Лечение бессмертия

Глава 4. Несколько поколений

Дед позвал меня в кабинет после того, как я убрала бумаги в сумку. Он открыл нижний ящик стола и достал плоскую коробку, обтянутую тканью. Я видела её раньше, когда искала старые квитанции. Тогда он сказал, что там фотографии, и попросил положить обратно.

Теперь поставил коробку передо мной и снял крышку. Сверху лежал конверт с его почерком. Бумага потемнела по сгибу, на клапане осталось пятно от клея. Дед взялся за край фотографии, и я попросила дать её мне, чтобы не вытягивать из конверта с усилием.

На снимке стоял мужчина в тёмном костюме, положив ладонь на спинку стула. Я узнала деда сразу, хотя причёска была другой и усы закрывали верхнюю губу. На обороте значились тысяча девятьсот одиннадцатый год и имя: Михаил Лебедев.

Я повернула снимок лицом вверх. Дед молча ждал. Мне захотелось спросить, кем ему приходился этот Михаил, но после вчерашнего рассказа вопрос уже выглядел попыткой отложить очевидное.

— Это ты?

— Да.

Я положила фотографию на чистый лист и достала следующую. Здесь дед сидел на скамейке возле дома с незнакомой женщиной. Снимок был меньше, края обрезаны неровно. На обороте стояло: «Сергей. 1956».

К фотографиям он приложил бумаги на оба имени. На документе Михаила подпись была похожа на дедову: длинный росчерк перечёркивал последнюю букву. В подписи Сергея сохранялась та же привычка.

Я сличила пометки на конвертах с записью в книге. Дед выносил хвост у буквы «д» далеко под строку. В старой записке, где чернила расплылись, он тоже был виден.

По одному взгляду установить подлинность даты я не могла: старую фотографию можно подписать позже. Продолжала сравнивать лица. На двух снимках у мужчины был тот же изгиб уха, который я знала с детства.

На фотографии две тысячи пятого дед стоял возле яблони, обняв бабушку. Галине тогда было шестьдесят пять. Я помнила, как она попросила его встать со стороны, где меньше солнца.

Я прикрыла ладонью усы на старом снимке. Нижняя губа чуть выдавалась вперёд. Дед сидел напротив с тем же выражением, ожидая, когда я закончу.

— По паспорту ты родился в сорок восьмом.

Он подтвердил, что в нынешних документах указан этот год. На мою просьбу показать настоящую дату достал другой лист. На нём стояло его прежнее имя — Семён Корнеев. Дед указал на запись и сказал, что родился двенадцатого марта тысяча семьсот восемнадцатого года.

Открыла калькулятор. Прочитала число на экране: триста восемь. Дед смотрел на телефон с таким видом, будто я проверяла давно оплаченную квитанцию.

— Ты сейчас опять что-нибудь от меня скрываешь?

— Я отвечаю, Нина.

Я собрала снимки вместе. Бумагу с невозможной датой могла бы отложить, но передо мной сидел дед. Моя рука зажила за два дня. Отмахнуться от его рассказа не получалось.

Дар он принял в тысяча семьсот семьдесят третьем, когда ему было пятьдесят пять. Передала его мать. Дед сказал это и остановился, пока я считала снова. Получалось, что после той передачи он прожил свыше двух с половиной веков, сохранив тело человека среднего возраста.

Сейчас его тело оставалось таким же. После подписи оно снова должно было стареть обычным образом, начиная с пятидесяти пяти. Прожитые годы не обрушивались на него за одну ночь. Я посмотрела на лицо, на седину возле висков и вспомнила утреннюю кофту. Он боялся того, от чего прежде был защищён, хотя ещё вчера выглядел здоровым.

С моей стороны всё произошло иначе. Мне было двадцать восемь, и дед говорил, что дар удержит этот возраст. Я опустила глаза на подпись в книге. Когда ставила её, думала о платеже за ремонт и об окне, возле которого собиралась работать.

— А мама?

Дед понял вопрос не сразу. Я назвала её полным именем, словно это могло удержать разговор в границах знакомой семьи.

— Ирина была твоей дочерью?

— Моей. И Галины. Всё, что ты знала о вашем родстве, правда.

Имена в документах приходилось менять, семейные сведения переносить в новую биографию. Я слушала, но на бумаги смотреть не хотелось. Мама действительно была его дочерью, я — внучкой. Другого деда в этой истории не оказалось.

Галина знала, сколько ему лет. Ирина тоже знала о даре. Он сказал это, когда я спросила прямо, и я взяла фотографию возле яблони. Бабушка стояла под его рукой, улыбалась и чуть щурилась. Я всегда считала, что они прожили обычную жизнь, только дед выглядел моложе своего паспортного возраста.

В две тысячи восьмом бабушка умерла. Дед остался. Ещё через четыре года погибла мама, и я переехала к нему окончательно. Эти даты я знала без калькулятора. Теперь пыталась понять, когда они собирались рассказать мне то, что знали обе.

Дед сказал, что мама берегла меня от семейных забот, а после её смерти он не нашёл подходящего времени. Я вспомнила свои четырнадцать лет. Тогда мне хватало сил только ходить в школу и возвращаться в дом, где дед оставлял свет на кухне, пока я не усну.

Между тем годом и нынешним было достаточно вечеров, в которые мы могли разговаривать. Он помогал мне выбирать стол для работы и слушал, как я мечтаю о мастерской. Всё это время знал, что однажды передаст книгу.

— Ты решил за меня. Почему?

Он долго поправлял угол конверта, прежде чем ответить. Потом заговорил о Галине. В последние годы её жизни почти всё время проводил рядом, но помочь так, как помогал себе, не мог. Он пережил людей, с которыми начинал взрослую жизнь, и потом переживал их детей.

Я узнавала истории, которые принимала за рассказы о дальних родственниках. Дед помнил дома, которых я никогда не видела, и называл людей по именам, не поясняя, кем они ему приходились.

Мне стало жаль его, захотелось чем-нибудь помочь. Это чувство было знакомым: за ним обычно следовало согласие на то, о чём дед просил.

Я положила фотографию обратно на стол. Его потери не объясняли, почему он устроил мне прощание с живым человеком. Я сказала об этом, и дед замолчал. Он мог рассказать, от чего устал. Ответить, почему моя подпись досталась ему таким способом, оказалось труднее.

— Я думал, тебе будет легче принять всё сразу.

— Мне даже не дали понять, что я принимаю.

Он посмотрел на мою руку. Ссадина уже почти исчезла, и он мог показать её как пользу своего решения. Я убрала ладонь с книги. На последнем приёме я хотела быстрее вернуться к работе. Теперь хотелось хотя бы знать, что ещё произойдёт со мной после его подарка.

Дед объяснил, что в нашей семье дар находится у одного человека. Передав его мне, он перестал им обладать. На двоих разделить это свойство нельзя. Вернуть его можно новой передачей, и без моей подписи она не произойдёт.

Я попросила убрать ручку. Он положил её в ящик. Фотографии разрешил снять вместе с датами, хотя торопился закончить.

К обеду мы вышли из кабинета. Мастер отодвинул коробки от стены, но упавшая доска осталась возле окна. Я решила освободить проход.

Я взялась за край доски левой рукой. Дед начал было говорить, что правую следует беречь, и я ответила, что помню. Край удалось приподнять, но дальше доска не пошла. Я сменила хватку, согнула колени и попробовала ещё раз. Плечо напряглось, доска царапнула пол.

Дед попросил остановиться. Я опустила край и разогнулась, чувствуя, как тянет спину. Почему-то после разговора о возрасте и заживлении мне казалось, что обычное домашнее дело должно теперь даваться проще.

— Сильнее ты не стала, — сказал он. — Руку всё равно можно повредить. И болеть будет.

Доска придавила кисть, и боль была настоящей. Сегодня я всё ещё не могла поднять её одна. Заживление не делало новую травму пустяком, поэтому доску оставила на полу.

Я подвинула пустую коробку ногой, дед отнёс крышку в прихожую. Доску решили оставить мастеру, когда придёт крепить полку.

Я вымыла руки и приготовила обед. Кисть двигалась свободно, зато хотелось сесть. После плохо проведённой ночи и утреннего разговора я устала, как после целого дня за столом. Ела быстро, пока не заметила, что дед отодвинул тарелку и смотрит на меня.

Я спросила, придётся ли всегда отдыхать после работы. Он подтвердил: дар помогал телу восстанавливаться, но усталость оставалась, как потребность в еде и сне. Я попросила хлеб и доела.

После обеда проверила страницу в альбоме и снова накрыла защитным листом. Со здоровой рукой можно было работать, но из-за усталости я рисковала испортить бумагу. До завтра альбом оставила.

Дед заглянул в комнату и спросил, нужна ли помощь с расходами. Я показала лист с остатком займа. Он прочитал сумму, сказал, что семье помогут с ремонтом, и замолчал, когда я спросила, кто именно поможет.

Дед собирался сообщить другим людям о моём окне и деньгах. Я попросила ничего от моего имени не обещать.

— Уже знают, — сказал он.

— Что знают?

Он вернулся к кухонному столу и сел. Я принесла книгу, но оставила её закрытой. Дед смотрел на застёжку, потом сказал, что передал мне не только защиту. С ней были связаны семейные обязанности.

Я ждала продолжения. Он заговорил о взаимной помощи родственников, и я напомнила, как вчера он начал с дома. Об обязанностях спрашивала ещё утром. Дед признал, что есть союз семей и что мою передачу уже учли.

Телефон коротко завибрировал. В сообщении Вера Корнеева представилась и написала, что придёт завтра в одиннадцать обсудить принятие семейных дел. Следом спросила, дома ли Семён. Я повернула экран к деду.

Он прочитал и поправил чашку на столе. Ни вопрос о нём, ни время визита его не удивили. Я попросила объяснить, почему незнакомая мне женщина знает, что он жив и находится здесь.

Дед сказал, что Вера ведёт общие дела, знает о передаче и объяснит условия союза. Его самого она знает давно. На этом он остановился, передавая разговор человеку, который ещё не пришёл.

Я перечитала сообщение. Вера не спрашивала, удобно ли мне завтра. Я написала, что буду дома в одиннадцать, и попросила принести условия, относящиеся к моей записи. Затем убрала телефон и открыла книгу на последней странице. Дед сидел напротив, но ручку из ящика больше не доставал.

Глава 5. Ремонт за счёт семьи

К одиннадцати я освободила кухонный стол и положила на него папку с домашними бумагами. Книгу оставила в комнате. Дед сидел у окна в своей застёгнутой кофте и следил, как я убираю хлебницу. Он предложил поставить чайник, но я сначала хотела узнать, зачем к нам идёт Вера.

Она пришла в назначенное время. Я открыла калитку и увидела женщину с небольшой сумкой через плечо. Выглядела лет на пятьдесят. Она представилась, спросила, удобно ли посмотреть комнату, где я работаю, и обратилась к деду.

Дед встал ей навстречу. Они обменялись приветствием, и Вера повернулась к двери моей комнаты.

Я провела её внутрь. Вера дождалась, пока я отставлю стул, и подошла к окну. Спросила, где заедает створка, и я указала на нижний край.

Вера посмотрела на доску возле стены. Я рассказала, как упала полка и придавила руку, показала фотографию крепления.

Она сказала, что возвращать полку на старое место нельзя. Мастер должен проверить стену и подобрать крепление под нагрузку. Я ответила, что он уже приходил и готовит расчёт. Вера попросила передать ей смету, когда она будет готова.

— Оплатим из общего фонда. Окно тоже.

Пока я выбирала, какую часть ремонта отложить, она предложила решить обе задачи. В комнате стало бы теплее, коробки ушли бы с пола. Я могла бы спокойно работать.

— Это ещё один заём?

— Помощь на обустройство рабочего места. Возвращать её не нужно.

Клиентов здесь я пока не принимала. Вера предложила после ремонта разместить документы так, чтобы посетитель мог сесть, не задевая коробок.

Вера говорила о помещении так, будто моя работа заслуживала нормального места. Я показала альбом, не снимая защитного листа. Она спросила о сроках и оплате.

У союза были бумаги, требовавшие восстановления. Нужна была оценка состояния, после которой можно определить объём работы. Она предложила мне посмотреть образцы и назвать цену. Я спросила, кто будет заказчиком и как оформляется оплата.

— Отдельно по каждому заказу, — сказала Вера. — Сначала увидите материал. Чужое обещание вам подписывать не придётся.

Мне понравилось, что она не называла работу пустяком. Хотела сначала узнать, что потребуется, и была готова ждать оценки.

Мы вернулись на кухню. Я налила чай и поставила перед ней чашку. Дед подвинул хлебницу поближе, словно разговор о ремонте уже вернул дому привычный порядок. Вера достала папку, положила её перед собой и спросила, сколько осталось по займу.

Я показала последнюю запись. Четыреста двадцать тысяч, по пятнадцать тысяч в месяц. Она сверила сумму со своим листом. По её словам, график сохранялся. Новый ремонт не добавлялся к старому долгу, если расходы согласуют заранее.

Я попросила заказать только расчёт. Вера сделала пометку и закрыла лист с суммой. Дед сказал, что это разумно, но сразу добавил: с ремонтом тянуть нельзя. Я напомнила ему, что доска останется у стены до прихода мастера.

Вера вернулась к бумагам союза. Сначала речь шла о нескольких повреждённых делах, затем о том, кто будет следить за всем архивом. Я заметила перемену, когда она спросила, сколько дней в неделю смогу приезжать в дом союза.

— Для оценки хватит одной встречи, — сказала я. — Дальше зависит от состояния документов.

— Я говорю о постоянной работе.

Она объяснила, что архиву нужна хранительница, способная принимать новые дела и выдавать старые по запросам. Реставрацию можно оплачивать отдельно. Повседневное ведение архива считалось семейной обязанностью, и Вера рассчитывала передать его мне.

Вера подвинула ко мне описание обязанностей, оставив место для книги. Утром я собиралась услышать условия записи, а теперь обсуждала будущую работу.