- -
- 100%
- +
Масло, полученное от знаменитых гернсейских коров, делало плавание на «Дьявольской Лодке» более быстрым, чем на старых парусных судах, и при этом ничуть не теряло своего хорошего качества, так что Динан в Бретани, а также Сен-Брие и Ренн стали его покупать. Короче говоря, благодаря тому, что они называли «Галерой Летьерри», люди теперь наслаждались безопасными путешествиями, регулярным общением, быстрыми и лёгкими переездами туда и обратно, увеличением оборота, расширением рынков и коммерции, и, наконец, стало почитаться необходимым покровительствовать этому «Дьяволу». Это была Дьявольская Посуцдина», которая противоречила Священному Писанию и принесла богатство на остров. Некоторые смельчаки даже заходили так далеко, что выражали по этому поводу своё удовлетворение. Сьер Ландуа, регистратор, наконец дал свое одобрение судну — несомненный признак беспристрастности с его стороны, поскольку ему совершенно не нравился Летьерри. Ведь, во-первых, Летьерри имел право на титул «Месс», в то время как Ландойс был просто «сьер Ландойс».
Тогда, хотя Ландойс и был регистратором в Сент-Питер-Порте, он был прихожанином Сент-Сэмпсона. Так вот, во всем приходе, кроме них, не было ни одного человека, свободного от предрассудков. Поэтому казалось, что этого недостаточно, чтобы позволить себе испытывать неприязнь друг к другу. Пословица гласит, что люди одной профессии редко сходятся во мнениях. Однако у сьера Ландоя хватило честности поддержать «пароход». За Ландоем последовали другие. Мало-помалу эти факты множились. Волна общественного мнения подобен приливу. Время, а также постоянный и растущий успех предприятия, свидетельствующий о реальной оказанной услуге и улучшении общего благосостояния, постепенно обратили людей в новую веру; и наконец настал день, когда все, за исключением нескольких мудрецов, наперебой восхищались «Галерой Летьерри».
В наши дни она, вероятно, вызвал бы меньше восхищения. Этот пароход, построенный сорок лет назад, несомненно, вызвал бы улыбку у наших современных судостроителей, поскольку это чудо имело неправильную форму; было неуклюжим и немощным. Расстояние между современными большими атлантическими паровыми судами и лодками с колёсно-весельными механизмами, на которых Дени Папен плавал по Фульде в 1707 году, не больше, чем между трёхпалубными судами, такими как «Монтебелло», длиной 200 футов, с грот-реем 115 футов и грузоподъемностью 100 тонн. 3000 тонн, 1100 человек, 120 орудий, 10 000 пушечных ядер и 160 упаковок канистр, извергающих при каждом бортовом залпе в бою 3300 фунтов железа и развевающихся по ветру при движении 5600 квадратных метров парусины, и старая датская галера II века., обнаруженная и полная каменных топориков, луков и дубинок, они валялись в грязи на морском берегу в Вестер-Сатрупе и потом перекочевали и хранились в отеле «Де Вилль» во Фленсбурге.
Ровно сто лет — с 1707 по 1807 год — отделяют первую вёсельную лодку Папена от первого парохода Фултона. «Камбуз Летьери», несомненно, был большим шагом вперёд по сравнению с этими двумя черновыми набросками, но сам по себе это был всего лишь набросок. Несмотря на всё это, это был шедевр в своем роде. Каждое научное открытие в зародыше представляет собой этот двойной аспект — чудовище в зародыше и чудо в итоге. В «ЛОДКЕ ДЬЯВОЛА»
На «Галере Летьерри» не было мачт для обеспечения плавучести; этот факт не являлся недостатком, это действительно один из законов кораблестроения. Кроме того, движущей силой судна был пар, и паруса были лишь дополнением, вероятно, на случай выхода из строя котла. Кроме того, колёсный пароход почти не чувствителен к парусам. Новое паровое судно было слишком коротким, круглобоким и коренастым. У него была слишком большая носовая часть и невероятная ширина корпуса. Смелость изобретателей ещё не дошла до того, чтобы сделать паровое судно лёгким; лодка Летьерри обладала некоторыми недостатками голландского шлюпа Жильята. Она разгонялась очень слабо, но хорошо и ровно шла по курсу. Её боксы для гребли были слишком высокими. Для её длины у нее была слишком большая перекладина. Массивное оборудование загромождало судно, и, чтобы оно могло перевозить тяжелые грузы, его конструкторы подняли фальшборты на необычную высоту, придав судну дефекты старых семидесятичетырехместных лодок, некачественной модели, которую приходилось урезать, чтобы сделать по-настоящему мореходной, или годной для участия в боевых действиях.
Из — за небольшого размера она должна была быстро поворачивать — время, затрачиваемое на маневр такого рода, пропорционально длине судна, — но её вес лишал её преимущества в виде небольшого роста. Его мидель-шпангоут был слишком широк, что замедляло ход; сопротивление моря было пропорционально наибольшему сечению ниже ватерлинии и квадрату скорости. Нос судна был вертикальным, что в наши дни не считалось бы недостатком, но в то время эта часть конструкции неизменно была наклонена под углом в сорок пять градусов. Все изогнутые линии корпуса хорошо сочетались друг с другом, но его длины было недостаточно для наклонного плавания или для того, чтобы он лежал параллельно вытесненной воде, которую всегда следовало отбрасывать вбок. В плохую погоду она набирала слишком много воды, иногда в нос, иногда в корму, что свидетельствовало о неправильном расположении центра тяжести. Из-за веса двигателя груз смещался, так что центр тяжести часто оказывался за кормой грот-мачты, и тогда приходилось прибегать к помощи пара, поскольку в такие моменты грот-парус приходилось сворачивать, так как это только приводило к перекосу судна.
Если судно находилось близко к ветру, требовалось очень осторожное маневрирование. В качестве руля использовался старомодный поперечный руль, а не колёсный, как в наше время. К шлюпбалкам были подвешены два ялика, эдакий «тет-а-тет». На судне было четыре якоря: шкотный, второй, или рабочий, и два боковых. Эти четыре якоря, подвешенные на цепях, приводились в движение, в зависимости от обстоятельств, большим шпилем на корме или маленьким шпилем на носу. В то время насосный брашпиль еще не заменил старого ручного шпиля. Имея только два боковых якоря, один по правому борту, а другой по левому борту, судно не могло удобно двигаться при определённых ветрах, хотя в такие моменты оно могло помочь себе вторым якорем. Её буи были обычными и сконструированы таким образом, что выдерживали вес буксировочных канатов, не погружаясь в воду. Катер был удобного размера, пригодный для использования во всех случаях необходимости, и мог поднимать основной якорь. Новизна этого судна заключалась в том, что оно было снабжено цепями, что, однако, никоим образом не снижало подвижности бегучего такелажа или прочности стоячего. Мачты, реи и прочее, хотя и не отличались первоклассным качеством, были в полном порядке, а такелаж на верхушке мачты был не очень заметен. Рёбра были прочными, но грубыми, так как для работы на пару требовалось меньше дерева, чем для паруса.
Скорость судна составляла шесть узлов в час. В штиль всё шло хорошо. Если принять её такой, какой она была, то «Галера Летьерри» была хорошим морским судном, но люди чувствовали, что в моменты опасности, связанной с рифами или водяными смерчами, ею будет трудно управлять. К несчастью, из-за своего телосложения она раскачивалась на волнах с постоянным скрипом, похожим на скрип новой обуви. Это было, прежде всего, торговое судно, и, как и все корабли, построенные скорее для торговли, чем для военных действий, оно было построено исключительно с расчётом на перевозку пассажиров. На нем было мало пассажиров. Перевозка скота затрудняла погрузку других грузов и была весьма своеобразной. В то время суда перевозили волов в трюме, что усложняло задачу. В настоящее время они размещены на передней палубе. Вёсла на «Дьявольской Лодке» Летьерри были выкрашены в белый цвет, корпус, вплоть до ватерлинии, — в красный, а всё остальное судно — в чёрный, в соответствии с несколько уродливой модой этого столетия. Порожнее судно набирало семь футов воды, а с грузом — четырнадцать.
Что касается двигателя, то он обладал значительной мощностью. Если говорить точно, то его мощность равнялась мощности одной лошади на каждые три тонны груза, что почти равно мощности буксира. Лопасти были расположены удобно, немного впереди центра тяжести судна. Максимальное давление в двигателе составляло две атмосферы. Он потреблял много угля, хотя и был сконструирован по принципу конденсации и расширения. У него не было маховика из-за неустойчивости точки опоры, но тогда, как и сейчас, это компенсировалось двумя кривошипами на концах вращающегося вала, расположенными таким образом, что один всегда находился под прямым углом, в то время как другой находился в мертвой точке. Всё это покоилось на одном листе чугуна, так что даже в случае каких-либо серьезных повреждений никакие удары волн не могли нарушить его равновесия, и даже если корпус был повреждён, двигатель оставался целым. Для придания ещё большей прочности механизму шатун был установлен рядом с паровыми цилиндрами, так что центр колебаний рабочей балки был перенесён из середины в конец. С тех пор были изобретены колебательные цилиндры, которые устранили необходимость в шатунах, но в те времена размещение шатуна рядом с цилиндром считалось триумфом инженерной мысли. Котёл состоял из секций и был оснащен насосом для подачи соленой воды. Колеса были очень большими, что уменьшало потерю мощности; дымовая труба была высокой, что увеличивало тягу. С другой стороны, из-за размера колес они были подвержены воздействию волн, а из-за высоты дымовой трубы — порывам ветра.
Деревянные гребные поплавки, железные скобы, выступы из чугуна — такими были колеса, которые, будучи хорошо сконструированными, могли, как это ни странно, в любоймомент развалиться на части. Три поплавка всегда находились под водой. Скорость движения центральной части поплавков лишь на одну шестую превышала скорость самого судна; это был главный недостаток сатанинских колёс. Кроме того, кривошипы были слишком длинными, а золотниковый клапан вызывал слишком сильное трение при подаче пара в цилиндр. Для того времени двигатель казался и действительно был замечательным. Его сконструировали во Франции, на заводе в Берси. Месс Летьери в общих чертах обрисовал его: инженер, который сконструировал его в соответствии со своей схемой, был уже мёртв, так что двигатель был уникальным и, вероятно, не подлежал замене. Конструктор был еще жив, но инженера больше не было. Двигатель обошёлся в сорок тысяч франков.
Летьерри собственноручно построил «Лодку Дьявола» на больших крытых стапелях рядом с первой башней между портами Святого Петра и Святого Сампсона. Он ездил в Бреме за деревом. Всё его мастерство корабельного мастера было потрачено на эту постройку; его изобретательность проявилась в досках, швы которых были прямыми и ровными и покрыты сарангусти, индийской мастикой, которая лучше смолы. Обшивка была хорошо обработана. Чтобы исправить округлость корпуса, Летьерри установил гик на бушприте, что позволило ему добавить к обычному фальшфейеру. В день спуска на воду он громко воскликнул: «Наконец-то я на плаву!»
Как читатель уже узнал, первые футы судно прошло успешно. То ли случайно, то ли намеренно, судно было спущено на воду 14 июля, в годовщину взятия Бастилии. В тот день, стоя на мостике между двумя весельными шлюпками, Летьерри посмотрел на море и воскликнул:
«Теперь твоя очередь! Парижане взяли Бастилию, теперь наука покоряет море».
Лодка Летьери раз в неделю совершала рейс из Гернси в Сен-Мало. Она отправлялась в путь утром во вторник и возвращалась вечером в пятницу, как раз к открытию субботнего рынка. Это было более мощное судно, чем любой из самых больших каботажных шлюпов на всём архипелаге, и, поскольку его вместимость была пропорциональна его размерам, один из его рейсов равнялся четырём рейсам обычного судна того же типа; следовательно, они были очень прибыльными. Репутация судна зависит от его грузоподъемности, а Летьери был замечательным грузоотправителем. Когда он больше не мог работать сам, он выучился на матроса. По истечении двух лет пароход приносил семьсот пятьдесят фунтов стерлингов в год, или восемнадцать тысяч франков. Фунт стерлингов на Гернси стоит всего двадцать четыре франка, в Англии — двадцать пять, а на Джерси — двадцать шесть. Эти различия не так незначительны, как кажутся: банки, во всяком случае, знают, как обратить их в свою пользу.
V
Компания «Дьявольская Лодка» процветала. Месс Летьери начал с нетерпением ждать того времени, когда к нему будут обращаться «месье». На Гернси люди не становятся «месье» сразу. Между простым человеком и джентльменом существует огромная пропасть, которую ещё нужно преодолеть. Начнём с того, что у вас есть простое имя, скажем, «Питер»; второй шаг — «Сосед Питер»; третий — «Отец Питер»; четвертый — «Сьер Питер»; пятый — «Месс Питер»; и затем мы достигаем вершины в виде «Месье Питер». Таким образом, эта ступень, восходящая от земли, поднимается на ещё большую высоту. Все высшие классы Англии давно присоединились к ней и продолжают её. Вот различные ступени, становящиеся все более и более величественными. Над месье, или «мистером», стоит «эсквайр»; над оруженосцем — рыцарь; над рыцарем, всё ещё возвышаясь, мы видим баронета, шотландского лэрда, барона, виконта, графа (называемого графом во Франции и ярлом в Норвегии), маркиз, герцог,
Принц королевской крови и Король: так, постепенно, мы поднимаемся от простого народа к среднему классу, от среднего класса к баронетству, от баронетства к пэрству, от пэрства к королевской власти. Благодаря своей изобретательности, изобретению пара, двигателей и «Дьявольской Лодки» Месс Летьери быстро стал важной персоной. При постройке своего судна он был вынужден занимать деньги. У него были долги в Бреме, у него были долги в Сен-Мало, но с каждым годом он уменьшал свои обязательства. Более того, он купил в кредит у самого входа в порт Сент-Сэмпсон красивый каменный дом, совершенно новый, расположенный между морем и садом. На углу этого дома было начертано название «Храбрецов». Его фасад составлял часть стены самого порта и был примечателен двойным рядом окон: на севере, рядом с небольшой оградой, усаженной цветами, и на юге, откуда открывался вид на океан. Таким образом, у него было два фасада: один был открыт буре и морю, а другой выходил в сад, полный роз. Эти два фасада, казалось, были созданы для двух разных обитателей дома — месса Летьерри и Дерюшетт. «Храбрецы» были популярны в Сент-Сампсоне, потому что месс Летьери в конце концов стал популярным человеком. Эта популярность была обусловлена отчасти его добродушием, преданностью и мужеством, отчасти количеством спасённых им жизней, а также в значительной степени его финансовым успехом и тем фактом, что он удостоил Сент-Сампсона чести быть портом отправления и прибытия нового парохода. Обнаружив, что «Дьявольская Лодка» пользуется несомненным успехом, столица Сент-Питер пожелала приобрести её для этого порта, но Летьерри твердо держался Сент-Сампсона. Это был его родной город.
«Именно там меня впервые столкнули в воду», — говаривал он; отсюда истекала ещё большая популярность среди местных жителей. Его положение мелкого землевладельца, платящего земельный налог, сделало его, как говорят на Гернси, необитаемым. Его выбрали дузениром. Бедный моряк поднялся на пять из шести ступеней социальной лестницы Гернсея; он достиг звания «месс»; он быстро приближался к званию «месье»; и кто мог предсказать, не поднимется ли он еще выше? кто бы мог подумать, что в один прекрасный день они не найдут в альманахе Гернси, под заголовком «Знать и Джентри», удивительную и великолепную надпись: «Летьери, эсквайр»? Но месс Летьерри по натуре был лишён тщеславия, или не осознавал этого, или, если и осознавал, то презирал его: сознание того, что он полезен, доставляло ему величайшее удовольствие; популярность волновала его меньше, чем необходимость в ней; у него было, как мы уже говорили, только две цели: Дюранда и Дерюшетт. Как бы то ни было, он принял участие в морской лотерее и выиграл главный приз. Этим главным призом была «Дюранда», уплывающая вмир преуспеяния во всей своей красе
VI
Создав свой пароход, Летьерри окрестил его: он назвал его «Durande» — «Ла Дюранда». Отныне мы не будем называть его никаким другим именем; мы также возьмём на себя смелость, несмотря на типографское употребление, не выделять курсивом это название Durande, что соответствует представлению о Месс Летьерри, в чьих глазах «Ла Дюранда» была почти живым человеком. Дюранда и Дерюшетт — это одно и то же имя. Дерюшетт — это уменьшительное от французского Durande. Это уменьшительное от французского Durande очень распространено во Франции. В этой стране имена святых содержат все эти уменьшительные значения, а также все их усилительные формы. Можно было бы предположить, что людей было несколько, когда на самом деле существовал только один человек. Такая система покровителей и патронесс под разными именами отнюдь не редкость. Лиз, Лизетт, Лайза, Элиза, Изабель, Лизбет, Бетси — все они просто Элизабет. Возможно, что Маху, Маклу, Мало и Маглуар — одна и та же святая, однако за это мы не ручаемся. Святая Дуранда — святая л'Ангумуа и Шаранты; является ли она православной по календарю — это вопрос для болландистов: православная она или нет, но она стала покровительницей многочисленных часовен. Именно тогда, когда Летьери был молодым моряком в Рошфоре, он познакомился с этой святой, вероятно, в лице какой-нибудь хорошенькой чарантезки, возможно, в образе гризетки с белыми ногтями. Святая по-видимому достаточно хорошо запомнилась ему, чтобы он мог дать название двум вещам, которые любил больше всего: «Дюранда» — пароходу, и «Дерюшетта» — девушке. Одной из них он приходился отцом, другой — дядей. Дерюшетта была дочерью умершего брата: она была сиротой, он удочерил её и заменил ей и отца, и мать. Дерюшетта была не только его племянницей, она была его крестницей; он держал её на руках у купели при крещении; это он выбрал ей святого покровителя, Дюранду, и ее христианское имя — Дерюшетта. Дерюшетта, как мы уже говорили, родилась в Сент-Питерс-Порте. Её имя было внесено в приходскую книгу в тот же день. Пока племянница была ребёнком, а дядя беден, никто не обращал внимания на то, что её называли Дерюшетт; но когда маленькая девочка стала мисс, а моряк — джентльменом, имя Дерюшетта потрясло общество Гернси. Непривычность звучания поразила всех. Люди спросили месса Летьерри: «Почему именно Дерюшетт?»
Он ответил: «В своем роде это очень хорошее имя».
Было предпринято несколько попыток уговорить его сменить имя, данное при крещении, но он не согласился. Однажды одна знатная дама из высшего общества в Сент-Луисе. Сэмпсон, жена богатого, отошедшего от дел кузнеца, сказала мессу Летьерри: «В будущем я назову вашу дочь Нэнси».
«Если в моде названия провинциальных городов, — сказал он, — почему бы не назвать их Лон-ле-Сольнье?»
Прекрасная дама не уступила в своем мнении и на следующий день сказала: «Мы твердо решили, что это не будет прорехой я нашла для вашей дочери прекрасное имя — Марианна». «Действительно, очень красивое имя, — ответил месс Летьерри, — состоящее из двух слов, которые означают „муж“ и „осел“».
Он крепко держался за Дерюшетту. Было бы ошибкой делать вывод из каламбура Летьерри, что он не хотел видеть свою племянницу замужем. Он, конечно, хотел, чтобы она вышла замуж, но по-своему: он хотел, чтобы у неё был муж по душе, по любви, муж, который бы много работал и у жены которого было бы мало проблем. Ему нравились грубые руки у мужчин и нежные у женщин. Чтобы Дерюшетта не испортила свои красивые ручки, он всегда воспитывал её как юную леди; он нанял ей учителя музыки, купил пианино, обзавёлся небольшой библиотекой и несколькими иголками и нитками в красивой корзиночке для рукоделия. Она и в самом деле чаще читала, чем вышивала; чаще играла, чем читала. Этого и хотел месс Летьерри. Он ждал от неё только обаяния. Он растил юную девушку, как цветок. Тот, кто изучал характер моряков, поймет это: грубые и суровые по натуре, они проявляют странную склонность к изяществу и деликатности. Чтобы воплотить в жизнь идею дяди, племянница должна была быть богатой; так действительно считал месс Летьери. С этой целью в плавание отправился его пароход. Миссия Дюранда состояла в том, чтобы обеспечить Дерюшетт приданым.
VII
Дерюшетта занимала самую красивую комнату в «Храбрецах». В ней было два окна, она была обставлена различными предметами из мягкого красного дерева, стояла кровать с четырьмя занавесками, зелёными и белыми, и выходила окнами в сад, а за ним — на высокий холм, на котором возвышался замок Вейл. Дом Жильята, Бю-де-ла-Рю, находился по другую сторону этого холма. В этой комнате у Дерюшетт были свои музыкальные инструменты и пианино; она аккомпанировала себе на инструменте, исполняя мелодию, которую предпочитала, — меланхоличную шотландскую мелодию из «Бонни Данди». В этой мелодии чувствуется сам дух ночи, но её голос был полон свежести рассвета. Контраст был необычным и приятным; люди говорили: «Мисс Дерюшетт сидит за своим пианино». Прохожие у подножия холма иногда останавливались перед стеной сада храбрецов, чтобы послушать этот нежный голос и жалобную песню. Дерюшетта была воплощением радости, когда ходила взад и вперёд по дому. Она приносила с собой вечную весну. Она была красива, но скорее прелестна, чем красива, и все же скорее грациозна, чем очаровательна. Она напоминала старым добрым лоцманам, друзьям месс Летьери, ту принцессу из песни, про которую поют солдаты и матросы, и которая была так прекрасна: «Что случилось с этим полком».
Месс Летьерри любил говорить: «У неё шевелюра, как корабельный канат». С младенчества она отличалась удивительной красотой. Знатоки подобных вещей испытывали серьёзные сомнения по поводу ее носа, но малышка, вероятно, решив быть хорошенькой, в конце концов удовлетворила их требованиям. Она выросла, не утратив красоты; её нос не стал ни слишком длинным, ни слишком коротким, а когда она выросла, критики признали её очаровательной. Она никогда не обращалась к своему дяде иначе, как «отец». Летьерри позволил ей немного поупражняться в садоводстве и даже в выполнении некоторых домашних обязанностей: она поливала свои грядки с розовыми мальвами, пурпурными наперстянками, многолетними флоксами и алыми травяными беннетами. Она хорошо использовала климат Гернси, столь благоприятный для цветов. Как и многие другие жители острова, она выращивала алоэ в открытом грунте, и, что еще труднее, ей удалось вырастить непальскую лапчатку.
Её маленький огород был обустроен с научной точки зрения, и она смогла вырастить на нем несколько видов редких овощей. Она посеяла голландскую цветную и брюссельскую капусту, которую проредила в июле, репу — в августе, эндивий — в сентябре, пастернак — осенью, а репчатый лук — на зиму. Месс Летьерри не вмешивался в это дело, если только она не слишком часто брала в руки лопату и грабли и не занималась более грубыми работами в саду. Он нанял для неё двух служанок, одну из которых звали Грейс, а другую — Дус, это любимые имена на Гернси. Грейс и Дус выполняли тяжёлую работу по дому и саду, и у них было исконное право иметь красные руки. Что касается месса Летьерри, то его комната представляла собой небольшое убежище с видом на гавань и сообщалась с большой нижней комнатой на первом этаже, в которой находилась дверь дома, возле которой сходились различные лестницы. В его комнате были гамак, хронометр и трубка, а также стол и стул. Потолок и все четыре стены были побелены. Прекрасная морская карта с надписью W. Фейдена, 5 на Чаринг-Кросс, географа Его Величества, представляющего Нормандские острова, был прибит гвоздями сбоку от двери, а слева, расправленный и закреплённый другими гвоздями, был прикреплен один из тех больших хлопчатобумажных носовых платков, на которых цветными буквами напечатаны обозначения всех стран в мире, имеющий по четырем углам штандарты Франции, России, Испании и Соединенных Штатов, а в центре — английский флаг. В определённых пределах Доус и Грейс были двумя преданными друг другу созданиями. Доус был достаточно добродушна, а Грейс, вероятно, была хороша собой. Доус не была замужем, и у неё был тайный «кавалер».
На Нормандских островах это слово распространено, как, впрочем, и сам факт. У двух девушек, которых считали служанками, было что-то креольское в характере, какая-то медлительность в движениях, что вполне соответствовало нормандскому духу, пронизывающему отношения слуги и хозяина на Нормандских островах. Грейс, кокетливая и привлекательная, всегда смотрела в будущее с нервным беспокойством. Это объяснялось тем, что у неё, как и у Дусе, был не только «галантный кавалер», но и, как утверждала любительница скандалов, муж — моряк, возвращения которого в один прекрасный день она боялась. Однако это нас не касается. В менее строгом и невинном доме Дус осталась бы служанкой, а Грейс стала бы субреткой. Опасные таланты Грейс были упущены такой чистой и доброй молодой хозяйкой, как Дерюшетт. В остальном интриги Дус и Грейс тщательно скрывались. Месс Летьерри ничего не знал о подобных вещах, и ни один намёк на них никогда не доходил до Дерюшетты. Нижняя комната на первом этаже, зал с большим камином, окружённый скамьями и столами, в прошлом веке служил местом встреч французских беженцев-протестантов. Единственным украшением голой каменной стены был лист пергамента в рамке из чёрного дерева, на котором были изображены некоторые благотворительные деяния великого Боссюэ, епископа Мо. Несколько бедных прихожан епархии этого знаменитого оратора по прозвищу «Орёл», преследуемые им во время отмены Нантского Эдикта и вынужденные искать убежища на Гернси, повесили эту картину на стену, чтобы сохранить память об этих фактах. Зритель, у которого хватило терпения разобрать неровный почерк, написанный выцветшими чернилами, мог бы прочесть следующие малоизвестные факты: — «29 октября 1685 года епископ Мо обратился к королю с призывом разрушить храмы Морсеф и Нантей» — «2 апреля 1686 года, арест Кочара, отца и сына, за их религиозные убеждения по просьбе месье епископа Мо. Взяты: Кохары отреклись от своих слов». — «28 октября 1699 года месье епископ Мо отправил в Мде. Поншартрен протест, в котором указал, что молодых леди по фамилии Шаланд и де Невиль, исповедующих реформатскую религию, необходимо поместить в Дом „новых католиков“ в Париже». — «7 июля 1703 года приказ короля был выполнен по просьбе месье епископа Мо за то, что он упрятал в сумасшедший дом Бодуэна и его жену, двух плохих католиков из Фублейна.»