Харуто. Том 1. Книга 5

Версия Рикугами:

«Леса уходили. Не вырубались. Уходили. Ночью. Мы просыпались — за окном было поле. Вчера был лес. Деревья вырвали корни и ушли. Куда? В горы. В пещеры. Под землю. Они не хотели быть свидетелями. Свидетели погибают первыми. Мы искали их. Нашли опушку. Деревья стояли кругом. Внутрь не пускали. Ветви сплелись в стену. Непроницаемую. Как частокол. Мы стучали. Они молчали. Мы рубили. Топоры ломались. Лес защищался. Не магией. Плотностью. Они стали тверже камня. Чтобы мы не прошли.»

Хокку:

«Река потекла вспять,

Рыбы выбросились на берег,

Вода стала кровью.»

Источник: «Дневник Охотника» (Ханацуки — Средняя Страна)

Страницы вырваны из книги, залиты соком растений, которые теперь мертвы, страницы липкие.

«Звери изменились. Волки перестали бояться огня. Они подходили к кострам. Смотрели. Не нападали. Ждали. Когда мы умрём. Чтобы доесть. Лисы потеряли мех. Они ходили голые. Кожа серая. В язвах. Но они не умирали. Они жили. Страдали. Но жили. Мы стреляли в них. Пули отскакивали. Как от стали. Звери стали бронированными. От боли. Боль сделала их кожу твёрдой. Мы голодали. Звери тоже. Но они были сильнее. Они знали: мы слабее. Потому что мы люди. Мы сомневаемся. Звери не сомневаются. Они просто хотят есть. Как и мы. Но у них нет совести.»

Версия Касумигахара:

«Туман стал едким. Раньше он скрывал. Теперь он разъедал. Мы выходили утром — лица в ожогах. Одежда в дырах. Туман не белый. Серо-зелёный. Как кислота. Мы прятались в домах. Но туман проникал сквозь стены. Через щели. Через замочные скважины. Он оседал на лёгких. Мы кашляли. Кровью. Зелёной кровью. Туман не рассеивался. Даже днём. Даже при солнце. Солнце не могло его прожечь. Туман стал постоянным. Мы жили внутри облака яда. И привыкли. Это страшнее всего. Привыкнуть к яду.»

Версия Куроганэ:

«Горы трескались. Не от землетрясения. От напряжения. Камень не выдерживал тяжести войны. Мы добывали руду. Но руда текла. Как вода. Железо было жидким. Мы пытались ковать. Но мечи утекали сквозь пальцы. Металл стал живым. И испуганным. Он не хотел быть оружием. Он хотел быть горой. Мы насиловали его. Плавильни горели день и ночь. Но металл сопротивлялся. Он взрывался. Убивал кузнецов. Горы мстили за то, что мы брали у них слишком много. Мы брали силу. Горы забирали жизни. Справедливый обмен.»

Хокку:

«Звери у костра,

Ждут, когда умрём мы,

Совесть только у нас.»

Источник: «Свиток Увядшего Сада» (Акадзора — Малая Страна)

Обугленная ткань, края крошатся при касании, текст частично уничтожен огнём.

«Сад был нашим богом. Мы молились ему. Каждый день. Поливали. Разговаривали. Но сад умер. Не сразу. Сначала листья пожелтели. Потом опали. Потом ветви почернели. Мы пытались спасти. Приносили воду издалека. Но вода впитывалась и исчезала. Сад пил. Но не насыщался. Он был как человек с дырой в животе. Ешь, ешь — а всё равно голоден. Потом сад закричал. Мы слышали. Не ушами. Кожей. Вибрация. Корни скручивались. Как змеи. В агонии. Мы стояли рядом. Не могли помочь. Плакали. Сад умер. И земля под ним стала стеклянной. Ничего не росло. Только стекло. Острое. Режущее ноги.»

Версия Аокадзе:

«Ветер унёс семена. Все. Мы собирали урожай. Но мешки были лёгкими. Мы открывали — внутри пыль. Семена превратились в пыль. Пока мы несли их. Ветер выдувал жизнь. Не физически. Магически. Он касался зерна — и зерно умирало. Мы пытались спрятать. В подвалы. В амбары. В сундуки. Но ветер находил. Он проходил сквозь дерево. Сквозь камень. Сквозь железо. Он был везде. Ветер стал судьбой. И судьба была против нас. Мы голодали. Потому что ветер хотел, чтобы мы голодали. Мы не могли спорить с ветром.»

Версия Непризнанные Земли:

«Птицы забыли, как летать. Они ходили по земле. Как курицы. Крылья висели. Бесполезные. Они не пытались взлететь. Они знали: некуда. Небо закрыто. Тучи низкие. Как потолок. Птицы бились о невидимую стену. Падали. Ломали шеи. Но не умирали. Ползали. Кричали. Мы добивали их. Чтобы не мучились. Но их было слишком много. Миллионы. Небо упало на землю. И придавило птиц. Мы ходили по перьям. Как по снегу. Но снег белый. А перья были в крови.»

Хокку:

«Семена стали пылью,

Ветер выдул жизнь из них,

Голод — наш хозяин.»

Источник: «Устный Сказ Старейшины Иори» (Деревня Кадзэно Хакуба — Рикугами)

Записано со слов умирающего старика, чернила свежие, рука дрожит.

«Я помню время, когда трава была зелёной. Настоящей. Не серой. Не чёрной. Зелёной. Как изумруд. Мы ходили босиком. И чувствовали мягкость. Теперь трава режет ноги. Как бритва. Мы надеваем обувь. Но подошвы стираются. Трава хочет крови. Она тянется к нам. Обвивает лодыжки. Душит. Мы косим её. Она вырастает снова. За ночь. Выше. Злее. Она мстит. За то, что мы ходим по ней. За то, что мы топчем. Трава помнит каждый шаг. Каждый след. И она требует платы. Кровь за шаг. Мы идём — и оставляем красные следы. Трава пьёт. И растёт.»

Версия Аматэрасу:

«Луна изменила цвет. Раньше была серебряной. Теперь красная. Как глаз, налитый кровью. Она светит ночью. Но свет не освещает. Он окрашивает. Всё становится красным. Дома. Деревья. Лица. Мы выглядим как демоны. Даже дети. Мы смотрим друг на друга — и видим врагов. Луна сводит с ума. Она шепчет. Ночью. В тишине. Мы слышим. "Убей. Убей. Убей." Мы закрываем уши. Но шёпот внутри. Луна не светит. Она заражает. Свет — это вирус. Мы прячемся днём. Ночью боимся выглядеть в окно. Красный свет проникает сквозь веки. Мы видим кровь даже во сне.»

Версия Сусаноо:

«Гром не прекращается. Уже год. Небо трещит. Но дождя нет. Сухая гроза. Молнии бьют в землю. Поджигают леса. Но огня не видно. Огонь сгорает внутри деревьев. Они стоят чёрные. Но не горят. Просто тлеют изнутри. Как угли. Мы касаемся коры — обжигаемся. Деревья стали печами. Мы не можем использовать их для костра. Они сами по себе огонь. Но холодный огонь. Он не греет. Он жжёт. Мы греемся у тлеющих деревьев. И сгораем заживо. Гром смеётся над нами. Раскаты похожи на хохот.»

Хокку:

«Трава режет ноги,

Луна красная, как глаз,

Гром смеётся в небе.»

Источник: «Запись Странника» (Без страны)

Кусок пергамента, найденный в кармане трупа, имя стёрто, текст написан разными почерками.

«Я видел, как океан отступил. Не отлив. Навсегда. Вода ушла за горизонт. Обнажила дно. Там были города. Древние. Которые утонули до нас. Теперь они снова на суше. Но они мертвы. Камни покрыты слизью. Рыбы лежат на улицах. Высушенные солнцем. Мы ходили по дну океана. Искали воду. Нашли только соль. Белую корку. Толщиной в метр. Мы лизали её. Чтобы утолить жажду. Но соль жгла язык. Океан ушёл, потому что не хотел быть частью этого мира. Он смыл себя. Оставил нам пустоту. Мы стоим на дне. Смотрим вверх. И ждём, когда вода вернётся. Чтобы утопить нас.»

Версия Рикугами:

«Времена года смешались. Зима пришла летом. Снег выпал в июле. Но снег был горячий. Как пепел. Он не таял. Он ложился слоем. Сжигал урожай. Потом пришла весна. Но цветы расцвели чёрные. Потом осень. Но листья не опали. Они сгнили на ветках. И повисли, как тряпки. Календарь бесполезен. Мы не знаем, когда сеять. Когда собирать. Когда прятаться. Природа сошла с ума. Она не понимает себя. Как может она понять нас? Мы для неё — вирус. А вирус не понимает хозяина. Он просто разрушает.»

Версия Без страны:

«Я видел дерево, которое плакало. Не соком. Слезами. Прозрачными. Густыми. Они текли по коре. Капали на землю. Я попробовал. На вкус — как человеческая слеза. Солёная. Горькая. Дерево страдало. Оно чувствовало боль мира. И плакало. Мы собирали слёзы в бутылки. Пили. Думали: это лекарство. Но слёзы дерева не лечат. Они заражают. Кто пил — начинал плакать. Без причины. День и ночь. Пока не высыхал. Дерево поделилось своей болью. И мы умерли от неё. Сострадание природы смертельно.»

Хокку:

«Океан ушёл,

Дно покрыто солью мёртвой,

Время сошло с ума.»

Источник: «Фрагмент Зеркала» (Неизвестное происхождение)

Осколок стекла, на обратной стороне царапины, текст написан чем-то острым.

«Отражение природы искажено. Мы смотрим в озеро — видим не себя. А свои грехи. Вода показывает не лицо. А поступки. Я смотрел — и видел руки в крови. Хотя руки были чистые. Вода знала. Она помнила. Мы разбили зеркала водоёмов. Камнями. Чтобы не видеть. Но осколки тоже отражали. Каждый кусок — свой грех. Мы ходили по берегу. И наступали на свои преступления. Осколки резали ноги. Кровь смешивалась с водой. И отражение становилось реальнее. Мы утонули в своих отражениях. Природа стала судьёй. И приговор был однозначен.»

Версия Аматэрасу:

«Звёзды падали днём. Не ночью. Днём. Мы видели их. Огненные шары на синем фоне. Они не долетали. Гасли в атмосфере. Оставляли следы. Как шрамы на небе. Небо было исцарапано. Белые линии на синем. Как лицо после побоев. Мы молились звёздам. Чтобы они упали. И уничтожили нас. Но они гасли. Не хотели даже убивать. Они просто умирали. На подлёте. Небо стало кладбищем звёзд. И мы смотрели на него. И завидовали мёртвым звёздам. Они хотя бы сгорели. Мы гнили заживо.»

Версия Неизвестное:

«Гравитация изменилась. Камни падали вверх. Дождь шёл снизу вверх. Капли летели от земли к небу. Мы мокли. Но не от дождя. От земли. Вода поднималась. Как в лифте. Мы стояли под деревьями — и вода капала на нас с корней. Деревья плевали водой. Отвращение. Природа отвергала всё. Даже законы физики. Мы не могли ходить. Нас тянуло в небо. Мы привязывали себя к земле. Цепями. Чтобы не улететь. Но цепи рвались. Мы летали. И падали. Снова. И снова. Мир перевёрнут. И мы тоже.»

Хокку:

«Звёзды гаснут днём,

Небо в шрамах от огней,

Гравитация лжёт.»

Источник: «Последнее Письмо Матери» (Любая страна)

Смятая бумага, следы слёз, кровь на углу, текст прерывается в середине.

«Мой сын спросил: "Почему цветы чёрные?". Я не ответила. Что я могла сказать? "Потому что мы плохие"? "Потому что мир умирает"? Он сорвал цветок. И он рассыпался в прах. У него в руках. Ребёнок заплакал. Не от страха. От потери. Он думал, цветок живой. А он был мёртвым с рождения. Мы живём в мире мёртвой природы. Деревья — скелеты. Реки — вены без крови. Небо — шкура без тела. Мы пытаемся оживить. Поливаем. Удобряем. Молим. Но мёртвое не оживает. Оно только разлагается. И запах разложения — это наш воздух. Я пишу это. И чувствую: мои лёгкие чернеют. Я становлюсь частью природы. Мёртвой.»

Письмо обрывается. Дальше — только пятно крови и отпечаток маленькой ладони.

Источник: «Хроника Падения Звёзд» (Астрономы Аматэрасу)

Звёздная карта, многие звёзды зачёркнуты, на полях — заметки, написанные в разное время.

«Кометы изменили траекторию. Они не летят по орбитам. Они кружат. Как стервятники. Над полем битвы. Ждут. Когда будет много трупов. Чтобы упасть. И сжечь их. Мы считали: это очищение. Но кометы не сжигают мёртвых. Они сжигают живых. Они целятся в города. В деревни. В дома. Мы строили укрытия. Под землёй. Но кометы чувствовали тепло. И били точно. В очаги. В печи. В сердца. Астрономы предупреждали. Но кто слушал? Мы были заняты войной. Кометы не были врагом. Они были уборщиками. Мир должен был быть чистым. Для кого? Не для нас.»

Версия Сусаноо:

«Метеоритный дождь стал ежедневным. Маленькие камни. Как град. Но горячие. Они пробивали крыши. Убивали детей. Мы не могли выйти наружу. Дни. Недели. Месяцы. Мы сидели в подвалах. Ели запасы. Когда запасы кончились — начали есть друг друга. Метеориты не прекращались. Они стучали по земле. Как барабан. Ритм смерти. Мы привыкли к стуку. Как к сердцебиению. Если стук прекращался — мы паниковали. Значит, что-то хуже готовится. Тишина перед ударом страшнее удара. Мы молили о грохоте. Чтобы знать: конец ещё не пришёл.»

Версия Аматэрасу:

«Небо треснуло. Не метафорически. Физически. Щель появилась на востоке. Через неё было видно... ничего. Пустоту. Не чёрную. Белую. Абсолютную. Из щели дуло. Холодом. Абсолютным нулём. Всё, что попадало в поток — замерзало. Мгновенно. Птицы. Камни. Люди. Они становились ледяными статуями. И падали. Разбивались. Мы закрыли щель. Горами тел. Наслоили трупы. Чтобы заткнуть дыру. И это сработало. Тела замерзли. И закупорили щель. Но холод всё равно шёл. Сквозь лёд. Сквозь мясо. Мы живём в холодильнике. И ждём, когда лёд доберётся до сердец.»

Хокку:

«Цветок в руке ребёнка,

Превратился в прах,

Мир мёртв с рождения.»

Источник: «Отчёт Разведчика» (Сусаноо)

Кожаный свиток, запачкан грязью, кровью и чем-то тёмным.

«Лес наблюдал. Я чувствовал взгляды. Сотни глаз. На деревьях. На кустах. На земле. Глаза не мигали. Они следили. За каждым шагом. Я шёл — и глаза поворачивались. Я останавливался — и глаза замирали. Лес знал: я враг. Он не нападал. Он ждал. Когда я ошибусь. Когда я устану. Когда я усну. Тогда корни вылезут. И обвивут ноги. И утащат вниз. В землю. Я не спал три дня. Глаза не давали. Они светились в темноте. Как фонари. Я вышел из леса. Но ощущение осталось. Даже в городе. Я смотрю на цветы в вазе — и вижу глаза. Природа везде. И она помнит.»

Версия Чхонгунг:

«Вода запомнила лица. Мы умывались — и вода показывала отражения. Но не наши. А тех, кого мы убили. Лица всплывали на поверхности. Как масляная плёнка. Мы закрывали глаза. Но видели сквозь веки. Вода была везде. В кувшинах. В бочках. В наших телах. Мы пили — и пили своих врагов. Они текли по горлу. В желудок. В кровь. Мы стали могилами для тех, кого убили. Вода связала нас. Круговорот смерти. Мы не можем избавиться от воды. Значит, не можем избавиться от мёртвых. Они внутри. Навсегда.»

Версия Сусаноо:

«Разведчик не спит. Он видит слишком много. Правды. Природа не прощает. Она записывает. Каждое дерево — свидетель. Каждый камень — протокол. Мы думаем: срубим дерево — и свидетель исчезнет. Но пень помнит. Корни помнят. Земля помнит. Мы не можем уничтожить память мира. Мы можем только уничтожить себя. Но память останется. И передастся новым деревьям. Новым камням. Они расскажут следующим. Что мы сделали. И они будут судить. Не люди. Природа. И её суд страшен.»

Хокку:

«Глаза на коре,

Лес наблюдает за мной,

Память в каждом корне.»

Источник: «Молитва Слепого Монаха» (Рикугами)

Выцарапано на стене храма, буквы глубокие, некоторые слова стёрты временем.

«Я не вижу природы. Но я чувствую её боль. Она кричит. Без звука. Вибрацией. Через подошвы. Через кости. Через зубы. Природа в агонии. Она хочет умереть. Но не может. Потому что мы не даём. Мы держим её за горло. И требуем: "Живи. Корми нас. Грей нас." Но она мертва. Мы требуем от трупа. И удивляемся: почему нет плода? Почему нет тепла? Монахи молятся о дожде. Но дождь — это слёзы. А слёз больше нет. Выплакали. Осталась только сухая пыль. И молитвы. Пустые. Как наши руки.»

Версия Аматэрасу:

«Храм — это не убежище. Это ловушка. Стены сделаны из дерева. Дерево помнит. Оно скрипит ночами. Как кости. Мы молимся — и дерево слушает. Оно передаёт молитвы земле. Но земля не отвечает. Она глухая. Мы бьёмся головами об пол. Кровь течёт. Дерево впитывает. И становится красным. Храмы покраснели. От нашей крови. Но боги не пришли. Пришли только насекомые. Они ели дерево. И кровь. И нас. Храмы стали ульями. Для ос. Для муравьёв. Для паразитов. Мы молились паразитам. И они услышали.»

Версия Рикугами:

«Я ослеп. От вида природы. Когда я ещё видел — я сошёл с ума. Зелёного не было. Только серое. Чёрное. Красное. Цвета смерти. Я попросил богов: "Забери зрение". Они забрали. Теперь я в темноте. Но темнота лучше. Чем вид мёртвого мира. Я слышу. Как деревья падают. Без ветра. Самопроизвольно. Они сдаются. Не хотят стоять. Ложатся. И гниют. Я слышу запах. Гниение — это музыка природы. Сейчас. Симфония распада. И я — дирижёр. Потому что я начал это. Люди начали. И мы слушаем. До конца.»

Хокку:

«Храм покраснел от крови,

Боги не пришли,

Только насекомые слышат.»

Источник: «Запись Наблюдателя» (Непризнанные Земли)

Кусок угля на камне, текст частично стёрт дождём.

«Они говорят о конце света. Но конец света — это не взрыв. Это увядание. Когда лист падает. И не вырастает новый. Когда река сохнет. И не течёт снова. Когда животное умирает. И не рождается детёныш. Мы близки к этому. Я вижу: жизнь прекращается. Не от войны. От усталости. Мир устал быть живым. Он хочет покоя. Вечного покоя. И мы мешаем. Своим дыханием. Своими шагами. Своими сердцами. Мы — шум. В тишине смерти. Природа хочет тишины. И она убивает шум. Нас. Но мы громкие. Мы кричим. И природа затыкает уши. Лавой. Водой. Ветром. Чтобы стало тихо.»

Версия Без страны:

«Наблюдатель не вмешивается. Он фиксирует. Факты. Природа умирает. Температура падает. Растения чернеют. Животные мутируют. Это не катастрофа. Это эволюция. Обратная. Деградация. Мир возвращается в хаос. В небытие. До начала. До первого вдоха. Мы — ошибка. В программе природы. И природа исправляет ошибку. Удаляет нас. Как вирус. Я фиксирую. Но я тоже вирус. Значит, я тоже буду удалён. Скоро. Я пишу это. Чтобы кто-то знал. Но кто прочтёт? Пепел. Ветер сотрёт. И это правильно. Чистка должна быть полной.»

Версия Непризнанные Земли:

«Я устал наблюдать. Я хочу участвовать. Но участие — это смерть. Наблюдение — это жизнь. Но какая жизнь? Жизнь тени. Природа — это свет. Который гаснет. Я жду, когда свет погаснет. Чтобы исчезнуть. Вместе с ним. Это и есть спасение. Для тени. Агония природы — это мои родовые схватки. Я рожаюсь из её смерти. Как гриб из трупа. Как червь из раны. Я — симптом. И я пишу об этом. Симптомы не лечат. Они констатируют. Болезнь неизлечима. Пациент мёртв. Мы просто ещё не остыли.»

Хокку:

«Лист упал — не вырос,

Мир устал быть живым,

Мы — шум в тишине.»

Хокку:

«Деревья без листьев,

Реки без воды — пусты,

Земля устала.»

Часть 6: «Духовные искания»

Источник: «Свиток Пустых Алтарей» (Рикугами — Великая Страна)

Хранится в глубинном архиве, чернила выцвели, края обуглены, пахнет ладаном и гнилью.

«Храмы стояли полные. Люди молились. Но боги не отвечали. Жрецы говорили: "Они испытывают нас". Мы испытывали себя. Голодали. Бичевали себя. Кровь текла по ступеням. Но небо молчало. Тогда жрецы сказали: "Боги ушли". Мы спросили: "Куда?". Они ответили: "В земли, где нет войны". Но войны были везде. Значит, богов не было. Или они трусы. Мы продолжали молиться. Из привычки. Из страха. Пустой алтарь лучше, чем никакого. Пустота даёт надежду. Правда убивает.»

Источник: «Трактат Угасшего Света» (Аматэрасу — Великая Страна)

Страницы вырваны, текст прерывистый, написан кистью на рисовой бумаге, пятна туши похожи на слёзы.

«Мы молились Солнцу. Оно взошло. Но не согрело. Свет был мёртвым. Холодным. Как глаз рыбы. Жрецы говорили: "Тьма внутри вас. Очиститесь". Мы очищались. Выжигали глаза, чтобы не видеть греха. Но тьма осталась. Внутри. Свет не мог проникнуть туда. Потому что там не было места. Только пустота. Мы построили башни. Высокие. Чтобы быть ближе к небу. Молния ударила в самую высокую. Сожгла башню. Убила жрецов. Небо сказало: "Не лезьте". Мы послушались. Но молиться не перестали. Страх сильнее разума.»

Источник: «Железная Песнь Тишины» (Сусаноо — Великая Страна)

Высечена на камне, буквы стёрты ветром и песком, края окровавлены.

«Мы молились Грому. Он гремел. Но не приносил дождя. Сухая гроза. Сжигала поля. Мы приносили жертвы. Меч. Коня. Человека. Гром принимал. Но не благодарил. Он просто брал. И уходил. Жрецы говорили: "Ему нужно больше". Мы давали. Пока не остались одни. Без оружия. Без лошадей. Без людей. Гром умолк. Не потому что насытился. Потому что ему стало скучно. Боги войны любят кровь. Но не любят скуку. Мы стали скучными. И нас бросили.»

Источник: «Хроника Разбитых Скрижалей» (Чхонгунг — Великая Страна)

Свиток запечатан воском, печать сломана, пахнет вином, железом и старой землёй.

«Предки молчали. Мы стучали в камни. Звали по именам. Но имена стёрлись. Ветер сдул пыль с могил. Мы забыли, кто лежит под нами. Жрецы говорили: "Копайте глубже. Найдите кости". Мы копали. Нашли кости. Но они не говорили. Они просто лежали. Белые. Мёртвые. Как и мы. Мы поняли: предки не ушли. Они умерли. Навсегда. И нет жизни после. Только земля. Которая ест нас. Мы перестали стучать. Камни не любят, когда их будят. Они мстят. Землетрясениями.»

Источник: «Мраморный Шёпот Духов» (Сяньню — Великая Страна)

Ткань истлела, текст почти не читается, сохранён в стекле, пахнет лавандой и гнилью.

«Духи природы ушли. Леса молчали. Реки не пели. Ветер не шептал. Мы спрашивали деревья: "Где они?". Деревья скрипели. Но не отвечали. Жрецы говорили: "Вы оскорбили духов". Мы извинялись. Дарили цветы. Поливали корни вином. Но деревья сохли. Духи не простили. Или их не было. Может, духи — это просто шум листьев. А когда листья опали — шум исчез. Мы остались в тишине. Тишина страшнее гнева. Гнев — это эмоция. Тишина — это отсутствие. Мы стали невидимыми для мира.»

Источник: «Дневник Увядшего Цветка» (Ханацуки — Средняя Страна)

Страницы вырваны из книги, залиты соком растений, которые теперь мертвы.

«Мы молились через цветы. Каждый лепесток — слово. Каждая пыльца — молитва. Но цветы вяли. Не распускались. Жрецы говорили: "Почва отравлена грехом". Мы меняли почву. Приносили землю из других земель. Но цветы вяли. Даже там, где не было войны. Даже там, где была тишина. Мы поняли: дело не в почве. Дело во времени. Время цветения прошло. Наступило время гниения. Мы пытались сохранить бутон. Запечатывали в воск. Но он чернел. Внутри. Жизнь нельзя законсервировать. Она требует движения. А мир остановился.»

Источник: «Записки Туманного Жреца» (Касумигахара — Средняя Страна)

Бумага сырая, буквы расплылись, будто писали под дождём.

«Туман скрывал богов. Или не пускал их. Мы жили в мгле. Ждали просвета. Но просвета не было. Жрецы говорили: "Бог в тумане. Нужно войти". Мы входили. И терялись. Возвращались не все. Те, кто вернулся, говорили: "Там ничего нет". Только белая пустота. Но жрецы сказали: "Вы не достойны". И послали снова. Мы ходили кругами. В тумане нет верха. Нет низа. Нет пути. Мы умирали в шаге от храма. Но не находили дверь. Туман — это лабиринт. Без центра. Без выхода. Боги любят прятаться. Или их нет. И туман — это просто погода.»

Источник: «Скрижаль Расплавленных Идолов» (Куроганэ — Средняя Страна)

Выгравировано на листе железа, покрытом ржавчиной.

«Мы ковали богов. Из металла. Золота. Стали. Они стояли в храмах. Величественные. Но они не двигались. Не говорили. Не моргали. Жрецы говорили: "В них нужна душа". Мы пытались вложить душу. Кровью. Жертвами. Но металл оставался холодным. Тогда мы решили: боги должны быть прочными. Чтобы выжить в войне. Мы сделали их из стали. Но сталь ржавела. От дождя. От крови. От времени. Идолы падали. Разбивались. Внутри была пустота. Никакой души. Только металл. Мы молились железу. И оно ржавело вместе с нами.»

Источник: «Свиток Крика в Пустоту» (Акадзора — Малая Страна)

Обугленная ткань, края крошатся при касании.

«Мы кричали. Громко. Чтобы небо услышало. Но небо глухое. Звук уходил вверх. И не возвращался. Эхо не было. Потому что не было стен. Только пустота. Жрецы говорили: "Кричите сильнее". Мы срывали голоса. Кровь шла из горла. Но небо молчало. Тогда мы поняли: звук не долетает. Слишком далеко. Или слишком тихо. Мы построили барабаны. Били в них. До крови в руках. Но ритм не достигал небес. Он оставался на земле. И пугал только нас. Мы кричали в пустоту. И пустота кричала в ответ. Нашим же голосом.»

Источник: «Песнь Потерянных Имен» (Аокадзе — Малая Страна)

Нацарапано на стене пещеры, буквы неровные.

«Мы забыли имена богов. Сначала одного. Потом двух. Потом всех. Жрецы говорили: "Имена — это ключи". Но ключи потеряны. Мы пытались вспомнить. Придумывали новые. Но новые не работали. Боги не отзывались на выдумки. Они знали свои имена. А мы забыли. Ветер унёс звуки. Остались только буквы. Мёртвые. На камне. Мы читали их. Но смысла не было. Как читать книгу на мёртвом языке. Мы стали немыми. Для богов. И они стали немыми. Для нас. Взаимное игнорирование. Худшая форма смерти.»

Источник: «Устный Сказ Старейшины Иори» (Деревня Кадзэно Хакуба — Рикугами)

Записано со слов умирающего старика, чернила свежие, рука дрожит.

«Я был жрецом. Долго. Я видел, как умирает вера. Не сразу. Сначала сомнения. Потом вопросы. Потом молчание. Люди приходили в храм. Не молиться. Греться. У огня. Они не смотрели на статую. Они смотрели на огонь. Потому что огонь давал тепло. А статуя — нет. Я понял: боги проиграли конкуренцию огню. Огонь реален. Боги — нет. Когда дрова кончились — люди ушли. В лес. Искать дрова. Не богов. Я остался один. В храме. Со статуей. Мы смотрели друг на друга. Два пустых места. И я ушёл. Потому что холоднее всего было внутри.»

Источник: «Запись Странника» (Без страны)

Кусок пергамента, найденный в кармане трупа, имя стёрто.