Лечение бессмертия

Глава 6. Двор союза

Седьмого сентября после обеда я вернулась к альбому и поставила телефон так, чтобы видеть время. Вера назначила встречу на три. До дома союза можно было добраться за полчаса, но сумку я оставила в прихожей и переодеваться не стала.

За выходные рука восстановилась. Ссадина исчезла, пальцы двигались свободно. Давление, появившееся после сообщения, иногда отвлекало, однако работать до сих пор не мешало. Я несколько раз выходила из дома, ходила в магазин и возвращалась без новых ощущений. Дед следил за мной, но говорить о вызове избегал.

Дед прошёл по коридору и задержался у двери моей комнаты. Смотреть на него не стала. Проверяла страницу, стараясь удержать внимание на бумаге.

В три часа на экране сменились цифры. Я ещё раз сравнила положение листа с фотографией. Ничего не произошло. За окном проехала машина, дед кашлянул в коридоре. Мне захотелось спросить, можно ли наконец перестать ждать, но я взяла кисть.

Через несколько минут пальцы ослабли. Кисточка наклонилась, и я успела отвести её от альбома. В груди сжалось, затем заболело под рёбрами. Я положила инструмент на подставку и опёрлась ладонями о край стола.

На телефоне было пятнадцать ноль четыре. Я накрыла страницу защитным листом. Пришлось делать это медленно: руки дрожали, и угол бумаги всё время уходил в сторону. Когда закончила, попыталась встать, но ноги подогнулись. Я села обратно, подтянув стул к столу.

Дед вошёл, посмотрел на меня и остановился.

— Началось.

Я подняла голову. Дед знал, чего я дождусь, и всё это время ходил рядом.

— Ты знал, что будет больно?

— Знал. Надеялся, ты всё-таки поедешь.

Я попросила принести воду. Пока он ходил на кухню, записала время и коротко описала, что чувствую. Телефон пришлось положить на стол: держать его становилось трудно. Боль не отпускала, сколько бы я ни меняла положение.

Дед сказал, что это происходит после пропущенного вызова. Нужно прибыть в дом союза. Я спросила, можно ли перенести встречу, если человеку плохо. Он ответил, что подтверждённая невозможность приехать по состоянию здоровья требовала переноса, но о ней следовало сообщать. Обычная слабость от опоздания, по его словам, поводом не считалась.

Эту часть он тоже мог рассказать раньше. Я посмотрела на открытую книгу возле лампы. Отметка оставалась на месте, а из-за моего решения не ехать сейчас нельзя было продолжать заказ.

Я попросила вызвать такси и собрать сумку, положить книгу отдельно от медицинских листов. Дед завернул её в чистую хлопчатую ткань и отнёс в прихожую.

Когда вернулся, я попросила поехать со мной. Он согласился быстро, как будто ждал хотя бы этого разрешения. Я добавила, что дорога вместе не отменяет вопроса о том, почему он снова промолчал. Дед взял куртку и больше ничего не сказал.

До машины дошла, держась за деда. Адрес сверила с сообщением. Пока ехали, смотрела на время и отмечала, меняется ли боль.

Она оставалась. На поворотах приходилось крепче держаться за сиденье. Дед предложил открыть окно, но я попросила оставить как есть. Мне хотелось, чтобы он хотя бы сейчас выполнял то, о чём я прошу, без собственных улучшений.

У дома союза мы вышли почти через полчаса. Дед заплатил водителю и взял сумку. За оградой виднелся двор с узкой дорожкой к крыльцу. Калитка была закрыта на обычную защёлку. Рядом с ней стоял мужчина, который открыл нам, услышав фамилию.

Он представился Денисом. Взглянул на деда, затем отступил, пропуская меня. Я поставила ногу на дорожку и почувствовала, что давление под рёбрами ослабло. Сделала ещё шаг. Боль оставалась, но уже позволяла выпрямиться.

Денис придерживал калитку. Мимо нас вышла женщина с пустой коробкой, попросила деда немного подвинуться и понесла её к машине. Я проводила её взглядом. Ничего необычного в самом дворе не было: у стены стояла скамейка, возле крыльца сохли следы от недавно вымытого пола.

Из дома вышла женщина с журналом под мышкой. Она заметила, что я держусь за ограду, и предложила сесть. Дед назвал её Лидией, она сама добавила фамилию — Белова. На вид ей было чуть больше сорока. Вера, сказала она, скоро спустится.

Лидия принесла воду. Пока я пила, положила журнал на скамейку и нашла нужную страницу. Листы были заполнены мелким почерком.

Я спросила, почему боль уменьшилась. Лидия ответила, что я прибыла по вызову. Затем попросила назвать время входа. Я посмотрела на телефон и сказала ей. Она записала его, сверив мою фамилию с листом, вложенным в журнал.

Я поставила стакан и пошла проверить, вернётся ли боль за оградой. Денис открыл калитку, решив, что мне нужно что-нибудь взять из машины.

Ногу удалось поднять, но перенести за порог я не смогла. Мышцы голени сжались. Я ухватилась за створку и попробовала ещё раз, повернувшись боком. Боль под рёбрами усилилась, колено согнулось, пришлось отступить на дорожку.

Денис подал мне руку. Я отпустила калитку и вернулась к скамейке. За оградой женщина закрыла багажник, прошла обратно и попросила Дениса помочь с другой коробкой. Он вышел к машине. Дед тоже шагнул на улицу, затем вернулся, не задержавшись у порога.

Я смотрела на место, через которое только что не сумела пройти. Защёлка не мешала, створка была открыта. Остальным хватало обычного шага.

— Я не могу выйти, — сказала я Лидии.

Она подвинула ко мне стакан.

— Пока вызов не закончен. Ваше присутствие нужно зарегистрировать и рассмотреть указанный вопрос.

Я показала время на телефоне. Лидия повернула журнал ко мне: она уже записала, когда я пришла, но в соседней графе, предназначенной для завершения, ничего не стояло.

Из дома появилась Вера. Она посмотрела на журнал и попросила Лидию принести архивную папку. Я сказала, что сначала хочу знать, как выйду со двора. Вера ответила, что для этого нужно закончить рассмотрение дел общего архива — именно оно было указано в сообщении.

Дед сел, поставив сумку между ног. На калитку не смотрел. Расспросить о его прежних вызовах могла позже; сейчас нужно было выйти самой.

Я попросила объяснить срок. Лидия сказала, что один вызов не мог удерживать во дворе больше суток. При этом ждать окончания суток не требовалось: после регистрации и рассмотрения заявленного вопроса ограничение прекращалось.

Я сверила её слова с записью. В журнале поводом значились дела общего архива. Согласия занять должность там не было. Я попросила показать Вере, что прибытие уже зарегистрировано, и открыть рассмотрение.

Лидия поднялась, забрала журнал и пошла к небольшому столу возле стены. На её место сразу легла новая папка, которую вынес Денис. Из неё выскользнул лист; Лидия подняла его, вставила обратно и только потом передала журнал Вере.

Я взяла сумку у деда и достала книгу. Положила её на край стола, оставив застёжку закрытой. Вера раскрыла папку с описанием архивной работы. Этот лист я уже видела у себя на кухне.

Она начала с дел, которые нуждались в восстановлении. Часть бумаги пострадала от хранения, работу предстояло оценить. Вера хотела понять, смогу ли я сначала осмотреть документы, а затем помочь организовать их выдачу.

Я попросила отделить реставрацию от постоянной работы. О состоянии бумаги можно было говорить после осмотра. Принимать должность я не собиралась. Вера отложила верхний лист, но напомнила, что архивные обязанности всё равно нужно распределять.

Лидия стояла у стола, придерживая журнал локтем. Вера спросила у неё о нескольких делах, и она назвала место на полке без проверки. Затем Денис принёс ещё одну бумагу. Лидия прочитала её и потянулась к ручке, не выпуская первой папки.

Мне стало понятно, чьё время предстояло заменить моим. Каждый вопрос рядом со столом сразу становился работой Лидии. Пока мы обсуждали обязанности, она закончила очередную запись.

Вера предложила пройти внутрь и посмотреть материалы. Я не хотела оставлять разговор незавершённым, чтобы потом услышать, будто продолжение зависит от моей подписи. Спросила, нужно ли для выхода согласиться работать, и попросила ответить прямо.

— Для окончания этого вызова — нет, — сказала Вера. — Мы должны рассмотреть архивный вопрос.

— Тогда запишите, что предложение рассмотрено. Должность я не принимаю. Для реставрации нужны образцы и отдельные условия.

Лидия раскрыла журнал и положила перед Верой. Я ждала. Дед поднялся, переставив сумку к себе, но уходить ещё было рано.

Вера спросила, готова ли я хотя бы дать предварительное заключение по описанию повреждений. Я прочитала приложенный лист. Там было указано, что страницы слиплись после намокания, на некоторых краях остались разрывы. По такому описанию обещать результат было нельзя.

Я сказала, что закрытую папку нельзя просто раскрыть силой. Сначала следует осмотреть состояние бумаги, определить, как безопасно разделять листы. Назвать цену и срок без образцов я не могу. Лидия записала это как предварительное мнение, затем перечитала мне формулировку.

Никакого согласия на заказ в ней не было. Я попросила так и оставить. Вера взяла ручку, поставила подпись возле записи о рассмотрении и вернула журнал Лидии.

Давление исчезло не сразу. Сначала отпустило под рёбрами, потом я заметила, что больше не сжимаю ладонью край стола. Пальцы устали, но слушались. Лидия записала время завершения и показала мне обе заполненные графы.

Я сфотографировала страницу с разрешения Лидии. Затем попросила копию условий моей семейной записи и правил вызова. Вера сказала, что их подготовят отдельно. Сейчас дала лист с описанием архивной работы. Я проверила, что на нём нет моей подписи, и убрала в папку.

Я застегнула книгу и положила в сумку. Лидия принимала у Дениса следующий документ. Замечание о слипшихся страницах она тоже успела записать.

Я попросила её сохранить и мой запрос об условиях. Она записала его рядом с временем завершения. Вера стояла возле стола; ждать ещё одного обсуждения я не собиралась.

У калитки я остановилась. Денис открыл её и отошёл. Я держалась за ремень сумки, чтобы не цепляться заранее за створку. Перенесла правую ногу через порог, поставила на тротуар, затем сделала второй шаг.

Боли не было. Дед вышел следом. Я отошла от ограды и только тогда позволила ему взять сумку. Ноги дрожали от усталости, хотелось сесть, но возвращаться на скамейку во дворе я не стала.

По дороге домой предупредила клиента, что сегодня работу продолжить не смогу. Записала в телефоне время начала приступа и время выхода. Завтра собиралась к Антону. Дома альбом остался под защитным листом, а в папке рядом с медицинскими записями появились фотография журнала и описание работы, на которую я не соглашалась.

Глава 7. Что видит врач

Восьмого сентября я пришла в центр с книгой и папкой, в которой медицинские записи лежали рядом с фотографией архивного журнала. Утром боли уже не было. Телефон положила в наружный карман, чтобы быстрее найти вчерашние заметки.

Антон спросил, что случилось после последнего осмотра. Я положила перед ним лист со временем приступа. Начать с него было проще, чем с вернувшегося деда.

Я рассказала, как в пятнадцать ноль четыре стало трудно держать кисть. Показала запись о боли под рёбрами и слабости в ногах. Врач уточнил, что я делала перед этим, принимала ли лекарства и случалось ли похожее раньше. Я ответила, что работала с альбомом, а давление впервые почувствовала пятого сентября, после сообщения.

Антон сравнил сообщение с моей записью. Я рассказала, как во дворе стало легче, но выйти через калитку не смогла. Слышала, насколько странно это звучит в кабинете врача.

— Что именно мешало выйти? — спросил Антон.

Я объяснила, как сжалась голень. Повторить шаг пыталась дважды, тогда как дед прошёл свободно. Антон записал ощущения, не подбирая для калитки медицинского названия.

На фотографии журнала было отмечено время прибытия и завершения рассмотрения. Я объяснила, что после второй записи боль отпустила, а за ограду вышла сама.

— Вы обратились туда, потому что стало плохо?

— До этого я решила не ехать. Время назначили без меня.

Антон посмотрел на дату сообщения. Вызов пришёл больше чем за двое суток до встречи, и до назначенного часа я могла выходить из дома. Он уточнил, была ли боль до этого. Я ответила, что ощущала давление, но работать и ходить могла.

Затем пришлось рассказать о книге. Я открыла запись с двумя подписями, показала фотографию страницы до появления отметки и новый снимок. Антон сравнил их. Черта возле моего имени теперь была видна и на бумаге.

Я объяснила, что подписала принятие хозяйства после прощания с дедом. А через три дня он пришёл домой и попросил вернуть полученное. Дом оказался отдельным дарением. В семейной книге, по его словам, передавалось свойство, которое восстанавливает тело и сохраняет возраст.

Антон поднял глаза. Я приготовилась рассказывать, как проверяла дедов пульс, но он спросил, что мне объяснили перед подписью.

— Что я принимаю домашние дела. Про восстановление руки я узнала позже.

Он попросил уточнить дату. Я назвала тридцать первое августа. Травма произошла на следующий день. Эти события я уже связывала между собой, хотя ещё неделю назад считала книгу частью домашних бумаг.

Антон осмотрел кисть. Я согнула пальцы, повернула ладонь, выдержала осторожное нажатие там, где первого сентября было больно. Ссадина исчезла. Он сравнил сегодняшнее состояние с предыдущими записями и некоторое время смотрел на снимки.

Я ждала объяснения, которое обойдётся без союза и дедовых трёхсот лет. Антон закрыл изображение, оставив перед собой карту.

— Быстрое восстановление я наблюдал сам. Вчерашнего приступа не видел. Сейчас мы можем проверить ваше состояние и сохранить последовательность событий.

Он измерил давление, выслушал меня и уточнил, осталась ли слабость. Я сказала, что ночью спала плохо и до сих пор устаю быстрее обычного. Боли сейчас нет. Он внёс это в запись и предложил сделать ЭКГ; о дальнейших обследованиях договорились решать по результатам осмотра и первых исследований.

Я спросила, можно ли узнать, что именно перешло ко мне. Антон посмотрел на книгу. Анализа, который подтвердил бы такое свойство, он предложить не мог. Рассказ деда давал возможную связь между событиями, но проверять её ещё предстояло.

Мне было легче слушать, когда он говорил так. В доме союза каждый уже знал, кем я стала и куда должна приходить. Здесь оставалось место для того, чего мы пока не понимали.

Антон придвинул чистый лист. Я разложила бумаги по времени, начав с договора дарения. Его дата была раньше записи в книге.

Он записал дарение отдельно. Потом мы отметили передачу книги. Под этой датой я показала обе подписи: дед поставил свою заранее, я — при получении. Подпись за меня никто не подделывал. Проблема была в том, что содержание записи мне объяснили иначе.

Вечернее улучшение после удара доски Антон отметил по моим словам, повторный осмотр — по своей карте. Мне не пришлось доказывать, что рука действительно распухла.

Возвращение деда я тоже записала отдельно. Показала старую фотографию, сохранённую после разговора с дедом, и снимок две тысячи пятого года. Рассказала, что сравнивала лицо и почерк. Подлинность всех исторических дат установить сама пока не могла.

Антон вернул телефон: для проверки возраста нужны документы с понятным происхождением. Сходства на снимках не хватало, чтобы верить каждой дедовой фразе.

Приступ седьмого сентября записали отдельно от уведомления Веры, как и вход во двор. Я проверила время по телефону.

На листе стало видно, где есть подтверждение, а где приходится опираться на рассказ. Руку осматривал врач. О многовековой жизни и передаче свойства говорил дед.

Антон спросил, собираюсь ли я возвращать свойство ему. Я посмотрела на руку. С ней можно было снова работать, и мысль о том, что травма зажила так быстро, всё ещё радовала. Удерживать бумагу было привычнее, чем обсуждать, сколько лет останется моему телу.

— Я хочу, чтобы меня перестали вызывать так, как вчера. Что делать с самим даром, ещё не знаю.

Антон кивнул и оставил вопрос открытым. Не сказал, что нужно сначала вернуть книгу, чтобы он мог помочь. Мне хотелось остаться в кабинете ещё ненадолго, хотя приём уже подходил к концу.

Я рассказала о Лидии. Она записала прибытие и объяснила, когда ограничение прекращается. Во время разговора с Верой продолжала принимать бумаги, а потом внесла мой запрос об условиях. Я спросила, можно ли обсудить с ней вчерашний приступ вместе.

Антон сказал, что сначала спросит её разрешения. Он знал, как с ней связаться, но подробностей пока не объяснил.

Мы договорились, что ей можно сообщить о моей руке и вчерашнем вызове. Про инсценированное прощание рассказывать я не хотела. Антон уточнил границы ещё раз, затем вышел из кабинета позвонить.

Пока ждала, я убрала договор обратно в папку. На листе с последовательностью остались даты, которые можно было показать другому человеку, не пересказывая всю семью. Я сфотографировала его и положила рядом с медицинскими записями.

Антон вернулся и сказал, что Лидия согласилась поговорить. Она разрешила передать мне свой номер, а также сообщить, что раньше обращалась в этот центр. При её наблюдении тоже возникали особенности, которые требовали объяснения. Обсуждать её медицинские записи он не предложил.

Сохранила номер. Получалось, Антон сталкивался с чем-то похожим раньше, но всё равно не обещал найти ответ по одной книге. Мне нравилось, что он готов разбираться, хотя знает не всё.

Перед уходом мы согласовали ближайшее наблюдение. Записала время исследования и спросила, брать ли книгу снова. Антон ответил, что для осмотра нужны прежде всего записи о самочувствии, а фотографию семейной страницы мы уже сохранили с моего разрешения.