Трудяги моря

I

Человеческое тело вполне можно рассматривать как простой симулякр, но оно скрывает нашу реальность, затемняет наш свет и расширяет тень, в которой мы живем. Душа — это реальность нашего существования. Строго говоря, человеческий облик — это маска. Истинный человек — это тот, кто существует под маской того, что называется человеком. Если бы можно было приблизиться к этому существу, которое существует под прикрытием внешней иллюзии, которую мы называем плотью, было бы сделано не одно странное открытие. Вульгарная ошибка состоит в том, чтобы принять внешнюю оболочку за живой дух. Вон та девушка, например, если бы мы могли увидеть её такой, какая она есть на самом деле, не могла бы она принять облик какой-нибудь небесной птицы?

Птица, превратившаяся в юную девушку, — что может быть прекраснее? Представьте её у себя дома и назовите «Дрюшетка». Восхитительное создание! Так и хочется сказать: «Доброе утро, мадемуазель Щеголиха». Крылья невидимы, но щебетание всё равно можно услышать. Иногда она поёт чистую, громкую песню. В своём детском лепете это существо, возможно, и уступает другим, но в своей песне оно настолько превосходит человечество, что просто диву даёшься! Когда наступает пора женственности, этот ангел улетает, но иногда возвращается, возвращая малышку матери. Между тем, та, кому в один прекрасный день предстоит стать матерью, ещё долго остается ребёнком; девочка становится девственницей, свежей и радостной, как жаворонок. Наблюдая за её движениями, мы чувствуем, как хорошо, что она не улетела. Милая знакомая спутница перемещается по дому по своей собственной воле; порхает с ветки на ветку или, скорее, из комнаты в комнату; ходит взад и вперёд; приближается и удаляется; расправляет крылья или, скорее, расчесывает волосы и издает всевозможные нежные звуки — бормотание, выражающее невыразимый восторг для некоторых ушей. Она задает вопрос, и ей отвечают; её спрашивают о чем-то в ответ, и она щебечет в ответ.

С ней приятно поболтать, когда устаешь от серьёзных разговоров, потому что в этом создании есть что-то от ее небесной стихии. Она — как бы золотая нить, вплетённая в твои мрачные мысли; ты чувствуешь себя почти благодарным ей за то, что она по доброте своей не стала невидимой, когда ей было бы так легко стать даже неосязаемой; ибо прекрасное необходимо в жизни. В этом мире нет более важной функции, чем быть очаровательной. Лесная поляна была бы неполной без колибри. Дарить радость окружающим, излучать счастье, проливать свет на мрачные дни, быть золотой нитью нашей судьбы и самим духом благодати и гармонии — разве это не служение? Разве красота не приносит нам пользы даже тем простым фактом, что мы красивы? То тут, то там мы встречаем тех, кто обладает волшебной силой очаровывать всё вокруг себя; иногда она сама не осознает этого магического влияния, которое, однако, по этой причине становится только более действенным. Её присутствие озаряет дом; её приближение подобно радостному теплу; она проходит мимо, и мы довольны; она остаётся на некоторое время, и мы счастливы. Видеть её — значит жить: она — Полярное Сияние с человеческим лицом. Ей не нужно делать ничего большего, кроме как просто быть: она превращает свой дом в Эдем; от неё веет Раем; и она заражает этим наслаждением всем, не испытывая при этом никаких проблем, кроме как существовать рядом с ними. Разве это не божественно — заслужить улыбку, которая, неизвестно каким образом, способна облегчить тяжесть той огромной цепи, которую все живые люди, как единое целое, тащат за собой? Дерюшетт обладала такой улыбкой: мы можем даже сказать, что этой улыбкой была сама Дерюшетта.

Есть одна вещь, которая больше похожа на нас самих, чем даже наше лицо, — это выражение нашего лица. Но есть ещё одна вещь, которая больше похожа на нас, чем это, и это наша улыбка. Улыбка Дерюшетт была просто божественной улыбкой. Есть что-то особенно привлекательное в беге на Джерси и Гернси. Женщины, особенно молодые, отличаются чистой и изысканной красотой. В их цвете лица сочетаются саксонская белизна и вошедший в поговорку норманнский румянец — розовые щёки и голубые глаза; но глазам не хватает блеска. Английское воспитание притупляет их. Их влажные взгляды станут неотразимыми, как только будет найден секрет придания им той глубины, которая составляет славу парижанок. К счастью, англичанки еще не совсем превратились в парижанок. Дерюшетт не была парижанкой; и все же она определенно не была гернесийкой. Летьерри воспитал ее аккуратной, утонченной и хорошенькой; такой она и была. Временами у Дерюшетты появлялся чарующий вид, а в глазах проскакивало сумасшедшее озорство, впрочем, совершенно непроизвольное. Возможно, она едва ли понимала значение слова «любовь», но всё же, руководствуясь древним инстинктом, невольно заманивала в свои сети окружающих. Но все это в ней было невинно. Она никогда не думала о замужестве.

У Дерюшетты были самые красивые маленькие ручки в мире и такие же маленькие ножки. Во всем её облике царили нежность и доброта; её семьей и состоянием был её дядя Месс Летьерри; её занятием была только досуг; её достижениями было знание нескольких песенок; ее интеллектуальные способности проявлялись в её простой невинности; она обладала грациозным спокойствием вест-индской женщины, временами к нему примешивались легкомыслие и живость, дразнящая игривость ребёнка, но в то же время и нотка меланхолии ей была не чужда. Её платье было несколько простоватым и, как это свойственно её стране, одновременно элегантным, хотя и не соответствовало моде больших городов, потому что она носила цветы в своей шляпке круглый год. Добавьте ко всему этому открытый лоб, гибкую и изящную шею, каштановые волосы, светлую кожу, слегка покрытую веснушками от пребывания на Солнце, рот, несколько крупный, но чётко очерченный, на котором время от времени появляется опасная улыбка. Такой была Дерюшетт.

Иногда вечером, вскоре после захода Солнца, в тот момент, когда сумерки неба сливаются с сумерками моря, а сумерки окутывают волны таинственным трепетом, люди, входя в гавань Святого Сампсона, видели на тёмных волнах странное, неопределенное явление. чудовищную фигуру, которая пыхтела и выдувала воздух; ужасная машина, ревевшая, как дикий зверь, и дымившая, как вулкан; нечто вроде гидры, пенящейся среди волн и оставляющей за собой плотное облако, когда оно неслось к городу, страшно хлопая плавниками и изрыгая из горла четвертое пламя. Это был пароход «Дюранд».

II

В 1822 году пароход был поразительной новинкой в водах Ла-Манша. Долгое время всё побережье Нормандии пребывало в диком восторге от него. В наши дни десять или дюжина паровых судов, пересекающих линию горизонта, едва ли привлекут внимание праздношатающихся на берегу. Самое большее, некоторые люди, в чьи интересы или по роду занятий входит обращать внимание на такие вещи, заметят в пароходном дыму признаки того, используется ли валлийский или ньюкаслский уголь. Пароходы проходят мимо, и это всё.

«Добро пожаловать», если возвращаешься домой; и «приятного путешествия», если отправляешься за границу. В первой четверти нынешнего столетия люди не притерпелись к этим замечательным изобретениям, а жители Нормандских островов без особой симпатии относились к новым и странным машинам и их длинным клубам дыма. В этом пуританском архипелаге, где английская королева подверглась порицанию за нарушение Священного Писания, за использование хлороформа во время своих обрядов, первое появившееся паровое судно получило название «Лодка Дьявола». В глазах этих достойных рыбаков, когда-то католиков, а ныне кальвинистов, но, как всегда, фанатикам представлялось, что это мехиника, упавшая из ада, и теперь каким-то фантастическим образом удерживается на плаву. Местный проповедник выбрал для своей речи вопрос о том, «Имеет ли человек право заставлять огонь и воду действовать сообща, когда Бог разделил их. Разве этот зверь, состоящий из железа и огня, не был похож на Левиафана? Не было ли это попыткой снова привнести хаос во Вселенную?»

Это не единственный случай, когда прогресс цивилизации был заклеймён как возвращение к хаосу.

«Безумная идея, грубое заблуждение, абсурд!» Таков был вердикт Академии наук, когда в начале нынешнего столетия Наполеон обратился к ней за консультацией по поводу пароходов. Бедных рыбаков Сент-Сампсона можно извинить за то, что они в научных вопросах ничуть не мудрее парижских математиков; а в вопросах религии такой маленький остров, как Гернси, не обязан оказаться более просвещённым, чем такой огромный континент, как Америка.

В 1807 году, когда первый фултонский пароход под командованием Ливингстона, оснащённый одним из двигателей Уатта, присланный из Англии, и управляемый, помимо своей обычной команды, только двумя французами, Андре Мишо и ещё одним, совершил свое первое плавание из Нью-Йорка в Олбани, случилось так, что он отплыл 17 августа. Методисты обратили внимание на этот важный факт, и в бесчисленных церквях было слышно, как проповедники проклинают машину и заявляют, что это число 17 — не что иное, как сумма десяти рогов и семи голов зверя Апокалипсиса. В Америке они призывали против пароходов зверя из книги Откровения, в Европе — рептилию из книги Бытия. В этом и заключалась единственная и очень простая разница между двумя подходами.

Итак, учёные отвергли идею парохода как невозможную; священники предали пароходы анафеме, как нечестивых уродов. Наука осудила их, а религия приговорила к вечной погибели. Фултон был новым воплощением Люцифера. Простые люди на побережье и в деревнях укрепились в своих предрассудках из-за беспокойства, которое они испытывали при виде диковинного зрелища. Религиозный взгляд на пароходы можно резюмировать следующим образом: Вода и Огонь были разведены при сотворении Мира. Этот развод был предписан самим Богом. Человек не имеет права соединять то, что разделил его Создатель; воссоединять то, что он разъединил. Мнение крестьян было простым: «Мне не нравится, как это выглядит». Пожалуй, в тот ранний период не нашлось бы никого, кроме Месса Летьерри, достаточно смелого, чтобы мечтать о таком предприятии, как постройка парового судна, курсирующего между Гернси и Сен-Мало. Он один, как независимый мыслитель, был способен выдвинуть такую идею или, как опытный моряк, осуществить её. Вероятно, французская часть его натуры породила эту идею; английская приправа придала энергии для её воплощения. Как и когда это произошло, мы собираемся сообщить читателю.

III

Примерно за сорок лет до того, с чего начинается наше повествование, в пригороде Парижа, недалеко от городской стены, между Фоссе-о-Лу и Томб-Иссуар, стоял дом с сомнительной репутацией. Это было одинокое, полуразрушенное здание, очевидно, служившее при случае местом для совершения разных тёмных делишек. Здесь жил со своей женой и ребёнком городской разбойник, человек, который был клерком у адвоката, практиковавшего в Шатле, — несколько позже он стал фигурировать в Суде присяжных; фамилия этой семьи была Рантен. На комоде красного дерева в старом доме стояли две фарфоровые чашки, украшенные цветами, на одной из которых золотыми буквами было написано: «На память о дружбе», на другой — «В знак уважения». В этом убогом доме ребёнок жил в атмосфере порока. Поскольку отец и мать принадлежали к низшим слоям среднего класса, мальчик научился читать, и они воспитывали его соответствующим образом.

Мать, бледная и одетая почти в лохмотья, механически давала «наставления», как она это называла, малышке, и было слышно, как она произносит по буквам несколько слов, и прерывала урок, чтобы сопровождать своего мужа в какой-нибудь преступной вылазке или зарабатывать проституцией. Между тем книга оставалась открытой на столе, как она её и оставила, а мальчик сидел рядом с ней, по-своему размышляя. Отец и мать, обнаруженные однажды на одном из своих преступных предприятий, внезапно растворились в той неизвестности, в которой уголовное законодательство окутывает и упауовывает осужденных преступников. Ребёнок тоже исчез. Летьери, скитаясь по свету, однажды наткнулся на такого же авантюриста, как и он сам; выручил его из какой-то передряги; оказал ему любезную услугу и, по-видимому, был вознагражден благодарностью. Незнакомец ему понравился, он подобрал его и привёз на Гернси, где, убедившись, что тот способен освоить обязанности моряка на борту каботажного судна, взял его в компаньоны. Этим незнакомцем был маленький Рантейн, который теперь стал взрослым. У Рантейна, как и у Летьерри, была бычья шея, широкие плечи, пригодные для ношения тяжестей, и поясница, как у фарнезского Геркулеса.

У них с Летьерри было поразительное внешнее сходство: однако Рантейн был выше ростом. Люди, которые видели их сзади, когда они шли бок о бок вдоль порта, восклицали: «Да это два брата». Когда они смотрели им в лицо, впечатление было иным: все, что было открытым в лице Летьерри, было сдержанным и осторожным в лице Рантейна. Рантейн был искусным фехтовальщиком, играл на губной гармошке, мог сбить свечу пистолетной пулей с двадцати шагов, мог нанести сокрушительный удар кулаком, декламировать стихи из «Генриады» Вольтера и толковать сны; он знал наизусть про Гробницы Сен-Дени, автора Тренея. Иногда он говорил о том, что у него были отношения с султаном Калькуты, «которого португальцы называют Заморином». Если бы кто-нибудь увидел маленькую записную книжку, которую он всегда носил с собой, то нашел бы записи такого рода: «В Лионе, в трещине стены одной из камер тюрьмы Святого Иосифа, папка». Он всегда говорил с серьезным видом; он называл себя сыном шевалье де Сен-Луи. Его бельё было самого разного покроя и помечено разными инициалами. Никто и никогда не был так щепетилен в вопросах чести, как он; однажды он сражался на дуэли и убил своего противника. Мать хорошенькой актрисы не могла бы более зорко следить за оскорблениями. Он мог бы стать олицетворением утонченности, скрывающейся под маской огромной силы. Это была сила его кулака, примененного однажды на ярмарке любовницы де Моро, которая изначально приглянулась Летьерри. Никто на Гернси ничего не знал о его приключениях. Они были разнообразными.

Если бы в великом театре судьбы был специальный гардероб, Рантену следовало бы первым делом надеть костюм арлекина. Он пожил и повидал мир. Он перебрал множество возможных профессий и качеств: был поваром на Мадагаскаре, дрессировщиком птиц в Гонолулу, религиозным журналистом на Галапагосских островах, поэтом в Умравутти, свободным человеком на Гаити. В этом последнем образе он произнёс в Гранд-Гоаве надгробную речь, фрагмент которой сохранился в местных газетах: «Прощай, благородный дух. На лазурном своде небес, куда ты сейчас направляешь свой полет, ты, без сомнения, встретишься с добрым аббатом Леандром Крамо из Литтл-Гоава. Скажи ему, что благодаря десяти годам славных усилий ты завершил строительство церкви Анса-а-Во. Прощай! Прощай, выдающийся гений, образцовый каменщик!»

Его масонская маска не помешала ему, как мы видим, носить немного римско-католической прикид. Первый привлёк на свою сторону сторонников прогресса, а второй — сторонников порядка и стабильности. Он объявил себя белым чистой воды и ненавидел негров, хотя, несмотря на всё это, он, несомненно, был поклонником императора Сулука. В 1815 году в Бордо вспышка его роялистского энтузиазма проявилась в виде огромного белого пера на его шляпе. Его жизнь была чередой затмений — появлений, исчезновений и перерождений в стоиле древних индийских магов и фокусников. Он был чем-то вроде вращающегося маяка на берегах скампдома. Он немного знал турецкий: вместо «гильотинирован» говорил «небуазе». Он был рабом в Триполи, в доме талеба, и выучил турецкий язык при помощи железной палки надсмотрщика. Его работа заключалась в том, что по вечерам он стоял у дверей мечети и читал верующим вслух Коран, написанный на деревянных дощечках или кусках верблюжьей кожи. Не исключено, что он был отступником. Он был способен на всё и даже на кое-что похуже.

У него была привычка громко смеяться и в то же время хмурить брови. Он знал, что этим трюком он ставит в тупик любого. Он часто говорил: «В политике я уважаю только людей, недоступных влиянию», или «Я за порядочность и хорошую мораль», или «Пирамиду нужно восстановить на её основании». Его манеры были скорее весёлыми и сердечными, чем угрюмыми или скучными. Движение его губ всегда противоречило смыслу его слов. Ноздри у него были как-то странно раздуты. В уголках глаз у него была небольшая сеть морщинок, в которых, казалось, собирались все тёмные мысли мира. Только здесь можно было досконально изучить тайну его физиономии. Его плоская ступня напоминала коготь стервятника. Его череп был низким в верхней части и широк на висках. Его уродливое ухо, заросшее волосами, казалось, говорило: «Остерегайся в этой пещере разговаривать и заигрывать с животным».

В один прекрасный день Рантейн внезапно пропал с Гернси. Партнёр Летьерри скрылся, оставив казну торгового товарищества пустой. В этой казне, несомненно, было немного денег Рантейна, но были также пятьдесят тысяч франков, принадлежавших Летьерри. За сорок лет усердной и добросовестной работы плотником на каботажном судне Летьери скопил сто тысяч франков. Рантен украл у него половину. Наполовину разорённый, Летьери не пал духом, а сразу же начал думать, как исправить свое несчастье. Мужественный человек может потерпеть крах в богатстве, но не в духе. Как раз в это время люди начали поговаривать о новом типе судов, приводимых в движение паровыми двигателями. У Летьери возникла идея опробовать изобретение Фултона, о котором так много спорили, и с помощью одной из таких брандеров соединить Нормандские острова с побережьем Франции. Он вложил в эту идею всё, что у него было; он потратил на это все свои сбережения. Таким образом, через шесть месяцев после бегства Рантена изумлённые жители Сент-Луиса были шокированы. Сэмпсон увидел, как из порта выходит судно, извергающее огромные клубы дыма, похожее на корабль, охваченный пожаром в море. Это было первое паровое судно, прошедшее Ла-Манш. Это судно, которому люди из-за своей нелюбви и презрения к новизне сразу же дали прозвище «Галера Летьерри». Тут же было объявлено расписание для поддержания постоянного сообщения между Гернси и Сен-Мало.

IV

Нетрудно догадаться, что поначалу новое предприятие не слишком процветало. Владельцы катеров, курсирующих между островом Гернси и побережьем Франции, громко возмущались. Они осудили это посягательство на Священное Писание и их монополию. Церкви тоже подключились к общему лаю и начали метать ектиньи. Один преподобный джентльмен по имени Элиаху заклеймил новое паровое судно как «атеистическую конфузию», а парусник был объявлен единственным православным судном. Люди видели рога дьявола среди зверей, которых огнедышащий корабль возил взад и вперёд. Эта буря протеста продолжалась довольно долго. В конце концов, однако, стало ясно, что эти животные прибывали менее уставшими и продавались лучше, так что их мясо было превосходнее; что пассажиры подвергались меньшему риску на море; что этот способ передвижения был менее затратным, более коротким и надёжным; что они отправлялись в путь и в назначенное время прибывали на место, что партии рыбы, доставляемые быстрее, чем раньше, оказываются на рынке более свежими, и что теперь на французских рынках можно найти в продаже излишки крупной рыбы, столь распространенной на Гернси.