- -
- 100%
- +
Я вынесла это испытание с доблестью солдата, вернувшегося с невидимого поля боя. Наверное, родители и вправду мной гордились. Просто не умели говорить об этом. Их язык любви состоял из действий: из найденной лучшей больницы, из оплаченных процедур, из деловых звонков в коридоре. Но конкретных, простых, таких нужных слов: «Я тобой горжусь, дочка», – я так и не услышала. А может, они просто не догадывались, какая битва кипела в моей голове там, в грохочущей трубе, и какую победу я одержала в одиночку.
Результаты МРТ оказались чистыми, и это стало странным разочарованием. Вместо облегчения я почувствовала пустоту: отчаянно хотела услышать конкретное название – грыжа, опухоль, что угодно, – чтобы получить волшебную таблетку, которая одним махом разрешит все мои мучения. Но мне лишь вежливо улыбнулись: «С вашим мозгом все в порядке».
13 мая 1999
Дом
После Нового года начался долгий марафон по врачам. Я попала в другую больницу, где меня ждала череда всевозможных обследований. ЭЭГ с ее датчиками, напоминающими шлем из фантастического фильма, холтер, который я носила сутки, как надоедливое животное, УЗИ и анализы, выявляющие все что угодно, кроме причины моего страха. Потом пришло море таблеток: сначала безобидные успокоительные, затем мощные транквилизаторы с их коварными побочными эффектами.
И только моя собственная, собранная по крупицам сила воли раз за разом заставляла меня вставать, дышать и проходить через это. Я училась жить заново.
Так незаметно пролетел учебный год. Вместе с ним постепенно, как назойливый туман, рассеялись самые пугающие спутники моей болезни: дикие панические атаки, приступы тахикардии, когда сердце готово было выпрыгнуть из груди, и скачки давления. Но их место тихо, но прочно заняла фоновая, привычная тревога. Она не кричала, а шептала. Она не нападала, а просто всегда была со мной. И я поняла, что моя битва еще не закончена.
«Вот же …»
5 января 2015
Роддом
Вот и прикатили меня, наконец, в палату. Вкололи что-то, и тут же подкатили этого железного друга – аппарат такой, умный, с помпой. Он теперь без устали, по капле, дозирует мне в вену лекарство, которое должно обмануть природу и остановить схватки. Провода, трубка, лейкопластырь – теперь это мой неразлучный спутник на неопределенный срок. Ну, как минимум, до утра. А там посмотрим, выйду я на свободу или наша дружба затянется.
В палате – ад адский. Не палата, а парная. Воздух спертый, дышать им тяжело, будто грудь ватным одеялом закутали. Окно, конечно, закрыто наглухо. Видимо, боятся, что кого-то из нас продует. А то, что мы тут, как раки, медленно и мучительно варимся в этом бульоне, их, видите ли, не волнует. Вероятность задохнуться от жары меркнет перед их страхом сквозняка.
– Как тебя зовут? – раздается из-за спертой темноты хрипловатый голос.
Только сейчас, повернув голову, я различаю на соседней койке силуэт. Оказывается, я не одна в этой палате.
– Вера, – выдыхаю я. – А тебя?
– А я Светка.
«Вот же …», – проносится в голове мысль. Неужто Бог решил не мелочиться и послал мне еще и соседку? Девушка была сложена не просто солидно, а монументально – весила, на мой взгляд, никак не меньше крыла от бомбардировщика. Надеяться, что она поможет, если что, явно не приходилось.
Дрожащими пальцами, которые уже начало потряхивать от обещанной тахикардии, набираю номер Андрея. Отчаянно хочется услышать хоть что-то родное, не этот больничный шорох и хрипы.
– Меня перевели в палату, – лепечу я в трубку. – Поставили уже два укола… Один, говорят, вызывает тахикардию и тремор. Руки вот… уже трясутся. А мне еще с этим аппаратом… как с тележкой… везде ходить. Даже в туалет таскаю его за собой, этот мой несчастный капельный оловянный солдатик…
– Верочка, милая, все будет хорошо, – его голос, такой знакомый и спокойный, кажется единственной ниточкой, связывающей меня с нормальным миром. – Ты у меня такая сильная, ничего, справимся. И с Арсюшей все будет хорошо. Ложись, постарайся отдохнуть. Завтра день сложный.
– Люблю тебя, Андрюша…
– И я тебя, Верочка. Крепись.
А потом началась ночь. Ночь, которую я запомню надолго. Я лежала, прислушиваясь к каждому щелчку аппарата, вливающего в меня спасительную отраву, и пыталась поймать хоть глоток того самого запретного воздуха из щели в раме. Тело ломило, руки мелко дрожали, а сердце колотилось, словно хотело выпрыгнуть и сбежать из этой душной ловушки.
И тогда в бой вступила Светка. Она заснула мгновенно и с размахом. Ее храп был не просто звуком. Это было явление природы. Глубокий, низкий, многослойный гул, исходивший, казалось, из самых недр. Он начинался как отдаленный рокот, набирал мощь, перерастал в густой, металлический рев, будто рядом с заведенным мотором методично переключали передачи, а потом срывался на свист и хриплый всхрап. Храпела она именно как танк – неутомимо, мощно и разрушительно для моего и без того шаткого спокойствия. Этот звук заполнял палату, бился о стены и глухо отзывался в висках. Казалось, даже стекла в запечатанном окне начинают звенеть в такт.
Я лежала, уставившись в потолок, и думала, что до завтра, до этого сложного дня, мне нужно как-то дожить. А мой железный друг тихо тикал под аккомпанемент «танковых залпов» соседки.
«Случай номер такой-то»
6 января
Роддом, больничная палата
Только меня сморило – в палату врывается медсестра – десантник в белом халате. И не просто заходит, а орет что есть мочи, будто мы не в двух шагах, а на другом конце коридора:
– Девочки, подъем! Завтраааааак!
Вслед за ней в проем вписывается тележка с тем самым «сытным пайком». Я смотрю на это все отекшими глазами, голова тяжелая, будто всю ночь не спала, а цемент грузила.
– А разве мы не в столовую идем? – спрашиваю я, пытаясь прийти в себя.
– Детка, ты где? Это обсервация! – флегматично сoобщает медсестра, расставляя на тумбочки тарелки. – Здесь у всех постельный режим, кому-то двигаться вообще нельзя. Так что кушайте в постели.
«Ну вот, попала…» – проносится в голове.
Собираю всю волю в кулак и откусываю батон с маслом. Он будто ватный, безвкусный – от стресса и недосыпа все рецепторы отключились. Ем просто потому, что надо.
Позавтракали в гробовой тишине. Светка не проронила ни слова, только чавкала едва слышно. «Вот бы и ночью ты была такой же молчаливой, подруга», – мечтаю, с тоской вспоминая ее ночные «танковые учения».
Но, проглотив последний кусок, моя соседка по несчастью вдруг ожила и стала невероятно словоохотливой.
– Ой, я так устала от этой беременности! – начала она свои жалобы. – Хоть бы уже разродиться! Только, слышь, сама хочу, без стимуляций да проколов пузыря. Я уже наслушалась от подружек, как там бедных рожениц мучают!
– Угу… – только и смогла выдавить я.
Мне было не до Светкиных разговоров, потому как состояние мое оставляло желать лучшего. Руки тряслись, как осиновые листья, а сердце колотилось с такой безумной скоростью, что казалось, вот-вот выпрыгнет и побежит жаловаться на меня главврачу. Эта тахикардия возвращала меня в те страшные дни после аварии, когда я была маленькой, испуганной и абсолютно беспомощной Верочкой. Ну уж нет, нечего раскисать. Надо брать себя в руки.
Решив проявить активность, я стараюсь подняться, чтобы сходить в туалет. Мой «железный друг» – аппарат с уколом – едет за мной, предательски побрякивая колесиками и цепляясь за все неровности пола.
Как я корчилась в этом туалете – надо было видеть! Одна рука занята уколом и агрегатом, который его делает. Вторая трясется, пытаясь справиться с одеждой. Сам аппарат нахально встает колесом поперек двери, не желая вписываться в кабинку. А я, изогнувшись в три погибели, пытаюсь присесть, не задев ничего стерильного и не запутавшись в больничной ночнухе. Это был прям какой-то квест на выживание с элементами акробатики. Я там и приседала, и наклонялась, и даже одной ногой подпирала дверь, чтобы она не прихлопнула моего «друга». Вышла оттуда вся красная, вспотевшая, с ощущением, что только что сдала нормы ГТО для беременных в тяжелом весе. Но с чувством выполненного долга.
Ровно в десять утра в палату уверенной походкой вошла врач – Лариса Ромуальдовна. Женщина статная, с внимательным, усталым взглядом за очками. Обход начался с моей «сокамерницы», и это слово как нельзя кстати описывает наше положение.
– Так, – врач открыла историю болезни и начала изучать. – Светлана Григорьева?
– Эт я! – громко, чуть ли не с вызовом, отозвалась Светка, будто на перекличке.
– Ну, как ваше самочувствие? Жалобы есть?
– Да я уже рожать хочу, доктор! Я уже так замучилась тут валяться, сил моих нет!
– Понимаю. Сегодня будем стимулировать родовую деятельность. Если все пойдет хорошо, к вечеру познакомитесь с малышом.
– А как стимулировать-то будете? – в голосе Светки прозвучала тревога.
– Для начала проведем амниотомию – вскроем плодный пузырь. Если динамика раскрытия шейки матки будет недостаточной, решим вопрос с медикаментозной стимуляцией окситоцином. Так, давайте измерим давление – врач минут пять то надувала, то спускала манжету и внимательно вглядывалась в манометр. – Милочка, давление у вас, конечно, высоковато. Будем наблюдать. Сейчас приедет медсестра с аппаратом, проведем кардиотокографию – КТГ, проверим состояние ребеночка, посмотрим его сердцебиение.
Лариса Ромуальдовна перевела взгляд на меня.
– Ну, а вы, я так понимаю, Вера Малинина?
– Да, это я, – кивнула я, чувствуя, как по спине пробежали мурашки.
– Поступили вчера вечером с преждевременным излитием околоплодных вод. Провели токолиз – остановили родовую деятельность сальбутамолом. И ввели курс дексаметазона для профилактики респираторного дистресс-синдрома у плода, чтобы раскрыть легкие малыша. Как ночь перенесли? Тремор сильно беспокоил? Тахикардия?
Я горько усмехнулась, кивнув на Светку:
– Целую ночь не сомкнула глаз. В таких акустических условиях заснуть было проблематично.
– Понимаю. Будем после обеда собирать консилиум, решим, как с вами поступить дальше. Пока – строгий постельный режим. Набирайтесь сил, они вам еще понадобятся. И, кстати, больше не кушайте. Не исключено, что сегодня будем проводить экстренное кесарево сечение.
От этого слова – «кесарево» – у меня резко кольнуло в груди, и холодная волна страха прокатилась по всему телу, от макушки до пят. Так рано… Это же всего тридцать третья неделя. Я планировала доносить хотя бы до тридцати восьми, читала книжки о естественных родах, выбирала позы… Но здесь никто не спрашивал моего мнения. Мой малыш уже все решил за меня, своим упрямым желанием поскорее увидеть мир.
Когда Лариса Ромуальдовна, закончив осмотр, вышла из палаты, я осторожно положила ладонь на живот, под больничной рубашкой. Он был тугим и напряженным.
– Слышишь меня, сыночек? – прошептала я, стараясь, чтобы Светка не услышала. – Арсюша… Ты там потерпи, ладно? Не спеши. Твоим легким нужно еще немного подготовиться, понял? Тут, снаружи, дышать сложно, поверь маме. – Я прислушалась, стараясь уловить хоть какое-то движение, любой знак. Но внутри было тихо и неподвижно, будто он затаился, прислушиваясь к стуку своего сердца и гулкому эху чужих голосов. – Побудь еще немножко у меня внутри. Всему свое время. Я люблю тебя. Мы с папой ждем тебя больше всего на свете, но давай еще чуть-чуть подождем. Ради меня. Прошу тебя.
Время в палате тянулось странно: минуты расплывались в бесконечность, а часы, наоборот, пролетали незаметно. Так мы и пролежали не знаю сколько – то ли два часа, то ли четыре. Врачи и медсестры то уходили, то приходили, но уже не ко мне. Вся их энергия была направлена на Светлану: ей кололи какие-то препараты, постоянно проверяли раскрытие, у кровати суетились, стимулируя затянувшиеся роды. А я все лежала, уставившись в потолок, и ждала. Внутри все сжималось в один тугой, болезненный комок ожидания того самого, страшного слова – консилиум.
Раздавшийся звонок телефона заставил меня вздрогнуть. Мама.
– Верочка, родная, ну как ты? Что говорят врачи? – ее голос срывался от беспокойства.
– Пока ничего нового, мам. Сказали, будут консилиум собирать. Вот жду.
– Ой, Верочка, я так переживаю! – на другом конце трубки послышались сдавленные всхлипы. – Папа уже весь город обзванивает, ищет знакомых в этом роддоме. Сама же знаешь, у нас везде так – со связями и рожать легче, и всегда есть у кого узнать, что да как на самом деле. Чтоб тебя не напрасно прооперировали.
– Мам, не надо, успокойся. Я знаю, что все будет хорошо, – я старалась убедить в этом больше себя. – Как там бабушка?
– Ой, бабуля места себе не находит, все молится за тебя и за нашего малыша, свечки ставит. Ладно, не буду тебя держать, береги себя, родная!
– Хорошо, мам. Я потом перезвоню. Кажется, уже за мной…
Как будто по сигналу, дверь открылась, и на пороге появилась та самая медсестра.
– Вера Малинина? Давайте за мной, на консилиум идем.
«О Боже, началось», – пронеслось в голове. С одной стороны, леденящий душу страх. С другой – слабый лучик облегчения: хоть что-то сдвинется с мертвой точки, я наконец узнаю, какие у них планы на меня и моего малыша.
Я откидываю одеяло, и меня охватывает новый виток стыда и унижения. На мне, конечно же, не моя уютная, домашняя пижама, а старая, потертая больничная сорочка. Выцветшая синяя ткань, грубые швы, на груди чуть заметное пятно от йода. И я в этом должна идти на совещание, где будут решать мою судьбу и судьбу моего ребенка, ну вот обидно, ей-богу.
Я не подготовила сумку в роддом. Это была такая уверенность, что еще целых семь недель впереди, все успеть можно. Я даже список составила, отложила красивые новые халат и ночнушку для выписки. А теперь я здесь, одна, и иду на консилиум в чем попало – в чужом, неудобном белье, с растрепанными волосами и без единой капли косметики. Чувствуешь себя абсолютно голой, уязвимой и бесправной перед лицом системы. Как будто я не «будущая мама», а – «случай номер такой-то».
Медсестра помогла мне аккуратно спустить ноги с кровати и поставить на пол моего верного железного друга – инфузионную помпу на колесиках. Она мерно щелкала, подавая в мою вену лекарство. Я пошла, придерживая одной рукой стойку с капельницей, другой поправляя ненавистную сорочку на спине. Я шла по коридору, чувствуя на себе взгляды санитарок и таких же, как я, женщин в дверях палат. Шла, пытаясь сохранить остатки достоинства, которого меня лишили обстоятельства, на встречу со своей судьбой, абсолютно неподготовленная, но отчаянно надеющаяся на чудо.
Кабинет был просторный, до белизны стерильный, и от этого – безнадежно чужой. Воздух был густой, пропахший антисептиком и чем-то еще, куда более тяжелым – страхом и безысходностью. Только я зашла, как на меня уставились десять пар глаз. Врачи, целый консилиум. И не просто консилиум, а консилиум из женщин и двух мужчин. Это обстоятельство, конечно, меня особо «порадовало».
«О Боже, – начала паниковать я, – они что, всех врачей больницы сюда позвали? На меня и мою… смотреть?» Жаркая волна стыда ударила в лицо. «Вот жесть настоящая. Ну такого унижения я еще в жизни не испытывала». Внутренний голос, истеричный и резкий, тут же принялся причитать: «Блин, да я даже не побрилась! Как я там?..» И тут же сама себя одернула: «Вера, заткнись! О чем ты вообще думаешь? Сейчас не до твоих дурацких выделываний. Твои эстетические страдания абсолютно неуместны. Решают судьбу твоего ребенка, а ты о бикини-дизайне вспомнила».
– Роженица, проходите, пожалуйста. Снимайте трусы и располагайтесь на кресло, – раздался спокойный, профессиональный голос главного врача.
«Трусы. Ну насмешили, – горько усмехнулась я про себя. – Какие нафиг трусы?» С тех пор как я вчера вечером выскочила из дома с двумя мокрыми полотенцами между ног, я своих нормальных, хлопковых, домашних трусов больше не видела. На мне были эти убогие, одноразовые, похожие на целлофан, казенные шорты, которые впиваются во все места и шелестят при каждом движении, напоминая о твоей полнейшей беспомощности.
Я послушно, как зомби, прошла до этого гинекологического монстра. Пытаясь забраться на него, одной рукой держалась за холодный металл капельницы, другой – за холодный же край кресла, чувствуя, как эта нелепая сорочка задирается и открывает все мои прелести этим десяти парам профессиональных глаз. «И какое же это, к черту, “кресло”? – лихо ругнулась я мысленно. – Кресло – оно удобное, в него плюхаешься с чашкой чая. А это – холодный, скользкий, отполированный до блеска инструмент для пыток. Унизительное и бездушное сооружение».
Осмотр начался с типичных вопросов, на которые я уже сто раз отвечала: первые роды, срок, как отошли воды, какие препараты вводили. Я отвечала коротко, голос мой звучал глухо и отчужденно, будто не мой. Потом главный врач, та самая Лариса Ромуальдовна, спросила о чем-то, чего раньше никто не спрашивал.
– Скажите, Вера, а в анамнезе у вас были черепно-мозговые травмы? Сотрясения мозга?
Вопрос повис в воздухе. И вдруг время резко дернулось, как пленка в старом кинопроекторе. Сотрясение… Да, было. Одно-единственное, но такое яркое, что до сих пор иногда снится.
Палата на секунду поплыла перед глазами, и я увидела не белые стены, а асфальт. Горячий, шершавый асфальт тротуара, упирающийся прямо в лицо, а в ушах стоит оглушительный, нестихающий рев. Не рев, а рык. Рык мотоцикла. Тот самый, который выскочил из-за угла и сбил меня, шестнадцатилетнюю, на пешеходном переходе.
– Да… – выдохнула я, возвращаясь в настоящее, в этот белый кабинет. Голос мой прозвучал сипло. – Было. Меня в шестнадцать сбил мотоцикл. Было сотрясение, лежала несколько раз в неврологическом после этого.
Врачи переглянулись, между ними пробежала почти невидимая молчаливая искра понимания. Один из мужчин, тот, что помоложе, с умными усталыми глазами за стеклами очков, что-то быстро и размашисто записал в мою историю болезни. Лариса Ромуальдовна кивнула, ее лицо осталось непроницаемой профессиональной маской, но в уголках глаз читалась напряженная работа мысли.
– Спасибо. Это очень важная информация, – произнесла она, и ее голос прозвучал в тишине кабинета гулко. – Мощный гормональный всплеск на фоне беременности, да еще и усугубленный таким стрессом, мог разбудить старые, «спящие» травмы. Это могло стать спусковым крючком и для преждевременных родов. Медлить больше нельзя. Будем делать операцию. Игорь Филиппович, – она повернулась к коллеге, – завтра у нас какая бригада дежурит? Кто на смене?
Тот, к кому она обратилась, начальственно поправил очки.
– Лариса Ромуальдовна, завтра же седьмое января, Рождество. Работает одна дежурная бригада. Вы уверены? Может, подождем до после праздников, посмотрим в динамике?
Главный врач покачала головой, ее решение было непоколебимым.
– Коллеги, посмотрите анализы. У нас лейкоциты зашкаливают, С-реактивный белок растет – идет явный воспалительный процесс. Амниотической жидкости по УЗИ – кот наплакал, каждый час промедления – это риск для ребенка. Я думаю, никто не будет возражать против экстренного кесарева сечения. Рожать она будет завтра.
– Согласна с Ларисой Ромуальдовной, – тут же отозвалась немолодая женщина в халате.
– Поддерживаю, – кивнул еще один врач.
– Значит, готовим роженицу к экстренному кесареву сечению на седьмое января, – резюмировала Лариса Ромуальдовна. – Но прежде еще раз возьмем развернутые анализы и сделаем контрольное УЗИ.
Мне стало вдруг очень холодно, будто меня окунули в ледяную воду. Неужели эта старая, забытая травма, этот случайный удар судьбы пятнадцатилетней давности теперь аукнется моему нерожденному сыну? Чувство вины, такое острое и всепоглощающее, больно кольнуло под сердце, заставив сжаться. Казалось, все в моей жизни, даже самое давнее, зарытое в глубинах памяти, теперь ополчилось против нас с малышом, сговорилось, чтобы помешать ему родиться здоровым.
Но следом, сквозь этот ледяной ужас, пробилась странная, теплая волна облегчения. Приговор был вынесен. Неопределенность, это мучительное ожидание в душной палате под аккомпанемент храпа Светки, закончилось. Теперь был четкий, ясный план. И в нем был невероятный, ослепительный луч.
Я вдруг вспомнила слова моего Андрюши, сказанные еще тогда, когда мы только узнали о беременности. Он, смеясь, обнял меня и сказал: «Верка, представляешь, если наш малыш родится на Рождество? Это же будет самый счастливый ребенок на свете!» Тогда это казалось милой шуткой, несбыточным пророчеством, ведь ПДР стоял на февраль. Но теперь оно, это пророчество, начало сбываться с пугающей и восхитительной точностью.
Страх и радость схлестнулись во мне в непримиримом поединке. Я до ужаса боялась операции, исхода, того, что с малышом что-то будет не так. Но одновременно мое сердце пело от счастья – ведь наш малыш появится на свет в самый светлый, самый волшебный праздник. Рождество. Было в этом что-то предназначенное свыше, и эта мысль согревала меня изнутри, давая силы бороться со страхом.
Я вернулась в палату, толкая перед собой свою верную капельницу, и первое, что бросилось в глаза – соседняя кровать. Она была пуста, застелена чистейшим, почти стерильным бельем, без единой складки. Светки и след простыл.
Чувство было двойственным, противоречивым. С одной стороны, в груди расправились крылья облегчения: никакого храпа, никаких тяжких вздохов и разговоров о родах. Тишина. Благословенная, уединенная тишина, чтобы переварить все, что только что произошло. А с другой – накатила неожиданная, щемящая грусть. Пропал человек, с которым мы, пусть и всего одну ночь, но делили этот крошечный мирок боли и ожидания. И теперь так дико хотелось поделиться с кем-то, даже с ней, такой вот восхитительной, оглушительной новостью – завтра, седьмого января, я впервые стану мамой! Ну разве это не чистейшее волшебство, пришедшее в самый праздничный день?
Первым делом, почти не дыша, схватила телефон. Пальцы дрожали, промахивались мимо иконки. Набрала Андрея.
– Привет, милый, как ты? – выдохнула я, стараясь, чтобы голос не дрожал от переполнявших меня эмоций.
– Все спокойно, Верочка, – его родной, такой знакомый и твердый баритон моментально обволок меня чувством защищенности. – Ты лучше расскажи, как ты? Что врачи сказали?
– Только что был консилиум, – начала я, и слова полились сами, путаясь и набегая друг на друга. – И… они сказали, что будут делать кесарево. Завтра. Андрюш, твое предсказание сбылось! Малыш родится на Рождество!
На другом конце провода на секунду воцарилась тишина, и я буквально физически ощутила, как его настроение изменилось со спокойного на тревожное.
– Верочка, подожди… Так все серьезно? Так плохо, что сразу на операцию? – в его голосе послышались те же нотки страха, что копошились и во мне.
– Сказали, что анализы не очень, воспаление есть, – постаралась говорить максимально бодро, смягчая углы, чтобы не пугать его сильнее. – И… ну, там еще выяснилось, что мое старое сотрясение могло дать о себе знать. Поэтому решили перестраховаться, не рисковать. Андрюша, ты можешь мне собрать сумку? – быстро перевела я тему, умоляя его мысленно просто согласиться. – Подгузники самые маленькие для малыша, мне одноразовые трусики послеоперационные… Я список на Ватсап скину.
– Конечно, козявочка, – его голос сразу стал мягче, покровительственным и нежным. – Все сделаем по первому разряду. Не переживай.
У меня защемило где-то глубоко внутри. «Козявочка». Он часто называл меня так, особенно в самые важные, трогательные или трудные минуты, когда нужно было подбодрить, утешить, сказать без слов: «Я тут, я с тобой, ты моя маленькая, я тебя защищу». И я его частенько величала «козявочкой» в ответ. Пошло это с наших самых ранних встреч. Тогда, на одном из первых свиданий, я плакала из-за какой-то ерунды на работе, а он, пытаясь утешить, смахнул с моего носа слезинку и сказал: «Ну что ты раскисла, моя маленькая козявочка?» И как-то сразу стало и смешно, и легко. Это слово стало нашим секретным шифром, паролем в мир, где мы только вдвоем, где все просто и беззащитно.
– Сможешь до восьми вечера привезти?
– Конечно, обязательно. Все будет.
Я положила трубку, и вот тогда на меня обрушилось осознание во всей его полноте. Завтра операция. А это значит, что с этой самой секунды мне нельзя ни есть, ни пить. Совсем. Ни крошки, ни глоточка.
И как назло, именно сейчас, сильнее чем когда-либо, мне дико захотелось и того, и другого. Горло пересохло, будто я неделю в пустыне провела. Я с жадностью посмотрела на свой недопитый стакан с водой на тумбочке. Он стоял там, такой простой и такой недостижимый, покрытый капельками конденсата. А желудок, предатель, вдруг напомнил о себе легким сосущим чувством. Я с тоской представила себе аромат теплого чая с лимоном, кусочек шоколада, – даже этот больничный батон с маслом, который утром казался таким безвкусным, теперь виделся пиршественным деликатесом. Но нельзя. Ничего нельзя. Чтобы под местным наркозом не случилось ничего страшного. Эта простая, суровая медицинская правда вдруг показалась мне самым большим лишением на свете. Я сидела на кровати, смотрела на стакан с водой и чувствовала себя одновременно самой счастливой и самой несчастной женщиной на земле.