- -
- 100%
- +
– Что это? – прошептала я, протягивая трясущуюся руку с этим ужасом фельдшеру.
– Это волосы, – без обиняков ответил он. – Видимо, при ударе мотоцикл задел голову. Просто срезал их.
Ну спасибочки. Теперь я не только калека, но еще и лысая на одну сторону. Замечательно просто. Спасибочки.
Минут тридцать мы тряслись в скорой, подпрыгивая на колдобинах. За это время я успела передумать все, что только можно. От жуткой картины: как мама, вся в слезах, увидит мое искалеченное тело… и до сугубо практической мысли: на дворе май, самое начало лета, а я, скорее всего, проторчу весь июнь в гипсе, и о походах на речку в деревне можно забыть. Ирония судьбы – месяц минимум в школу можно не ходить, но радоваться тут было совершенно нечему.
Наконец, скорую резко качнуло на повороте, и мы замерли. Задние дверцы со скрипом распахнулись, и я услышала:
– Девочка, давай помогу вылезти.
Мы с фельдшером повозились порядочно, он почти на руках вытащил меня из кузова, я попыталась опереться на больную ногу – и чуть не рухнула. Еле-еле поставили меня на асфальт на одну здоровую.
– Ну а теперь сама, – почти виновато выпалил мой новый, как я на секунду успела подумать, друг. – У нас срочный вызов. Заходишь в главные двери – и налево, в приемный покой. Там тебя уже ждут.
«Благодарствую, а я-то думала, мы с тобой породнились уже», – хотела парировать я, но вместо этого лишь кивнула и, поджав травмированную ногу, бойко поскакала к зданию больницы на одной полуздоровой. Тут же, визжа тормозами, подоспел и папа на AUDI 80. Мигалок у него, конечно, не было, но, судя по лицу, вспотевшему и перекошенному от волнения, он нарушил все мыслимые и немыслимые ПДД, чтобы за нами поспеть.
– Это кто у нас? Романович? – откуда-то из-за спины раздался голос медсестры с тележкой.
– Я! – бойко ответила я, чувствуя себя на экзамене.
– Заходим на КТ, милочка.
Папа, не говоря ни слова, подхватил меня, помог допрыгать до кабинета, усадил на холодный пластиковый стол компьютерного томографа, и его попросили удалиться.
– А зачем КТ нужно? – спросила я, озираясь по сторонам. Аппарат напоминал гигантский пончик.
– Это чтобы узнать, есть ли у тебя сотрясение мозга, милая, – объяснила та же медсестра.
– Ого, как интересно, – искренне восхитилась я, уже представляя, как буду хвастаться друзьям, что меня «просветили» насквозь.
– Тебя не тошнило? Не рвало?
– Вроде бы нет.
– Хорошо, Вера, ложись на кушетку. Я сейчас выйду, а тебе нужно будет несколько минут полежать совершенно неподвижно. Не переживай, это не больно. Все пройдет быстро, ты даже не заметишь.
«Надо же, – промелькнула у меня в голове дурацкая мысль, – она даже имя мое запомнила».
– Хорошо, как скажете.
Минут двадцать я лежала в холодном, несмотря на майскую жару за окном, кабинете. Гулкий треск и жужжание аппарата отдавались в висках. «Вот это я попала на веселье», – думала я, изучая взглядом потолок.
Из забытья меня вывел голос доктора:
– Все, моя дорогая, сейчас позову папу, чтобы помог тебе выйти.
– Ну что с Верой? – в кабинет ворвался папа, которому не терпелось узнать все подробности. Лицо его было бледным.
– Есть легкое сотрясение мозга, – врач говорил спокойно и четко. – Но вам сейчас нужно сделать еще и рентген, чтобы исключить перелом. Гематома обширная, да и наступить на ногу Вера, судя по всему, не может. Идемте.
После съемки нас вернули в тот же холодный кабинет ожидания в приемном покое. Я устроилась на жесткой скамье, положив больную ногу на стул, а папа нервно прохаживался взад-вперед, нервно поглядывая то на часы, то на дверь, откуда должен был появиться врач.
– Па, – тихо сказала я. – Прости меня.
Он остановился, посмотрел на меня с удивлением.
– Это за что?
– Ну… я же знаю, как ты на мотоциклистов ругаешься. А я не посмотрела.
Он тяжело вздохнул, сел рядом и обнял меня за плечи, аккуратно, чтобы не задеть больные места.
– Верка, да не в мотоциклисте дело. Их, козлов, на дорогах пруд пруди. Главное – чтобы ты была цела. Все остальное – ерунда. А с этим товарищем я еще поговорю по-мужски.
В дверях наконец показался молодой врач в помятом халате с рентгеновским снимком в руке. Мы с папой замерли, выжидающе глядя на него.
– Ну что, доктор? – первым не выдержал папа.
Врач подошел к светящемуся экрану, щелкнул включателем и прикрепил снимок. На сером фоне проступили причудливые белые тени – кости моей ноги.
– Ну что я могу сказать, сотрясение мозга все-таки подтвердилось, хоть и легкой степени.
Я вздохнула не с облегчением, а с какой-то тяжестью в груди, ну или с понимаем, что все только начинается.
– Вот, смотрите, – он ткнул шариковой ручкой в снимок, – Видите эту тонкую линию? Это не перелом, к счастью. Серьезная трещина малоберцовой кости. И, само собой, разрыв связок и мощная гематома. Повезло, что не раздробило.
У меня отлегло от сердца. Гипс, конечно, не грозил, но тугая повязка на ногу уж точно.
– То есть… никаких каблуков? – уныло уточнила я.
– Конечно, – врач кивнул. – Никакой нагрузки на ногу минимум три недели. Пока вас отпускаю, но завтра же к неврологу и обязательно обрабатывайте раны.
После всех мытарств нас отпустили домой под подписку и с заверением, что завтра же к врачу.
Папа, кряхтя, помог мне добраться до машины и бережно усадил на заднее сиденье. Адреналин, что все это время держал меня на плаву, начал отступать, и мое тело заныло единой, сплошной, пульсирующей болью.
– Так, Вера, – тихо, под шум мотора сказал папа, ловя мой взгляд в зеркале заднего вида. – Чтобы маме ни слова. Она сегодня допоздна работает, ей не стоит на ночь глядя волноваться. Разберемся сами.
– Ладно, пап, как скажешь, – вздохнула я, закрывая глаза. – Я и сама так думаю.
– Ну, и договорились, – кивнул он, и я поняла, что уговор серьезный.
Как дошла до квартиры, уже помню с трудом – будто в тумане. В прихожей прислонилась к косяку и почувствовала, как по спине пробежал противный холодок, а щеки стали пылать. Температура поднималась резко и стремительно, и мне дико захотелось спать – видимо, мой измученный организм так решил защититься от травмы, просто выключив меня.
Сколько я проспала, не помню. Меня разбудил настойчивый, но приглушенный звонок в дверь. В голове тут же пронеслось: «Мама!» Сердце упало в пятки. Но за окном еще не стемнело, она не могла вернуться так рано.
– Пап, кто там? – крикнула я из своей комнаты, судорожно соображая, как прятать ноги, сплошь покрытые сине-багровыми пятнами, которые проступили сквозь не такую уж и бледную кожу.
– Это соседи, Светляковы, – донесся из прихожей спокойный голос отца. – Пришли тебя проведать, фрукты принесли.
– А… Можно, я еще полежу? – голос звучал сипло и слабо. – Меня в жар бросает, неважно себя чувствую.
– Конечно, тебе нельзя утомляться, – сразу согласился папа. – Мы немного посидим, поговорим. Тебе что-то принести?
– Да, пап, давай мне банан и винограда чуть-чуть.
Они сидели на кухне, и обрывки их разговора долетали до меня: «…а я ей всегда говорю, смотри по сторонам как дорогу переходишь…», «…а он на этом мотоцикле как вылетит из-за угла…» Обговаривали, как это меня угораздило вляпаться в такую передрягу, часа два, если не три. За окном окончательно стемнело, в щель под дверью пробивалась полоска света из кухни. Я изнывала от тревоги: вот-вот вернется с работы мама и застукает нас на месте преступления со всеми уликами – фруктами и синяками. К счастью, Светляковы ушли раньше.
В 23:20 раздался долгожданный и пугающий звонок в дверь. Мне отчаянно хотелось все рассказать маме, поделиться, чтобы она приласкала и пожалела. Но папин строгий наказ висел надо мной дамокловым мечом, да и сама я прекрасно знала, как она расстроится и переполошится.
Я лежала в кровати, не вставаяе , аргумент – «очень устала за день». Мама заглянула в комнату, поцеловала меня в лоб, насторожилась – лоб был горячий – но промолчала и ушла на кухню. И тут раздался ее вопрос, которого я боялась больше всего:
– Верочка, а что у нас столько фруктов на столе? К нам кто-то приходил?
– Нет, мам, – голос прозвучал неестественно высоко. – Может, папа купил?
– Вера, ну столько он бы точно просто так не купил, – не унималась мама. В ее тоне появилось подозрение. – Папа не мог просто так столько фруктов купить.
Я судорожно метнула взгляд по сторонам в надежде, что папа меня спасет, но он как назло ушел в ванную. Придется выкручиваться самой. Ладно, думаю, что остается делать?
– Так а зачем они приходили? – не унималась мама, появившись на пороге моей комнаты.
«Вот, – думаю, – какая приставучая! Ну, мам, извини, сама напросилась». И, откинув одеяло, оголила ноги, сплошь иссиня-черные, в жутких разводах.
– Мамочка, ты только не переживай, все хорошо, уже почти прошло… Меня сегодня сбил мотоцикл.
Я сидела и смотрела, как от ужаса и беспомощности у мамы округляются глаза. Она замерла на пороге, и я буквально видела, как в эту минуту она проживает и мой страх, и все, что только можно, но старается не подавать виду. Только губы ее дрогнули.
– Верочка, как же так? – тихо, почти шепотом спросила она, подходя ближе. – Расскажи, как е это произошло?
– Мамочка, ты только папе не говори, он расстроится, – залепетала я. – Мы договорились тебе не рассказывать, а я не удержалась и все выпалила.
– Не переживай, моя дорогая, – она села на край кровати и осторожно погладила мою здоровую ногу. – Папа ругаться не будет.
В этот момент дверь в ванной со скрипом открылась.
– Чего это я ругаться не буду? – спросил папа, вытирая шею полотенцем и на ходу надевая очки.
– Ваня, Верочка мне все рассказала, – твердо сказала мама, но в голосе у нее дрожали нотки упрека. – Я пристала к ней с расспросами про фрукты, аона не смогла солгать. Ты же знаешь, наша дочь не умеет врать.
Папа вздохнул, посмотрел на меня, на маму, развел руками.
– Вер, ты только не переживай, все хорошо, – сказал он устало. – Ничего страшного, что мама узнала. Ложись, отдыхай. Утро вечера мудренее.
Так и началось то, что с пафосом называют «взрослой жизнью» – та ее часть, к которой не готовит ни одна умная книга и ни один родительский совет. Это знание приходит только через личный сокрушительный опыт.
Первым звоночком, первым тревожным звоночком, который перерос в набат, стала паническая, животная боязнь переходить дорогу. Даже по «зебре», даже на зеленый свет, даже за руку с мамой, чьей руке я доверяла всю жизнь. Мое тело наотрез отказывалось сотрудничать. Стоило нам приблизиться к обочине, как ноги становились ватными, в горле комом вставал крик, а по щекам уже текли предательские слезы. Никакие уговоры, логичные доводы («Смотри, машин нет!») сейчас не действовали. Мой мозг видел не асфальт и разметку, а только его –черный ревущий мотоцикл, выныривающий из слепой зоны. Внутри все сжималось в ледяной комок ужаса, сознание сужалось до точки, и мир вокруг просто переставал существовать, оставляя меня один на один с надвигающейся картинкой-катастрофой.
«Открываем ротик пошире»
23 июля 1999
Дом
Теперь я боялась всего: засыпать, переходить дорогу, быть одной… Родители, отчаявшись и испугавшись моего состояния, решились на отчаянный шаг – резко сменить обстановку. «Купили путевку в Болгарию и всей семьей улетели к морю», – звучало бы как захватывающее приключение для любой шестнадцатилетней девчонки.
Но перед поездкой нужно было обязательно пролечить зуб. Кариес на шестом верхнем справа уже вовсю давал о себе знать ноющей болью при попадании холодного или сладкого, а на поверхности темнело неприятное пятно. Визит к стоматологу назначили на 11 утра. Честно говоря, я вообще не нервничала. У меня всегда был высокий болевой порог, и зубных врачей я не боялась в принципе. Сколько раз уже лечила и кариес, и пульпиты – и всегда все проходило прекрасно, без единой проблемы. Еще в детстве, бывало, я сама успокаивала маму по дороге в поликлинику, пока она бледнела от одного только слова «бормашина».
Но тот день оказался другим.
– Садимся в кресло, открываем ротик пошире, – деловито сказала врач. – Рассказывайте, что беспокоит.
– Справа сверху, – бодро отрапортовала я, усаживаясь в кресло и с любопытством разглядывая инструменты.
– Ага, вижу: кариес, будем лечить. Сейчас сделаем анестезию и приступим.
Я кивнула, совершенно расслабленная. Врач взяла шприц. Игла, длинная и блестящая, бликовала на солнце, пока доктор набирала прозрачный раствор анестетика – новокаин, кажется. Я даже не смотрела на нее, а любовалась видом из окна: самый расцвет лета, деревья в сочной, яркой зелени, а под окном пышно цвела сирень. Ее густой, сладкий аромат, проникая даже сюда, в кабинет, забивал собой запах лекарств и антисептика.
Наслаждалась я недолго.
– Запрокиньте голову, широко открывайте, – скомандовала врач. – Сейчас небольшой укол, потерпите секунду.
Я почувствовала легкий укол и холодок, разливающийся по десне. Врач достала шприц.
– Отлично. Минут через пять-семь начнет действовать, тогда и приступим.
Но прошла всего минута, белые кусты сирени за окном вдруг поплыли, расплываясь в цветное пятно. В ушах зазвенело, а по телу разлилась странная, нарастающая слабость. Голова закружилась так, будто меня резко раскрутили на карусели.
– Что-то у меня… все кружится перед глазами, – успела я только и сказать, и мой голос прозвучал так глухо и странно, как из-под воды, и я начала проваливаться в сон.
Я увидела, как лицо врача резко изменилось, на нем появилась паника.
– У пациентки анафилактическая реакция! Скорее, адреналин! – ее голос прозвучал уже откуда-то издалека.
В кабинете все резко засуетились. Кто-то начал сильно хлопать меня по щекам и махать перед носом нашатырным спиртом, пытаясь не дать мне отключиться: «Вера, Вера, смотрите на меня! Вдыхайте!» Я чувствовала, как мою руку резко дергают – это вводили укол в вену, чтобы купировать шок. Я не понимала, что происходит. Мир сузился до обрывков звуков, пятен света и нарастающего чувства тошноты и страха. Меня охватила паника, но сил не хватало даже чтобы крикнуть.
Вскоре подъехала скорая. В кабинет ввалились люди в другой форме, меня хоть и не переложили на каталку, но выводили под белы рученьки. Помню удивленные лица пациентов в коридоре. Врач скорой на ходу спрашивал стоматолога о том, какой именно анестетик использовали. В машине измерили давление, послушали сердце – все показатели уже были почти в норме, адреналин сделал свое дело. Я лежала, сотрясаясь от нервной дрожи.
В приемном покое меня быстро осмотрели, поставили капельницу для дезинтоксикации и почти сразу отпустили с папой, который, бедный, снова сорвался с работы и примчался через весь город, чтобы спасти меня. На этот раз – от анафилактического шока.
В этот же день мы пошли к неврологу на консультацию, и там выяснилось, что такую дикую реакцию вызвала вовсе не аллергия на препарат. Виной всему было недавнее сотрясение мозга. Оно дало о себе знать в самый неподходящий момент, нарушив работу вегетативной нервной системы и спровоцировав вазовагальный криз, который по симптомам был очень похож на анафилаксию.
«Лето, которое не состоялось»
2 июля 1999
Болгария
И вот после всех приключений с аварией и зубом мы отправились в Болгарию. Для меня, никогда прежде не летавшей, это был настоящий подвиг. Рев двигателей я путала с ревом мотоцикла, а каждую турбулентность воспринимала как катастрофу. Но тогда мне удавалось себя более-менее контролировать, зажав подлокотники до белизны на костяшках пальцев.
Настоящее же испытание ждало меня уже по приезде, на курорте, под ласковым, казалось бы, солнцем. Именно там я в полной мере и узнала, что такое паническая атака.
Это не просто чувство нехватки воздуха. Это внезапное и абсолютное ощущение, что тебя выдернули из реальности и бросили в вакуум. Все начиналось с дурацкой мелочи: слишком громкий смех на пляже, кто-то, неожиданно пробегающий рядом, резкий звук. Сначала – просто легкая тревога, мурашки по спине. Потом сердце будто проваливалось в пустоту, чтобы в следующую секунду забиться с бешеной скоростью, отдаваясь тяжелыми ударами в висках и в горле. Дыхание перехватывало, легкие отказывались работать, я начинала хватать ртом воздух, но он был каким-то пустым, безжизненным, не насыщающим кровь. В ушах стоял оглушительный звон, а зрение сужалось до туннеля, на периферии которого все плыло и темнело.
Самый жуткий момент – осознание полной потери контроля. Ты понимаешь, что сходишь с ума или умираешь. Мысль «вот-вот я умру» была не фигурой речи, а единственной и абсолютной реальностью. Внутри все кричало от первобытного ужаса, а снаружи я могла лишь сидеть, сжавшись в комок на песке, или, притворяясь, что сплю, вжиматься в шезлонг, пытаясь хоть как-то заставить диафрагму сделать очередной судорожный вдох. Мир вокруг становился чужим и враждебным. А следом накатывало чувство чудовищной, всепоглощающей стыдливости. Казалось, все смотрят и видят, какая я ненормальная, сломанная.
Таких атак за отпуск случилось пять. Каждая забирала силы, оставляя после себя выжженное поле и леденящую усталость. Для моей шестнадцатилетней неокрепшей психики это стало суровейшим испытанием, но я его вынесла. Пережила. Но не уверена, что с доблестью – скорее выползла на берег, едва живая, покрытая синяками не только на ногах, но и на душе. И понимала: путь к выздоровлению будет куда дольше, чем дорога домой.
3 сентября
Дом
Остаток бесконечного лета я провела у бабушки в деревне. Родители, особенно папа, надеялись, что свежий воздух, парное молоко и тишина, нарушаемая лишь кудахтаньем кур да гулом трактора вдалеке, исцеляет мои нервы. Что организм окрепнет, а страх рассеется, как утренний туман над речкой. Но, к сожалению, атаки, как партизаны, предательски нападали и здесь. Вдобавок начались жуткие кошмары. Я видела во сне тот самый визг тормозов и лицо мотоциклиста – испуганное и растерянное. Стала бояться засыпать: казалось, если отпущу контроль и провалюсь в сон, сердце остановится от пережитого ужаса. Умом, конечно, это не объяснить – какая рациональность у шестнадцатилетней девочки, вся юность которой вдруг сузилась до размеров темной комнаты и собственного учащенного сердцебиения? Я понимала, что в деревне мне ничего не угрожает, но пережитая травма была сильнее любого здравого смысла. Она жила где-то в подкорке, в самом нутре, и настойчиво, без перерыва на каникулы, напоминала о себе. Вот в таких муках и прошло мое лето.
«Рабоче-крестьянские» показатели
12 ноября 1999
Школа
Сегодня на уроке химии от резкого запаха аммиака и монотонного голоса учительницы началась одна из самых сильных атак. Мир поплыл, сердце выскакивало из груди, а ладони стали ледяными и липкими. Меня, бледную и трясущуюся, отправили к медсестре.
В школьном медпункте пахло хлоркой и лекарствами. Медсестра, женщина с усталым лицом, первым делом сунула мне под руку манжету тонометра. Стрелка замерла на цифрах 140 на 90, пульс зашкаливал за 120. «Детка, да у тебя сердце скачет как бешеное, еще и давление», – пробормотала она, и в ее голосе сквозь профессиональную строгость прорвалась искренняя тревога. Я, конечно, целое лето провела в деревне, но не настолько же, чтобы перенять от бабушки с дедом такие «рабоче-крестьянские» показатели.
Медсестра экстренно набрала папу. Я слышала, как она, сбивчиво и сглатывая слова, обрисовала ситуацию: «Иван Андреевич, у Верочки… высокое давление, пульс запредельный… состояние нестабильное, срочно приезжайте».
Папа мой, Иван Андреевич, – человек со стальным рукопожатием и взглядом, способным просверлить бетон. Начальник большого бизнеса, построенного с нуля в лихие 90-е. Он выкован эпохой, где выживает самый жесткий и неуступчивый, и со всеми разговаривал в приказном, подчиняющем тоне, не особенно утруждаясь подбором выражений. Его авторитет был для него всем.
Через двадцать минут в коридоре раздались его быстрые, уверенные шаги, знакомые всей школе. Дверь медпункта распахнулась с такой силой, что ударилась о стену.
– Где Вера? – его голос, низкий и властный, громоподобно прокатился по маленькому кабинету, не оставляя места для вопросов.
Медсестра, моментально сникнув, залепетала:
– Она… она вышла в туалет, не волнуйтесь, сейчас вернется…
Лицо отца потемнело. Он сделал шаг вперед, и кажется, даже воздух в комнате сгустился.
– Как вы могли отпустить ее одну в таком состоянии? – не сильно-то тихим тоном говорил он. – Ей плохо! А вдруг она упадет в обморок? Вы вообще головой думаете, или там у вас только инструкции расписаны?
Медсестра, поняв, что спорить или что-то объяснять бесполезно, молча кивнула и буквально выпорхнула из кабинета, чтобы привести меня в целости и сохранности и передать отцу.
15 ноября 1999
Больница
После всего произошедшего я оказалась в больнице. Организовал ее папа, конечно же, по своим связям. Слово «связи» было ключевым в его лексиконе, целой невидимой картой города, где он был главным навигатором. Он славился этим: мог решить вопрос в три звонка, найти «нужного человека» глубокой ночью, и вот уже двери лучших учреждений открывались перед нами без очереди и лишних вопросов. Эта способность договариваться было его суперсилой и главным щитом для семьи.
В этой больнице, пахнущей антисептиком и озоном, я узнала, что такое транквилизаторы – таблетки, которые за считанные минуты могут набросить на панику ватное одеяло. И еще я узнала, что здесь, в палатах с видом на город, большие, почти взрослые девочки лежат одни. И справляются со своими страхами, с болью, с тоской по дому – тоже одни. Это был мой хоть и не первый, но самый настоящий урок взросления: твой страх – это только твоя проблема, и смотреть ему в глаза предстоит тебе самой.
Врачи, серьезные тети в белых халатах, выдвинули версию: а что, если корень проблемы не в нервах, а в голове? Последствие той аварии, незамеченная травма, микроскопическая гематома, давящая на важные центры, вызывая эти дикие приступы тахикардии и скачки давления в моем юном возрасте. Решение было одно – МРТ головного мозга.
Обследование назначили на утро. На улице стоял промозглый, пронизывающий дубак. Из окна машины мир казался серым и недружелюбным. Так не хотелось вылезать из теплого салона и ехать в незнакомое место, на непонятную, пугающую процедуру. Я не знала, что такое МРТ, представляла себе нечто среднее между гигантским микроскопом и камерой пыток из старых фильмов. Знала только, что там бывает страшно.
Аппарат находился в другом корпусе – МРТ в то время считаные больницы могли позволить себе, столь дорогостоящий аппарат. В кабинете было прохладно. Воздух пахнет металлом и стерильным холодом. В центре комнаты стоял огромный, белый, как айсберг, томограф с туннелем, похожим на вход в другую, очень технологическую вселенную.
Медсестра, женщина с уставшим, но добрым лицом, похлопала по узкой кушетке, которая должна была заехать внутрь этого монстра.
– Так, деточка, давай ложись на спину, головой сюда, в эту специальную выемку, – ее голос пытался быть бодрым, но я слышала заученность этих фраз. – Да не переживай ты так, это совсем не страшно. Смотри, вот ты заедешь внутрь, и аппарат начнет работать. Самое главное – лежать смирно, как солдатик. Совсем не двигаться.
Она надела на мою голову наушники, похожие на противошумные у строителей.
– Когда аппарат начнет работать, твоим ушкам будет очень громко, – предупредила она. – Так и должно быть, ты не пугайся. Это разные сигналы, он так «фотографирует». Я сейчас выйду из кабинета, но мы будем слышать друг друга через переговорное устройство. И вот, смотри, – она вложила мне в правую руку резиновую грушу, похожую на велосипедный клаксон. – Это твоя кнопка безопасности. Если вдруг станет совсем невмоготу, жми на нее, и мы сразу все остановим. Но только, детка, без надобности не дави, а то не получится хорошо все посмотреть, придется сначала.
Именно тогда, в тот самый миг, когда кушетка с легким дрожанием начала задвигаться внутрь узкого, тесного тоннеля, а белый пластик оказался в сантиметрах от моего носа, я и узнала, что такое настоящая клаустрофобия. Аппарат заработал, и звук превзошел все мои ожидания: это не был просто громкий шум. Это был оглушительный, пронизывающий все тело грохот, словно прямо в ушах долбили отбойным молотком по металлическому листу. Ритмичный, безумный, всепоглощающий.
Я зажмурилась, вцепилась пальцами в резиновую грушу и считала секунды. Сердце бешено колотилось, дыхание сбивалось. Мысль нажать на кнопку, крикнуть «Достаньте меня отсюда!» была невероятно сильной. Но где-то глубоко внутри сидела упрямая мысль: «Родители бы могли мной гордиться». И я терпела. Стиснув зубы, с влажными от слез глазами, я лежала неподвижно, побеждая страх ради призрачной надежды на одобрение тех, кто ждал за дверью.