Я буду сильной, но это не точно

Вечер наступил серый и бесконечно длинный. Светку, как оказалось, перевели в родзал. Ну а мне оставалось только ждать. Ждать и прислушиваться.

Я лежала на спине, положив ладони на свой огромный тугой живот, превратившийся в центр вселенной. Каждый мой нерв был натянут как струна. Внутри меня бушевала тахикардия – сердце колотилось с безумной, неровной частотой, то замирая от страха, то бешено ускоряясь, словно пытаясь вырваться из груди и убежать. А еще был этот предательский тремор. Руки лежали на одеяле, но мелкая, неконтролируемая дрожь заставляла пальцы подрагивать, а саму простыню сбиваться складками. Это было похоже на внутреннюю электрическую бурю, на сбой в системе, который я не могла остановить. «Успокойся, все будет хорошо», – твердила я себе мысленно, но тело не слушалось, откликаясь на коктейль из гормонов страха и остаточного действия препаратов.

И я слушала. Всей кожей, всем нутром, каждой клеточкой я вслушивалась в то, что происходит внутри. Я ловила каждое движение, каждое шевеление, каждый легкий, едва уловимый толчок.

– Ты там, сыночек? – шептала я в тишину, гладя ладонью живот. – Потерпи еще немножко. Не бойся. Я с тобой. Мы с папой тебя очень ждем.

Его движения были моим единственным якорем, доказательством, что он все еще там, что он жив и борется вместе со мной. Каждый перекат, каждое легкое пинание ножкой заставляло меня выдыхать с облегчением. А потом, когда он затихал, страх накатывал с новой силой: все ли с ним хорошо? Хватает ли ему кислорода? Слышит ли он меня?

Эти бесконечные метания прервал звонок. Это был муж и моя мама, они привезли вещи, что я просила. Еле собрав силы в кулак, я вышла к ним на лестницу.

– Верочка, родная! – мама сразу бросилась ко мне, обняла, и от ее знакомого запаха духов и домашнего уюта у меня в горле встал ком.

– Мам, Андрюша…

Андрей молча поставил сумку, его взгляд был полон такой силы и поддержки, что мне на мгновение стало чуть легче. Он достал все необходимое: пачку подгузников для «крохи», упаковки одноразовых трусиков для меня, новенький халат, тапки, бутылку воды без газа.

– Все собрал, как ты просила, козявочка, – сказал он тихо, погладив меня по волосам. Это прозвище, такое глупое и такое любимое, в его устах прозвучало как самая нежная ласка.

Мама тем временем уселась на краешек кровати и взяла меня за руку, как в детстве.

– Папа звонил, – начала она таинственно, понизив голос, будто в роддоме могли быть скрытые микрофоны. – Он нашел-таки знакомых здесь, в больнице. Поговорил с одним очень важным врачом. Они сказали, что за тобой будут присматривать. И самое главное… – она сделала драматическую паузу, – они сразу после операции, как только осмотрят малыша, все нам расскажут. Все анализы, все показатели. Не будем томиться в неизвестности.

Ее слова должны были меня успокоить, и часть меня действительно ухватилась за эту соломинку – «присматривать», «расскажут». Но другая часть, измученная страхом и гормональной бурей, сжалась еще сильнее. Если уж ищут связи, значит, все действительно серьезно. Значит, есть чего бояться.

Они пробыли недолго, и их уход стал началом самой длинной ночи в моей жизни. Я осталась одна наедине со своим телом, предательски дрожащим, с бешено стучащим сердцем и с бесконечным диалогом с маленьким человеком под сердцем. Я гладила живот и шептала ему истории о папе, о том, как мы его ждем, о том, какая счастливая жизнь его ждет. Просила его быть сильным. Просила его не бояться. И сама при этом умирала от страха.

Часов в семь вечера ко мне зашла дежурная медсестра и повела меня на плановое УЗИ перед завтрашней операцией. Уже в кабинете, неуютно расположившись на кушетке, я замерла, затаив дыхание. Сердце в груди заколотилось с новой силой, и я боялась, что его стук заглушит все остальное. Холодный гель на животе заставил вздрогнуть. На экране, в черно-белых разводах, появилось его личико, такое знакомое и уже бесконечно родное. Он был скрючен, как обычно, но врач внимательно водила датчиком, замеряя параметры.