже. Но не смогу. Я далеко. У меня тут свои дела».
Улыбается ещё раз. Свои дела – это теперь: печеньки, сигареты, овцы, шершни, уколы, человеческие укусы и женщина, которая курит в саду, потому что ей надо отдохнуть от жизни.
Тем временем она сидит на скамейке. Пепел падает на песок. Она смотрит на песочницу, на спирали, на человечка без ног.
«Я же обещала забрать свои слова обратно. Но всё равно чувствую себя не так. Он ушёл за этими печеньями. Не сказал: “Иди разбирайся сама”. Нет, понятно, что он шёл не только за ними, а ещё чтобы покурить, но всё равно. А что я? Я упрекнула. Я кричала. Говорила, что он выбрал работу. А он бросил то, что было важно для него. Он любил это. Его уважали студенты. Я видела, как он готовился к своим лекциям, делал задания для практик. И он отказался от этого. Ради меня. Ради Саши. А я с ним так, как будто он предатель.
Да, и с этими ногтями. Понятно, что для меня это красиво. Хоть что-то необычное в этом сплошном дне сурка. Мне так нравится. Я думала, что ему тоже. Хотела, чтобы он посмотрел и оценил. Но я превратила это в войну. Из-за какой-то фигни получился повод для большой ссоры.
А потом он вернулся с ножницами, с перекисью, с пластырями и прочим. Он не сказал, что я сама виновата. Он спросил, нужна ли мне помощь. А я отказалась. Потому что гордая. Привыкла сама. Как будто, если я покажу, что могу сама, я стану сильнее.
А он… Сказал, что бросил диссертацию. Что был Никита Андреевич. Что он читал лекции. Что это была его жизнь. А теперь – коды. Видимо, в которых он чувствует себя безликим.
И я молчала. Смотрела, как всё рушилось. Думала, он выбрал работу. Хотя… не думала. Хотела так думать, наверное. Так удобнее. А он выбирал нас. Годами. Молча.
А я… Я отняла у него даже право на горечь. Когда он сказал: “Я ни хрена для вас не сделал”, я должна была сказать: “Ты сделал всё”. Но я начала мериться болью. Как будто любовь – это конкурс на страдание.
Я сказала, что не прощу его. А он не отказался от своих слов. Да, я потом сказала, что это было по глупости. Да, я потом забрала свои сегодняшние слова назад, а не вчерашние. Но всё равно… Я как будто подвела. Я как будто ударила по тому, кто протянул руку.
А теперь он в доме. Стоит у окна. Хотя уже не стоит, наверное. Не осуждает. Дал мне эти сигареты. Потому что это было мне нужно. Но при этом он сделал ограничение, потому что он заботится. Ему не нужно, чтобы я была правильной, ему нужно, чтобы я была жива.
А я… Я ухожу, чтобы он не видел, как я курю. Даже не знаю, почему. То ли стесняюсь, то ли его соблазнять не хочу. Он и так на грани. Его и так вчера шершень укусил, даже боюсь представить, каково это. И он ещё пытается работать сегодня. И ещё за печеньями ходил. Ну и хрен с ним, за сигаретами тоже. А я… просто сижу и курю. И совесть грызёт ещё хуже, чем Саша.
А ведь я люблю его. Несмотря на всё это. Во всех этих ссорах. Во всём, что мы друг другу говорим и о чём мы молчим. И именно сейчас это хуже некуда: он делает всё, а я только могу ранить его».
Она тушит сигарету. Сидит ещё немного.
«Что мне делать теперь? Что я могу ему сказать? Говорить опять “Прости” уже смешно. Я уже извинялась. И ни к чему это не привело. Я сама с этим не справилась. Забрала свои слова обратно, потом ещё раз забрала. Ну правда, овца, по-другому не скажешь. Саша очень правильно сказал это слово. Ладно. Надо идти. Буду по ситуации».
Она возвращается. Он сидит за ноутбуком. Саша в соседней комнате по-прежнему занят пазлами. Она идёт на кухню. Наливает себе воды. Пьёт. Руки дрожат. От холода. От мыслей. От сигареты.
Он не смотрит на неё. Пытается сосредоточиться на рабочих письмах, но строки перед глазами – просто строки. Она подходит к нему. Садится рядом.
– Ты в порядке? – спрашивает он.
– Да.
«Я ничего не могу ему сказать сейчас. А наверное, нужно. Но не могу».
Она берёт его руку. Осматривает укус. Отёк ещё не полностью спал, но явно лучше, чем было. Он не сопротивляется, но напрягается. Она наклоняется. И целует его руку. Место укуса. Долго. Тихо. Как будто хочет вдохнуть его боль и, может быть, забрать её.
– Жень…
Она молчит. Не реагирует. Продолжает целовать. Потом прижимается щекой к его запястью.
– Жень, что ты делаешь? – срывается голос у него.
– Никита, я не знаю, как и что сказать, – шепчет она. – Но мне очень плохо от того, что я говорила сегодня. Я не знаю, что ты сам об этом думаешь. Может быть, ничего. Но я думаю об этом. Ты отказался от многого. А мне проще было это не заметить. Хотя я всё понимаю.
Он закрывает глаза.
«Господи, зачем я ей это выложил? Я хотел, чтобы она просто поняла, а не чтобы чувствовала вину. А теперь что? Как ей объяснить?»
– Жень… Прекрати.
– Никит… Просто скажи, что всё нормально. Что ты не злишься. И вообще…
«Ну как сказать? Я не могу врать. Но надо это закончить как-то. Хотя бы сейчас».
– Жень… Всё. Успокойся. Я не сержусь.
Она не отрывает щеки от его руки.
– Ну скажи ещё что-нибудь.
– Ну ты же знаешь, что я не мастер говорить. Перестань. Давай не сейчас.
– Никит…
– Что?
– Ну прости, ну я не знаю, как сказать тебе это. Ну пожалуйста.
– Ты уже вчера извинялась.
– А потом снова сорвалась.
«Блин, как мне это прекратить. Не готов я сейчас. Но ей плохо. Я вижу».
Он берёт её руку с пластырем на мизинце. Неловко целует пальцы.
– Жень… Всё нормально. Я тоже неидеальный.
– Что я могу для тебя сделать?
– Давай потом.
Он смотрит на неё. Его давно так не спрашивали. Не «Что тебе нужно?», а «Что я могу для тебя сделать?».
– Жень, – начинает он и останавливается. Держит её руку. С пластырем. С укусом Саши. – Я не знаю. Я не хочу ничего особенного. Ни обещаний. Ни красивых слов. Просто… чтобы ты видела меня. Не просто как того, кто работает, держится и выживает. А как мужа. Как того, кому тоже тяжело. Кто тоже боится чего-то. Кто хочет, чтобы его тоже заметили.
Она молчит. Смотрит в пол. Потом на него. Глаза полны слёз.
– Я вижу тебя, – шепчет она. – Сейчас. Я вижу. Твой укус. Твою руку. Твою работу. Твою диссертацию. Твои лекции. Твоих студентов. Твой молчаливый выбор. Я видела это раньше. Но не понимала это до конца. И мне… сейчас плохо от этого.
Он ничего не может ответить. Только кивает.
«Плохо, что она чувствует себя виноватой. Но мне важно было это услышать. Спасибо, Жень, что сказала. Даже если я не скажу это вслух. Теперь мне надо как-то её успокоить».
Он осторожно целует её руку в месте укуса Саши.
– Всё хорошо, Жень. Смотри, мы с тобой оба покусанные. Один-один.
– О да, – смеётся она. – Семья.
– Ну а чего, всё так. Я шершнем, ты сыном.
– И мужем, – усмехается она.
– Что?
– Нет, ничего, – улыбается она. – Мы с тобой одинаковые.
Он молчит. Смотрит на неё.
– Что там Саша насобирал, пойдём посмотрим. Я же ему обещал. А ты знаешь, что будет, если нарушить обещание.
– Будет море крови.
– Вот именно. А мне испытаний на сегодня хватит. Думаю, тебе тоже.
– Это точно. Пойдём.
Они заходят в комнату к Саше. Он сидит за столом. Перед ним уже собранный пазл. Не Кот в сапогах. А Маугли с Багирой.
– Ого! – подходит к нему Женя. – Всё собрал сам. Саша, какой ты молодец! А кто тут есть? Кто это? – она указывает на пантеру.
– Кошка, – отвечает Саша.
– Ну можно и так сказать. А это кто?
Она показывает на Маугли. Что скажет? Он вообще пока не понимает, где мальчик, а где девочка. Что в этот раз будет?
– Мальчик… В памперсах.
Тишина. Они оба замирают на секунду. Потом срываются в громкий, нервный, но такой нужный смех.
– Блин, Жень, – давится он, вытирая выступившие слёзы. – Это гениально. Ещё круче овцы.
– Да.
– Ну правда, а за что эту его набедренную повязку можно принять? – говорит он, смеясь уже тише. – Саша, ну ты красавчик.
– Может быть, он думает, что все мальчики в памперсах ходят, – говорит она. – У нас же так было.
– Ну слава богу, сейчас не так. Ещё бы про печеньки не забывать – вообще жизнь удастся, – дразнит он.
– Да прекрати уже, – она кидает в него мягкого зайца, Сашину игрушку. – Я и так этот день буду долго помнить.
Он замолкает, улыбка сходит с лица.
– Ладно, прости, – тихо говорит он.
Потом молчит. Потом снова срывается в смех.
– Что такое? – спрашивает она.
Он не говорит. Продолжает смеяться. Снова до слёз.
– Да ну тебя. Давай говори уже.
– Слушай, Жень, – говорит он, вытирая глаза. – Нет, я не могу, это очень смешно. Я придумал, как отучить его кусаться. Точнее… показать, что это плохо.
– Ну?
– Я придумал, – продолжает смеяться он. – Я придумал.
– Ну блин, давай уже.
– Вот это я придумал, – он перестаёт смеяться.
– Говори.
– Короче, давай я тебя кусать буду, ты будешь плакать, а я потом извиняться. Можешь мне даже по жопе давать.
– Ты придурок.
– Я знаю. Ещё чудак на четырнадцатую букву алфавита, – усмехается он. – Я знаю, как ты всегда сдерживаешься, чтобы это не сказать. Можем, кстати, ролями меняться.
– Я тебе и так бы надавала, – говорит она и тоже уже смеётся.
– Ну попробуй, – улыбается он. – Только без игрушек. Это же Сашин заяц.
– Да я понимаю.
Тишина. Они смотрят на пазл. На пантеру. На Маугли. На Сашу, который водит пальцем по пазлу, словно проверяя, всё ли на месте.
– Слушай, – говорит она. – А в этом что-то есть.
– В чём?
– Ну в том, что ты придумал.
– Ты серьёзно?
– Да. А почему бы и нет. Саша ведь не понимает абстрактно, что больно. Мы можем показать. Если покажем, что когда кусают, плакать хочется? Что это обидно? Что потом надо просить прощения?
Он смотрит на неё. В глазах удивление. Она не отвергает его безумную идею. Видит в ней смысл.
– Ты хочешь, чтобы я тебя укусил? – спрашивает он.
– Нет, конечно.
– Ага, а потом скажешь, что я сам предложил.
– Я хочу, чтобы мы ему показали. Как театр. Не по-настоящему. Без реальных укусов. Ты говоришь: «Смотри, Саша, вот так делать нельзя. Папа кусает маму, маме больно, она плачет. А потом папа сказал “Извини”».
– И получил по жопе, – добавляет он.
– Папа – обязательно.
– Блин, – смеётся он. – А ведь может сработать.
– Может.
– Только давай без настоящих укусов.
– Без.
– И без настоящих слёз.
– Обойдёмся.
– И без настоящего физического воздействия.
– А вот это не обещаю.
Он улыбается. Смотрит на неё не как на мать, не как на жену. А как на человека, с которым можно дурачиться и выглядеть смешно и глупо – и не бояться, что осудят.
– Вот видишь, как всё весело закончилось. А между тем, я это чертово гнездо, наверное, сегодня так и не утоплю. Кипяток остыл же раз двадцать. Надо заново кипятить. Зажги огонь, плиз. Я пока почту проверю по работе.
– Никит, ты уверен, что тебе надо сегодня идти туда? Вдруг там кто-то ещё остался. И тебя опять укусят на старые дрожжи?
Он замирает. Да, не хотелось бы. Но и не придётся, наверное.
– Ну ты же вчера не растерялась, сегодня, значит, ещё быстрее получится, – усмехается он, но потом добавляет: – Не думаю, не должно. Они уже мёртвые, мне кажется. Да и я уже более подготовленный. Не волнуйся. Так же оденусь, постараюсь всё изолировать.
– Никит, может, не надо? Кто его знает, какая реакция может быть в этот раз.
– Жень, утопить его надо по любому. Ради чего всё это было? И я говорю тебе: с большой вероятностью там всё нормально. А на крайний случай… у меня есть ты. Я и вчера знал, что ты есть. Поэтому и пошёл.
«У него есть я. Давно он так не рассуждал. Давно я этого не слышала».
– Ты… правда так думаешь?
– Да.
– Хорошо. Я пошла греть воду.
Она уходит на кухню. Ставит чайник. Неизвестно, в который раз по счёту. Слушает, как начинает шуметь вода. Белый лёгкий пар, как чьё-то дыхание.
Он проверяет, всё ли у него есть из защиты. Маска. Перчатки. Куртка. Всё на месте. Но дай бог, чтобы сегодня не пригодилось. Он заглядывает в ноутбук и смотрит ещё раз письма и свои задачи. Пока ничего нового. Ну и прекрасно. Смотрит на свою пачку сигарет. Не открывает. Не сейчас. Потом. По какой-нибудь уважительной причине.
Он подходит к ней. Молчит. Словно ждёт чего-то. Потом просто шепчет:
– Я готов.
– А я ещё нет. Точнее, кипяток ещё нет.
– Разве? Смотри, какие клубы пара.
– Я не знаю. Никит, давай вместе. Ну ты же сам говоришь, что маловероятно, что там кто-то остался.
– Жень, нет. Да, маловероятно. Но полпроцента – тоже вероятность. А на тебе никакой защиты. Вначале будет утоплено гнездо. А потом мы вместе туда пойдём. Хорошо?
– И что же мне делать?
– Ничего. Просто ждать меня здесь. Или я сам тебя позову, когда пойму, что можно.
– Обещаешь?
– Ага.
– Как Саше пазл?
– Почти. Только тут без памперсов.
Её губы дрогнули в подобии улыбки. Но только на секунду.
– Никит… А можно я всё-таки хотя бы рядом стоять буду?
Он прикрывает глаза и качает головой.
– А потом мы что-то от Саши хотим. Чтобы он понимал слово «нет». Видимо, ему есть в кого не понимать.
Она не отвечает. Продолжает смотреть на чайник. Видимо, уже пора. А то опять кипяток остынет.